Саске чувствовал. Что?

Солнце стояло в зените, прожигая насквозь густую листву, но здесь, у реки, воздух оставался прохладным и влажным. Вода с тихим рокотом разбивалась о гладкие камни, унося с собой опавшие листья и мелкие щепки. Я сидел на замшелом валуне, положив Кусанаги на колени. Его холод сквозь ножны успокаивал, заземлял. В десяти шагах от меня, на отмели, двое шиноби из охраны внешнего периметра — кажется, их звали Рен и Гэн — устроили привал. Они не были из «элиты» Орочимару, в них не было той показной жажды крови или безумного фанатизма, которыми дышали заключённые северного логова. Обычные люди, чьи судьбы случайно переплелись со змеиным логовом. — Слушай, Рен, ты когда последний раз в ту деревню за холмом заходил? — Гэн лениво подбрасывал плоский камень в руке. — Там старик в лавке до сих пор делает те самые лепешки с красной фасолью? — Делает, — Рен, сидевший босиком в воде, усмехнулся. — Только теперь он ворчит в два раза больше. Но лепешки всё такие же горячие. Я своей сестре в прошлый раз целую корзину отправил с попутчиками. Она написала, что даже дойти не успела, племянники всё смели. — Везёт тебе, семья рядом... — Гэн наконец запустил камень, и тот трижды подпрыгнул на поверхности, прежде чем исчезнуть в пучине. — А я вот думаю, накоплю ещё немного и, может, попрошусь в отставку. Куплю клочок земли, буду рис выращивать. Тишина, понимаешь? Их разговор тёк так же естественно, как эта река. Без пафоса, без планов по захвату мира, без ненависти. Просто двое мужчин, мечтающих о еде и покое. Я смотрел на воду, и в груди шевельнулась вязкая, тяжёлая тоска. Она не была острой, как гнев, не была режущей, как Чидори. Это была тихая, серая печаль — осознание того, насколько я далёк от этих лепешек с фасолью, от писем сёстрам, от мыслей о тихом рисе на закате. Мой путь был вымощен мрамором и костями. Мой «рис» был пропитан горечью. Я вспомнил, как когда-то мы с Наруто тоже спорили из-за еды. Как Сакура смеялась, пытаясь нас помирить. Эти воспоминания теперь казались кадрами из чужого фильма, который я случайно посмотрел давным-давно. Рен и Гэн замолчали, когда я медленно поднялся с камня. Они не испугались, в их взглядах было лишь уважение и некая тень сочувствия, которую я ненавидел больше всего на свете. Они видели во мне не только «сосуд» или «гения», они видели во мне юношу, который забыл, как на вкус ощущается покой. — Саске-сама, — кивнул Гэн. — Мы скоро заканчиваем патруль. Если нужно что-то из города... вы только скажите. Я посмотрел на него. Его лицо было простым, честным. У него была жизнь вне этой тьмы. У него были лепешки с фасолью. — Мне ничего не нужно, — мой голос был тихим, почти сливающимся с шумом воды. Я развернулся и пошёл в сторону логова, чувствуя на спине их взгляды. Солнце продолжало светить, река продолжала течь, а люди продолжали надеяться на завтрашний день. Жаль, что моё «завтра» всегда выглядело как вчерашнее пепелище. От этой мысли не помогал ни Шаринган, ни меч. Только шаги, всё дальше от берега, всё глубже в тень, где меня ждал Орочимару и холодные залы, в которых никто никогда не говорил о семье.

***

Я закрыл за собой тяжёлую дверь. В комнате было темно, только узкая полоска света из-под порога напоминала о том, что снаружи всё ещё существует мир. Я опустился на край кровати, не зажигая светильника. Тишина была такой плотной, что я слышал удары собственного сердца. И именно в этой тишине воспоминания, которые я так долго держал под замком, начали просачиваться сквозь трещины в моей защите. Перед глазами снова возникла та ночь. Холодный лунный свет, лавочка на окраине деревни и запах ночного леса, который тогда казался мне запахом свободы, а оказался запахом вечного изгнания. Я видел её. Сакура стояла передо мной, её плечи дрожали, а голос срывался от слёз. Она предлагала мне всё: помощь, месть, саму себя — лишь бы я не уходил. «Ты меня бесишь», — я снова услышал свой собственный голос. Резкий, холодный, как удар клинка. Я сказал, что ненавижу её чувства, её слабость, её привязанность. Я лгал так убедительно, что сам почти поверил в эту ложь. Мне нужно было, чтобы она осталась в безопасности своего маленького мира, в то время как я шагну в бездну. Но когда её сознание не выдержало и она начала падать, моё тело сработало раньше, чем разум успел выставить преграду. Я подхватил её, а она была такой хрупкой, почти невесомой, словно соткана из того самого вишнёвого цвета, в честь которого её назвали. Я бережно уложил её на холодную древесину скамьи. Мои пальцы на секунду коснулись её щеки, влажной от слёз, которые я сам заставил её пролить. В тот момент, когда вокруг не было никого — ни врагов, ни учителей, ни свидетелей — правда всё-таки сорвалась с моих губ коротким, хриплым выдохом. — Сакура... прости, — прошептал я тогда в пустоту спящей деревни. — Я буду скучать. Я закрыл глаза, прижимая ладони к лицу. Это признание, зарытое на самом дне моего кладбища-памяти, сейчас пульсировало под рёбрами, как открытая рана. Я сказал это человеку, который не мог меня слышать, и это было моим единственным честным поступком за долгие годы. «Я буду скучать». Эти слова до сих пор эхом отдавались в этой пустой комнате. Я скучал по тому, кем я мог бы стать рядом с ней. Я скучал по свету, который она так щедро мне предлагала. И самое страшное, что я продолжал скучать по ней сейчас, в логове змеи, сидя на краю чужой кровати. Я сжал кулаки, заставляя образ Сакуры исчезнуть. Я больше не тот мальчик. У меня нет права на «скучать», у меня есть только право на «убивать». Но в этой темноте, пока никто не видит, клочковатость моей души продолжала выть от осознания того, что я сам разрушил единственный дом, в который мне когда-либо хотелось вернуться.

***

Вечер в убежище выдался непривычно тихим. Я снял тяжёлый пояс. В этих стенах, пропитанных запахом камня и старой магии, иногда хотелось сбросить с себя хотя бы часть этого груза. На мне была простая светлая юката, свободная и почти невесомая. Без доспехов и оружия я чувствовал себя странно незащищённым, словно я перестал быть шиноби и превратился в обычного подростка. Я зашёл на кухню, надеясь просто набрать воды. Там, у плиты, копошилась одна из женщин, помогавших по хозяйству — кажется, её звали Мина. Она что-то напевала себе под нос, разрезая сочные яблоки. — Ой, Саске-кун, напугал! — она улыбнулась, увидев меня. — Не спится? Я прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди. В этом простом одеянии я не выглядел угрожающе, и она, кажется, это чувствовала. — Просто зашёл за водой, — коротко ответил я. — Погоди, не спеши. Я тут яблоки в меду делаю, как раз первая порция готова. Попробуешь? — она, не дожидаясь ответа, протянула мне на ладони дольку, блестящую от золотистого сиропа. Я замер. Это было таr просто. Без церемоний, без страха, без злого умысла. Обычная женщина предлагает мне кусок яблока. Внутри меня что-то резко дёрнулось и застыло. Я ощутил странный, почти болезненный толчок в груди — шок от того, что кто-то может просто так, по-доброму, коснуться моей реальности. Я медленно взял дольку. Пальцы едва коснулись её тёплой, пахнущей корицей и домом руки. — Спасибо, — мой голос прозвучал чуть тише, чем обычно. Я откусил яблоко. Сладкий, медовый сок заполнил рот, и на долю секунды я провалился в туманное воспоминание о маме, которая так же чистила фрукты на нашей кухне в квартале Учиха. Я застыл, не в силах проглотить этот кусочек, потому что вместе с ним глотал и огромный ком, вставший в горле. «Что со мной?» — пронеслось в голове. Внутренне я словно оцепенел. Я мститель, я тот, кто ищет силы во тьме, и сейчас я стою на кухне и едва не теряю самообладание из-за куска яблока. Это было нелепо. Это было страшно. — Ну как? Сладко? — Мина ласково посмотрела на меня, вытирая руки о фартук. — Да. Очень, — я заставил себя проглотить. — Хороший вкус. — Ты совсем исхудал, Саске-кун. Орочимару-сама нагружает тебя тренировками, а о еде ты небось и не думаешь. Если захочешь ещё я оставлю тарелку на столе, — она подмигнула мне и вернулась к своей работе. Я набрал воды, чувствуя, как медовое послевкусие всё ещё обжигает язык. Я вышел из кухни, и мои шаги в простых сандалиях звучали непривычно мягко. Завернув за угол, я остановился и прижался спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле. Я посмотрел на свои ладони, а они были пусты, на них не было крови, только едва заметный липкий след от мёда. Меня накрыла волна осознания: я в шоке от нормальности. Я настолько привык к боли, предательству и жажде силы, что обычный жест доброты выбивает почву у меня из-под ног сильнее, чем любая техника врага. Это осознание было тихим, приватным. Никто не видел, как я на несколько секунд закрыл глаза, пытаясь вернуть себе маску безразличия. Я оттолкнулся от стены и пошёл к своей комнате. Юката мягко шуршала, напоминая о том, что под кожей у меня всё ещё живая плоть, а не холодная сталь. — Саске! Ты что, опять по кухне шастаешь? — из-за поворота вынырнул Суйгецу, одетый в такую же домашнюю одежду, с мокрыми волосами — видимо, после душа. — О, яблоки? Дай угадаю, Мина тебя угостила? Она ко всем липнет со своей заботой. Я посмотрел на него, и моё лицо снова стало каменным. — Занимайся своими делами. — Да ладно тебе, не заводись. Просто смешно видеть тебя такого домашнего, — он ухмыльнулся и прошёл мимо, направляясь к кухне. Я зашёл в свою комнату и закрыл дверь. Сел на кровать, глядя на свои руки в полумраке. Я знал, что завтра снова надену пояс, возьму Кусанаги и стану тем, кого все боятся.