Саске чувствовал. Что?

Зал для тренировок был выдолблен глубоко под землёй. Камень здесь был ещё холоднее, чем в коридорах, а воздух тяжёлым, пропитанным запахом пота, пыли и остатков чакры. Я наблюдал за Юго, который метался по центру, пытаясь сдержать свою силу. Его кожа то и дело покрывалась тёмными пятнами, мышцы вздувались, а глаза наливались кровью. Он был волной, которая вот-вот должна была обрушиться, но отчаянно цеплялась за берег своего рассудка. Суйгецу сидел на одном из каменных выступов, лениво полируя свой огромный меч. Он наблюдал за Юго с усмешкой, в которой было только чистое, первобытное любопытство к проявлению силы. — Эй, Юго, — беззаботно бросил Суйгецу. — Когда ты уже перестанешь бороться со своей «прелестью»? Ты же знаешь, чем сильнее ты её сдерживаешь, тем яростнее она потом вырывается. Юго резко вздохнул, его тело мелко дрогнуло. Он прижал ладони к вискам, пытаясь подавить нарастающую трансформацию. Я смотрел на них, и в моей голове всплывала картина, которую я уже давно рисовал для себя: разбитые люди как волны бушующего моря. Юго — это волна, которая поднимается выше других, могущественная и неуправляемая, бьющаяся сама с собой, пытаясь не рассыпаться в пену от собственной ярости. Он взмывает вверх, на мгновение становится огромным, а затем с тихим стоном сжимается обратно, уступая место более сильной и напористой части себя, которая то и дело грозит захлестнуть его рассудок. Суйгецу — он другая волна. Быстрая, хищная, ищущая, кого бы поглотить. Ему не нужна внутренняя борьба, ему нужен клинок, который сделает его самой острой вершиной, способной прорубить себе путь через любую преграду. Он готов уступить место лишь той силе, которая покажется ему ещё более могущественной, чтобы потом самому стать такой. Все они, все мы, кто собрался под этими камнями, были лишь волнами. Волны ненависти, волны страха, волны безумия, волны власти. Мы взмываем куда-то вверх, каждая со своей целью, своим стремлением, своим надрывом. Одна волна уступает другой, более сильной и напористой, пока они не обрушатся на изогнутый берег. Берег чьих-то иллюзий, чьего-то мира, чьего-то будущего. И каждый раз, когда мы разбиваемся, всё начинается с самого начала. Снова и снова. Вечная схватка. Я чувствовал, как внутри меня что-то холодно и отстранённо застывает от этого осознания. В этом море нет никаких взаимностей и уступок. Только давление, только сила, только неизбежный удар о берег. Это замкнутый круг природных явлений, который проявляется в людских пороках: жажде власти, мести, разрушении. Я сам был такой волной. Моя ненависть самый мощный прилив, который нёс меня вперёд, сметая всё на пути. Я не ждал пощады, и сам не собирался её давать. Мой путь без берегов, где любая остановка лишь краткое затишье перед новой бурей. Юго наконец справился с собой, его тело вернулось в прежнее состояние. Он тяжело дышал, опираясь на колени. Суйгецу поднял меч и начал его вращать, издавая лёгкий свист. — Ну, что, Юго? Может, хватит на сегодня? — спросил он. — Надо пойти и проверить, что там Карин добыла из северного архива. Орочимару‑сама наверняка ждёт. Я отвернулся, идя к выходу. Моё лицо оставалось бесстрастным, но внутри я ощущал себя так, словно меня накрыло ледяной водой. Я волна. И сегодня я снова был готов обрушиться.

***

Деревня встретила меня тишиной. Не той гнетущей, что в логове Орочимару, а живой, тёплой, наполненной ароматами трав и дымком из очагов. Я шёл по узким улочкам, стараясь держаться в тени, надвинув капюшон так, чтобы он скрывал почти всё лицо. В моей нынешней жизни, где каждый шаг потенциальная угроза, даже простая прогулка требовала осторожности. У колодца на главной площади остановилась пожилая женщина, её спина была согнута под тяжестью вёдер. Она пыхтела, пытаясь поднять их, но силы, казалось, оставляли её. Её руки, узловатые и покрытые морщинами, дрожали. Я прошёл мимо, не собираясь вмешиваться. Не моя забота. Я здесь не для того, чтобы спасать, а чтобы наблюдать. Или искать. Но что-то в её беспомощности, в этой тихой борьбе за обыденную вещь, заставило меня замедлиться. Она снова попыталась, напряглась, и одно из вёдер чуть не выскользнуло из её пальцев. Её лицо, сморщенное от усталости и боли, мельком напомнило мне чьё-то другое лицо. Лицо, которое я так старательно пытался забыть. Я подошёл. Мои шаги, обычно резкие и уверенные, сейчас звучали непривычно тихо. — Давай помогу, — мой голос прозвучал глухо, и я сам удивился, что вообще что-то сказал. Бабушка вздрогнула, но не испугалась. Она просто удивлённо подняла на меня глаза, скрытые под широким полем соломенной шляпы. — Ох, спасибо, милый! — она протянула мне одно ведро. — Совсем старая стала, рук не хватает. Я взял ведро. Оно было тяжёлым, но привычным. Я поднял его с лёгкостью, словно оно было пустым, и приставил к краю колодца, чтобы ей было удобнее. Она, кряхтя, наполнила второе. — Ты откуда такой, милок? Нездешний, — она разглядывала меня, но не навязчиво, просто с природным любопытством. — В нашей деревне таких крепких парней не сыскать. Я промолчал, лишь слегка наклонил голову. Моя новая «семья» — Орочимару и его приспешники были моими незваными спутниками. — Иди, иди, — она подтолкнула меня в плечо. — Да спасибо тебе ещё раз. Добрые люди в нашем мире редкость. Я кивнул и отошёл, направляясь к выходу из деревни. Её слова, «добрые люди», эхом отозвались в голове. Я не был добрым. Я был здесь, чтобы выполнить приказ. Но в тот момент, когда я помогал этой старушке, что-то внутри меня, что-то, что я так старательно прятал под слоями мрака и ненависти, на мгновение дрогнуло.

***

Я ускорил шаг, оставляя позади деревушку, где ещё недавно ощущал себя чужим, но так и не смог стряхнуть её простую, незатейливую атмосферу. Лес вокруг моментально сгустился, поглощая последние лучи дневного солнца. Тени стали длиннее, гуще, словно живые существа, тянущиеся к моей спине, чтобы удержать. В воздухе завис знакомый, пробирающий до костей холодный пот. Орочимару ждал. И он не любил ждать. Возвращение в логово должно было быть быстрым, но вместо этого моё тело, казалось, начало сопротивляться, натягиваясь от какого-то внутреннего напряжения. И тут, словно удар тока, я почувствовал это. Едва уловимый, но такой острый, знакомый до дрожи в самых костях поток чакры. Три пульса, три триггера, что заставляли моё тело инстинктивно сжиматься. Хината. Киба. Шино. Ненависть, горячая и обжигающая, поднялась из глубины, перекрывая всякую осторожность. Коноха. Эти имена были не просто врагами, они были символами того, что я ненавидел всей своей существом. Воспоминания о деревне, о её лживых улыбках, о её показном спокойствии — всё это вспыхнуло внутри с новой силой. Я не мог позволить себе быть замеченным ими. Не мог допустить, чтобы они увидели меня здесь, так близко к тому, что стало моим домом. Я рванулся в сторону, ныряя в густые заросли, скрываясь за гигантским стволом старого дуба, чьи корни глубоко впились в землю. Моё сердце забилось в грудной клетке с такой силой, что, казалось, оно могло проломить рёбра, разрываемое не страхом, а обжигающей ненавистью. Это была не случайность. Это было напоминание. Напоминание о том, что от прошлого невозможно спрятаться, пока оно не будет уничтожено. Краем глаза, сквозь плотную завесу листвы, я увидел их. Трое шли по тропе, ведущей к той самой деревне, где я только что был. Хината, как всегда, немного позади, её силуэт казался ещё более хрупким в полумраке, но теперь в её напряжённом лице я видел лишь отражение своей собственной ненависти. Киба, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, шёл впереди. Акамару, теперь уже не крошечный щенок, а полноразмерный, но всё такой же преданный пёс, сидел у него на плече, ноздри его казались напряжённо втянутыми, улавливая любой знакомый запах. Рядом с ними, как тень, двигался Шино. Его лицо оставалось непроницаемым, но я знал, что насекомые уже рассеялись вокруг, сканируя каждый куст, каждый камень, каждый сантиметр пространства. Для них я был врагом, символом их ушедшего прошлого, которое они теперь пытались вернуть. Их присутствие здесь, в этом конкретном месте, было слишком рискованным. Слишком близко к тому, что я называл своим убежищем. Слишком близко к тому, кем я должен был стать. Не колеблясь ни секунды, я рванулся прочь. Я двигался бесшумно, будто призрак, сливаясь с тенями, не оставляя на лесной подстилке ни единого следа. Ненависть горела внутри, подстёгивая каждый шаг, заставляя тело работать на пределе. Я знал, что должен уйти. Я не мог позволить им увидеть меня. Не мог позволить им напомнить мне о том, кем я когда-то был.