Саске чувствовал. Что?

Миссия была второстепенной. Надо было собрать данные в торговом поселении на нейтральной территории. Орочимару отправил Мину со мной, потому что её лицо не значилось в списках разыскиваемых шиноби, и она идеально подходила на роль прикрытия. Весь путь она не умолкала. То пыталась поправить мой плащ, то совала в руки флягу с отваром, то спрашивала, не жмут ли мне сандалии. Её забота душила меня, как липкая паутина. Когда на привале она в очередной раз потянулась, чтобы стереть пыль с моего плеча, я не выдержал. — Хватит! — я резко оттолкнул её руку, и блеск Шарингана на секунду вспыхнул в моих глазах. — Прекрати вести себя так, будто я ребёнок. Ты здесь для дела, а не для того, чтобы подтирать мне нос. Отойди от меня и замолчи. Мина замерла. Её рука повисла в воздухе, а в глазах на мгновение отразился испуг, сменившийся тихой печалью. Она молча кивнула, отошла к другому дереву и до самого вечера не произнесла ни слова. Ночью мы устроились в небольшой пещере. Костёр разводить было нельзя. Я сидел у самого входа, всматриваясь в темноту, а она пристроилась в глубине. Тишина давила. Я чувствовал себя странно, где-то под рёбрами зудело неприятное чувство, которое я пытался игнорировать. Я достал из сумки сухой паёк — черствую лепешку — и, не глядя на неё, протянул половину в её сторону. — Возьми. Она свежее, чем та, что у тебя, — мой голос был сухим, почти грубым. Это не было «прости», но это было всё, на что я был способен. — И вода в ручье была чистой. Наполни свою флягу, если ещё не сделала этого. Мина медленно взяла лепешку. В темноте я увидел, как уголки её губ дрогнули в слабой улыбке. — Извинения приняты, Саске-кун, — тихо сказала она. — Я не извинялся, — отрезал я, отворачиваясь к выходу. — Я знаю. Но я поняла, — она помолчала, а потом начала говорить, её голос был ровным, лишённым всякого надрыва. — Знаешь, я так пекусь о еде и комфорте не потому, что считаю тебя слабым. Просто я всё детство прожила в голоде. Моя семья боролась за каждую горсть риса. Отец брался за любую работу, пока его не обманули мошенники. Его подставили, обвинили в краже, которой он не совершал, и посадили. Я не шевелился, но слушал каждое слово. — Мама не выдержала. Она долго болела, а без денег на лекарства… она просто угасла за одну зиму. А отец… — Мина вздохнула. — Когда он узнал, что мамы больше нет, он повесился в камере на собственном поясе. Я осталась одна в пустом доме, где не было даже крошек хлеба. Я повернул голову и посмотрел на неё. В её взгляде не было просьбы о сочувствии. Я смотрел на неё понимающе, но в моих глазах не было жалости. Жалость это яд. Я знал это по себе. Когда люди жалели меня после резни, мне хотелось вырвать им глаза. Жалость делает человека маленьким и никчёмным. Мина поймала мой прямой взгляд. Она увидела в нём признание её боли как факта, а не как повода для сострадания. И именно это заставило её улыбнуться по-настоящему. — Спасибо, Саске-кун, — она кивнула. — Спасибо, что не жалеешь. Она устроилась поудобнее на жёстком камне, укрывшись плащом. — Когда вернёмся, я обязательно сделаю те яблоки в меду снова. Ты их ел так быстро, я сразу поняла, что тебе понравилось. Обещаю, в следующий раз будет ещё вкуснее. Я ничего не ответил. Я снова отвернулся к ночному лесу, слушая стрёкот цикад. Но внутри меня, в тех самых развалинах-кладбище, стало на одну трещину меньше. Я не был добрым, я не был её другом. Но в эту ночь, в этой холодной пещере, мы оба знали, что такое потерять всё и продолжать идти вперёд. Я сжал рукоять меча. Дождь снаружи стих, и запах мокрой земли напомнил мне о том, что жизнь продолжается, даже если она пахнет только пеплом и сталью.