Измена

Глава 7. Новые берега Фестиваль гудел, как улей. Деревянные прилавки ломились от даров моря: горы креветок на льду, связки сушёных кальмаров, дымящиеся котлы с острым рыбным супом. Между рядами сновали дети с сахарной ватой, пожилые рыбаки чокались рисовым вином, а на эстраде у пирса настраивал инструменты местный джаз-бэнд. Намджун шёл сквозь толпу с лёгкостью, которой сам от себя не ожидал. Белая рубашка, закатанные рукава, солёный ветер в волосах — он чувствовал себя почти невидимым. Не знаменитым автором песен, не обманутым мужем, не фигурантом скандала. Просто человеком среди людей. Юна шла рядом, поправляя соломенную шляпу, и комментировала всё подряд: кто с кем спит в деревне, почему устрицы в этом году мелкие и как отличить настоящий крабовый паштет от подделки. — Ты здесь как летописец, — усмехнулся Намджун. — Я здесь как старая сплетница, — отмахнулась она. — Но сплетни — это тоже история. Просто не та, что попадает в учебники. Они купили по порции жареных мидий и устроились за шатким столиком у воды. Солнце уже село, и над морем зажглись первые звёзды. Гирлянды на набережной отражались в тёмной воде золотыми змейками. — Тебе идёт, — сказала Юна, кивая на его рубашку. — Спасибо. Я почти забыл, что умею носить не чёрное. — У тебя вообще был сложный период. Имеешь право. Намджун задумчиво помешал деревянной палочкой в бумажной тарелке. — Знаешь, что самое странное? Мне казалось, что когда я узнаю всю правду — станет хуже. Что я провалюсь в новую яму. А стало… — он помолчал, подбирая слово, — яснее. Как будто туман рассеялся. — Потому что больше не о чем гадать, — кивнула Юна. — Гадание выматывает сильнее правды. Правда — она просто есть. С ней можно работать. — Ты говоришь как психотерапевт. — Я кофейный бариста, — она улыбнулась. — У нас примерно одна квалификация. Намджун тихо засмеялся. Они сидели молча, слушая, как джаз-бэнд начинает новую мелодию — что-то медленное, тягучее, с грудным саксофоном. — Ты когда-нибудь любила? — спросил он вдруг. Юна отпила из пластикового стаканчика и задумалась. — Давно. Лет двадцать назад. Он был моряком. Уходил в рейсы на полгода, возвращался, дарил мне ракушки с другого конца света. Красиво, романтично. Пока я не узнала, что в каждом порту у него было по ракушке и по женщине. — И что ты сделала? — Собрала все его ракушки в мешок и выбросила в море. Прямо с пирса. Красиво, символично, — она усмехнулась. — А потом открыла кофейню. Поняла, что лучше варить кофе, чем вариться в чужих драмах. Намджун посмотрел на неё с уважением. — Ты сильная. — Я практичная. Это разные вещи. Бэнд заиграл что-то побыстрее. Несколько пар вышли танцевать на деревянный настил у эстрады. Юна вдруг поднялась. — Пойдём. — Куда? — Танцевать. Ты же не хочешь просидеть здесь весь вечер, притворяясь стариком? — Я не умею. — А я не учу. Просто двигайся под музыку. Тело само вспомнит. Она протянула ему руку — загорелую, с короткими ногтями и простым серебряным кольцом на указательном пальце. Намджун секунду колебался, а потом взялся за неё и встал. Через пять минут он уже танцевал — неловко, скованно, но танцевал. Юна двигалась легко, без стеснения, и её раскованность передавалась ему. Они кружились под светом гирлянд, отражённых в море, и Намджун вдруг поймал себя на мысли, что улыбается. Не вежливо, не через силу — а по-настоящему, широко, так что ветер холодил зубы. Когда музыка стихла и они вернулись к столику, он тяжело дышал, но в груди было легко. — Вот видишь, — сказала Юна, поправляя шляпу. — Ты ещё живой. — Ещё живой, — повторил он, словно пробуя эти слова на вкус. --- Они расстались около одиннадцати. Юна села в старенький пикап, махнула рукой и укатила в темноту по прибрежной дороге. Намджун остался на пирсе один. Фестиваль затихал. Продавцы сворачивали палатки, музыканты укладывали инструменты в кофры, уборщики сметали в кучи обрывки бумажных тарелок. Море было чёрным, как нефть, только лунная дорожка дрожала на воде. Он сел на край пирса, свесил ноги и достал блокнот. За последние дни в нём накопилось много обрывков. Строчки, рифмы, отдельные слова. Он начал перечитывать и вдруг заметил, что они складываются во что-то цельное. Как будто песня сама ждала, когда он будет готов её услышать. «Я отдал тебе лучшие годы, А ты отдал их кому-то ещё. Я строил наш дом на скале, А ты рыл под ним котлован. Теперь я стою на руинах — И знаешь, здесь больше света. Сквозь проломленный потолок Я вижу небо впервые за восемь лет». Он запнулся, перечитал последнюю строчку и почувствовал, как к горлу подступает ком. Не от боли — от освобождения. Это была не просто песня. Это был акт вскрытия. Он препарировал свой брак, свою боль, свою слепоту — и укладывал их в строки, которые однажды, возможно, споёт перед тысячами людей. Он не знал, сколько так просидел. Час? Два? Луна успела подняться высоко, когда сзади послышались шаги. — Красивое место, — произнёс чей-то голос. Мужской. Низкий, с лёгкой хрипотцой. Намджун обернулся. На пирсе стоял человек. Высокий, широкоплечий, в простой футболке и джинсах, с велосипедным шлемом в руке. Лет тридцать с небольшим. Густые брови, нос с лёгкой горбинкой и спокойный, изучающий взгляд. — Извините, — добавил он, заметив, что Намджун вздрогнул. — Не хотел вас напугать. Просто увидел, что кто-то сидит один, и… не знаю. Решил проверить, всё ли в порядке. — В порядке, — ответил Намджун, закрывая блокнот. — Просто задумался. — Над пирсом в полночь? — незнакомец чуть улыбнулся. — Это либо философ, либо поэт. — Либо идиот. — Либо всё сразу. Я — Тэхён. Он протянул руку. Намджун секунду помедлил, потом пожал её. — Намджун. — Приятно. Вы местный? — Временно. Сбежал из города. — О, — Тэхён кивнул с пониманием. — Город иногда душит. Я сам уехал из Сеула два года назад. — И чем теперь занимаетесь? — Плотничаю, — он показал руки, и Намджун заметил мозоли на ладонях. — Делаю мебель на заказ. Иногда рыбачу. В основном делаю всё, что позволяет не возвращаться в офис. Намджун невольно улыбнулся. В этом парне было что-то успокаивающее — никакой суеты, никакого желания произвести впечатление. Он просто стоял и говорил, как есть. — Я автор песен, — сказал Намджун, сам не зная зачем. — Правда? — Тэхён оживился. — Моя мама обожала одного автора… как же его… Ким Намджун. Слышали? Он написал ту самую балладу, что… Он осёкся. Присмотрелся. Намджун замер. — Подождите, — медленно произнёс Тэхён. — Это вы, да? Ким Намджун. Я вас узнал. Повисла пауза. Намджун приготовился к стандартной реакции: «О, а я читал про ваш развод!», «Как вы пережили скандал?», «А правда, что ваш муж…» Но Тэхён сказал совсем другое. — Моя мама умерла два года назад. Ваша песня «Утро» играла у неё в палате. Она говорила, что от неё становится теплее. Намджун замер. Медленно выдохнул. — Мне очень жаль, — сказал он тихо. — Спасибо. Но я не за этим, — Тэхён посмотрел на него открыто, спокойно, без тени любопытства к чужой личной жизни. — Просто хотел сказать спасибо. За ту песню. Она правда помогла. Хотя бы ненадолго. Они стояли на пирсе под луной, разделённые расстоянием вытянутой руки, и молчали. Море вздыхало под ногами. Где-то вдали кричала ночная птица. — Хотите кофе? — вдруг спросил Тэхён. — У меня тут неподалёку мастерская. Кофе, правда, растворимый. Намджун хотел отказаться по привычке. Но тут же вспомнил слова Юны: «Хватит сидеть в четырёх стенах». — Пойдёмте, — сказал он. Они пошли по ночной дороге, освещённой только луной. Тэхён катил велосипед рядом, рассказывая о местной рыбалке и о том, как однажды поймал ската. Намджун слушал вполуха, но впервые за долгое время ему не хотелось, чтобы разговор заканчивался. Что-то начиналось. Он ещё не знал что. Но чувствовал — там, внутри, на выжженной земле, проклюнулся первый росток.