Измена

Глава 5. Пепел и побег Намджун уехал на рассвете. Хосок организовал всё за сутки: небольшой домик в прибрежном посёлке, в трёх часах езды от Сеула. Никакой охраны — только старый кодовый замок на калитке и глухая тишина вокруг. Море, скалы, сосны. Место, где можно было дышать, не боясь наткнуться на объектив. Они выехали, когда небо только начинало сереть. Намджун сидел на пассажирском сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как городские кварталы сменяются промзонами, а промзоны — полями и перелесками. За всю дорогу он не проронил ни слова. Хосок понимал. Он включил тихую музыку и не лез с вопросами. Дом оказался именно таким, как нужно: одноэтажный, с панорамным окном на море, с камином и скрипучими деревянными полами. Никакого глянца, никакого лоска. Всё дышало простотой и покоем — двумя вещами, которых Намджун был лишён последние несколько недель. — Продукты в холодильнике, аптечка в ванной, — перечислял Хосок, занося сумку. — Связь здесь плохая, но вайфай есть. Я заблокировал твои аккаунты в соцсетях — не спрашивай, сам потом спасибо скажешь. — Спасибо, — тихо ответил Намджун. — Я серьёзно. Никаких новостей. Никаких комментариев. Ты выпадаешь из поля зрения на две недели. Потом посмотрим. Хосок уехал через час. Входная дверь закрылась, шорох шин затих, и Намджун остался один. Он стоял посреди гостиной и слушал тишину. Настоящую, глубокую, вязкую. Здесь не гудели машины, не трещали телефоны, не кричали заголовки. Только ветер гулял в соснах, да где-то вдалеке монотонно дышал прибой. Намджун опустился на пол прямо там, где стоял, привалился спиной к дивану и закрыл глаза. Он не знал, плакал он или просто дышал. Границы между этими состояниями давно стёрлись. --- Первые дни прошли как в тумане. Он много спал. Ел без аппетита. Выходил к морю и сидел на мокрых камнях, глядя, как серые волны разбиваются о берег. Иногда записывал что-то в блокнот — обрывки мыслей, строчки будущих песен, бессвязные слова. На пятый день он впервые за долгое время улыбнулся. Солнце наконец пробилось сквозь облака, море засияло синевой, и Намджун вдруг понял: он больше не чувствует того удушающего кома в горле. Боль никуда не ушла, но она как будто осела глубже, стала частью пейзажа. С ней можно было жить. На седьмой день он включил телефон. Хосок был прав — лучше было не смотреть. Но человеческая природа слаба. Намджун открыл почту и пробежался глазами по заголовкам писем. Спам, рабочие рассылки, ещё спам… и вдруг — сообщение, от которого его сердце пропустило удар. Отправитель: Ким Сокджин. Намджун уставился на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. Несколько секунд он боролся с собой, а потом всё-таки открыл. «Намджун-а. Я знаю, ты не хочешь меня слышать. Я знаю, что не имею права писать тебе. Но я не могу молчать. Я потерял всё. Контракты, репутацию, лицо. Но самое страшное — я потерял тебя. И только сейчас я понял, что это было единственное, что имело значение. Дай мне шанс всё объяснить. Пожалуйста. Я найду тебя где угодно». Он дочитал и аккуратно отложил телефон экраном вниз. Внутри не было ни радости, ни злорадства. Вообще ничего. Только глухое эхо от слов, которые когда-то могли бы его тронуть. Когда-то. Но не сейчас. --- Джин появился на восьмой день. Намджун возвращался с прогулки по берегу, когда заметил у калитки чужую машину. Тёмно-синий седан, припорошённый пылью просёлочных дорог. За рулём кто-то сидел, но двигатель был заглушён. Он остановился метрах в десяти. Сердце забилось быстрее, но ноги не дрогнули. Дверца машины открылась. Вышел Джин. Он выглядел ужасно. Осунувшийся, бледный, с тёмными кругами под глазами. Идеальная укладка исчезла — волосы были небрежно стянуты в низкий хвост. Одежда мятая, словно он ехал всю ночь. Никакого лоска. Никакой маски. — Намджун… — его голос сорвался на полуслове. Намджун не двинулся с места. — Как ты меня нашёл? — Хосок сказал, — Джин нервно облизнул губы. — Только не вини его. Я… я заставил. Сказал, что если он не даст адрес, я поеду искать по всему побережью. Намджун мысленно выругался. С Хосоком он поговорит позже. — Зачем ты здесь? Джин шагнул ближе. Его глаза покраснели — не то от усталости, не то от слёз. — Я хочу вернуться. Тишина. Ветер прошелестел в соснах. Чайка вскрикнула над морем. — Вернуться, — повторил Намджун ровным голосом, пробуя это слово на вкус. — Интересная формулировка. Как будто ты уезжал в командировку и просто задержался на пару дней. — Я знаю, что виноват, — Джин прижал руку к груди, словно давая клятву. — Я знаю, что разрушил всё. Но я готов на что угодно. Хочешь — я брошу карьеру. Хочешь — уеду с тобой куда скажешь. Я буду на коленях просить прощения. Я буду… — Стой. Одно слово — и Джин замолчал, будто наткнувшись на стену. Намджун медленно подошёл к калитке. Он не стал открывать её — так и стоял по ту сторону, отделённый от бывшего мужа ржавой металлической решёткой. Символичнее не придумаешь. — Ты хочешь вернуться, — начал Намджун, и его голос звучал глухо, безэмоционально, — потому что тебе плохо. Не потому что ты понял, что сделал мне больно. Не потому что ты раскаялся. А потому что скандал разорвал твою жизнь в клочья, и теперь ты ищешь спасательный круг. — Это не так! — Правда? — Намджун наклонил голову набок. — Тогда скажи мне: когда тебе было хорошо с ней, когда ты смеялся надо мной в её постели, когда ты обещал ей, что «скоро всё изменится», — ты думал обо мне? Ты скучал? Ты жалел? Джин открыл рот, но не издал ни звука. Его кадык дёрнулся. — Нет, — ответил за него Намджун. — Ты не думал. Ты был счастлив. Ты чувствовал себя живым. Я был лишь помехой, которую нужно было устранить. И теперь, когда всё рухнуло, ты прибежал не ко мне. Ты прибежал к тому, что осталось от нашего прошлого. Но прошлое, Джин, это пепел. Его не склеить. — Я люблю тебя, — прошептал Джин. Его голос дрожал. — Я всегда тебя любил. — Нет, — Намджун покачал головой. — Ты любил то, что я тебе давал. Уют. Тепло. Дом, в который можно вернуться после грязных приключений. Ты любил мою преданность. Мою слепоту. Ты не любил меня — ты любил себя в моих глазах. Он взялся за холодный металл калитки. — Я много думал здесь. На берегу. В тишине. И знаешь, что я понял? Ты никогда не был моим партнёром. Ты был моим проектом. Я вкладывал в тебя душу, как в песню, надеясь, что ты прозвучишь правильно. Но песня была фальшивой с самого начала. Просто я закрывал на это уши. Джин молчал. Слёзы текли по его щекам — настоящие, крупные. Он не вытирал их. — Я разрушен, — выдавил он. — У меня никого нет. — У меня тоже, — ответил Намджун. — Разница в том, что я учился жить с этим сам. А ты хочешь, чтобы я снова стал твоим костылём. Не стану. — Пожалуйста… — Джин шагнул вперёд и схватился за прутья решётки. Его побелевшие пальцы сжали металл. — Я сделаю что угодно. Намджун посмотрел на эти пальцы. Вспомнил, как они когда-то касались его лица, плеч, спины. Как он таял от этих прикосновений. Как верил каждому слову. — Тогда слушай, — сказал он тихо. — Это последнее, что ты от меня услышишь. Он наклонился ближе. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Джина. Глаза в глаза. — Я не прощаю тебя. Ни сейчас. Ни через год. Никогда. Ты не заслужил моего прощения, потому что ты ни разу не попросил его искренне. Ты плачешь не о нас — ты плачешь о себе. И я больше не хочу быть зрителем в этом театре. Спектакль окончен. Он развернулся и пошёл к дому. — Намджун! — крик Джина разорвал тишину. — Намджун, пожалуйста! Он не обернулся. — Я буду ждать! — голос бывшего мужа дрожал и срывался, эхом отдавась от сосен. — Я буду ждать тебя! Всегда! Намджун поднялся на крыльцо, открыл дверь и вошёл внутрь. Закрыл за собой замок. Прислонился спиной к деревянному косяку и медленно сполз вниз, на пол. Снаружи доносились рыдания Джина. Громкие, отчаянные, почти животные. Он кричал что-то, бил кулаками по калитке, умолял открыть. Намджун сидел на полу и смотрел в одну точку. Его губы чуть дрожали, но глаза оставались сухими. Через час кто-то завёл двигатель. Шины прошелестели по гравию. Звук затих вдали. Только тогда Намджун выдохнул — длинно, прерывисто, словно держал этот воздух в лёгких все последние недели. Он поднялся, подошёл к окну и распахнул его настежь. Солёный ветер ворвался в комнату, сметая пыль с подоконника. Закатное солнце заливало море расплавленным золотом. Он больше не чувствовал себя пеплом. Он чувствовал себя землёй. Выжженной, но живой. Готовой к тому, чтобы однажды на ней снова что-то выросло.