Безликий

— Пошли ко мне после уроков? Раз уж мы взяли реферат по истории, лучше написать эту дрянь как можно раньше, — шептал Чуя в адрес Рюноскэ, поглядывая на Дазая, который с чувством пересказывал содержание романа, расхаживая между рядами. — Я обещал сегодня помочь Гин. До сдачи еще неделя, успеем. Дазай остановился у их парты. Акутагава почувствовал это кожей — чужое присутствие слишком близко. — Акутагава-кун, надеюсь, вы обсуждаете с Накахарой-куном мое вчерашнее приглашение? Других обсуждений во время моего красочно-страдальческого монолога я не приму. — Дазай с вызовом смотрел на обоих. Рюноскэ замер. Источник раздражения стоял в паре сантиметров. — У нас есть темы поинтересней, чем ваш клуб, Дазай-сан, — отрезал Чуя. — Насчет вас я и так знаю, что вы не придете. Но вот для Акутагавы приглашение в силе: по вторникам и четвергам, — Дазай улыбнулся и продолжил урок. Ночной кошмар Акутагавы сбылся. А Дазай рассказывал тему дальше, как ни в чем не бывало, пока его не прервал звонок. Акутагава, собрав вещи и сказав что-то Чуе, вылетел из кабинета. Он хотел проветриться, постоять за школой и привести мысли в порядок. Но за спиной он чувствовал чужое присутствие. Рюноскэ догадался, чье, но даже не обернулся. Дазай его преследует? Какого черта? — Вы за мной следите? — не выдержал парень, обернувшись. — Нет. Мне в ту же сторону. — Осаму улыбается. Снова. Как всегда. — Мне на выход. Не думаю, что вам туда же. Дазай лишь пожал плечами. — Ну, значит нам по пути до первого поворота. Мне в учительскую. Рюноскэ пожалел, что выбрал самый длинный путь к двери на улицу. Дазай не останавливался, шел за ним следом. Не отставая, но и не нагоняя. — Что вам от меня нужно? — Рюноскэ остановился, не в силах больше чувствовать присутствие Дазая сзади. —Ничего. Просто ты единственный, кто не смеётся над моими шутками, кроме Накахары. Это... Освежает. Дазай прошел мимо и скрылся за дверью учительской. А Акутагава так и остался стоять там. Он чувствовал себя глупо. Развернулся к выходу, но наткнулся на Накахару. — Ты куда так резко убежал? — Чуя нагнал его. — Никуда. Пошли. — Ты стал более нервный, чем обычно. — открыв дверь и заворачивая за угол сказал Чуя. — Это все Да... — Акутагава остановился на полуслове, — Осенняя хандра. — Осенняя хандра по имени Дазай достал не только тебя. — Накахара достал из рюкзака бутылку воды и сделал глоток, — Вот только я с него так не бесился даже год назад. Это Акутагава проигнорировал. Гин отложила свои дела, уведомив брата до конца занятий, поэтому спустя час скучных уроков истории, Акутагава плелся за Чуей к нему домой. Мимо магазина с приставшими к витрине листьями пробежала собака, виляя хвостом. — Ненавижу историю! — жаловался Чуя всю дорогу. — Мне глубоко плевать, кто в каком году от чего сдох. — Не нуди. И так голова болит. Я больше ненавижу Дазая с его предложениями. — Нашел, о чем переживать, — Накахара достал сигарету. — Игнорируй — он отстанет. — Это правда, что он довел человека до смерти? — этот вопрос не давал Акутагаве покоя. Он не боялся, нет. Просто было любопытно. Чуя резко повернулся, сигарета чуть не вылетела из рук. — Я не давал показания в суде, Рюноскэ. Это не «правда» и не «ложь». Это он сам рассказал. — И ты поверил? — Он слишком спокойно это говорил. Либо ему все равно, либо он сам мертв внутри. Акутагава замедлился, обдумывая слова Чуи. Он смотрел вниз, на трещины на асфальте. — И что из этого? — Я похож на психиатра? Главное, что он от меня отстал, большего мне не надо. — Покрутив окурок в руках, Чуя с сомнением взглянул на друга. — А с чего тебе это стало интересно? — Ни с чего. Он меня бесит, и мне интересно, как его допустили до работы в школе. — Преподает он неплохо. С остальным согласен. — Накахара достал ключи, открывая входную дверь. Дома у Чуи было тепло по сравнению с прохладным осенним ветром на улице. Пахло выпечкой и корицей. Акутагава раньше не был в гостях — после уроков шел к себе домой, где ждала сестра, уроки которой заканчивались на час раньше. Только сейчас он стал осознавать, что они с Чуей сдружились за пару недель. Раньше перекидывались парой слов, но теперь Акутагава мог и хотел назвать его другом. — Проходи. Моя комната слева. — Накахара снял легкую куртку, повесив у двери, и прошел вглубь квартиры. — Хочешь чай? — крикнул он откуда-то, предположительно, с кухни. — Можно, — ответил Акутагава, ища ту самую комнату. Чуя вернулся с двумя кружками, одну протягивая Рюноскэ. — Спасибо. — Я буду писать про начало шестнадцатого века, ты про середину. Так пойдет быстрее. В компании с чаем оба принялись работать. Слышался шорох страниц, скрежет ручки о бумагу и редкие, брошенные друг другу, фразы. Обычно Рюноскэ, работая в паре, предпочитал сделать свою часть в одиночестве у себя дома или в библиотеке. Но сейчас он в глубине души был рад, что находится здесь. — Всегда хотел спросить: почему ты рисуешь? — прервал молчание Чуя после окончания работы над основной частью. Он сидел у подоконника, держа пустую кружку в руках. — Легче уйти из реальности. В мир, который изобразишь сам, — пожал плечами Акутагава. — Ты не рисуешь людей? — Нет. Все, что получается, — безликие. Лучше животных и растения. Они никого не обманывают своим видом. — Ясно. — Чуя посмотрел в окно. — Я пойду. Уже поздно. Собравшись и попрощавшись, Рюноскэ вышел. Он все еще думал о клубе. Может, и правда сходить? Всего один раз. Убедиться, что Дазай там не расчленяет учеников. И раз там можно рисовать, он мог бы изобразить старые книги в шкафу. Он подумает об этом позже. Дома парень скинул рюкзак, поужинал с сестрой и лег в постель, возвращаясь к мыслям о походе в клуб. Дазай сказал: по вторникам и четвергам. Сегодня четверг. Значит, времени передумать у него полно. Это радует. Но все же, интересно, чем он там развлекает других людей. Или там никого нет? И он хочет развлечься только с Акутагавой? В каком вообще смысле развлечься? От сценариев в голове юношу передернуло. Ладно, он сходит. Но только если не придумает причину не идти. Для этого у него целых четыре дня, не считая этот. Бонусом будет сам вторник. На следующий день он почти забыл о приглашении. В субботу нарисовал еще одно дерево, но ветки вышли слишком изломанными — как пальцы Дазая, когда тот писал на доске. В воскресенье он твёрдо решил не идти, но в понедельник перед сном поймал себя на мысли, что так и не придумал достойный повод отказаться. Все эти дни лил дождь. Сырость посетила не только улицу, но и душу Рюноскэ. Акутагава медленно шел по полупустым коридорам школы, слышался только стук дождя о стекла окон и редкие разговоры учеников, оставшихся после уроков. Парень плелся в сторону кабинета, где Осаму уже три недели вел свои глупые литературные уроки — будто ему занятий мало. Его ноги шли туда сами, словно он марионетка, чьи нити тянет Дазай. Рюноскэ до конца не понимал, зачем все-таки идет туда. Любопытство? Да, любопытство его сгубит. Он задавался многими вопросами: к чему готовил его Чуя; кто тот человек, что сейчас в кабинете рассказывает философию романов классиков, на самом деле; что в конце концов скрыто за его бинтами? Почему Акутагава вообще интересуется этим? Дазай раздражал его все эти четыре недели, что прошли с начала года. А четыре недели — это целый месяц! Что произошло сейчас? Он не знал. Он просто шел. Увидев перед собой дверь, он пытался дать себе причину уйти, но рука потянулась к ручке. — Акутагава-кун! Вы все-таки почтили нас своим присутствием! Все-таки заинтересованы, и мне не казалось? — глаза Дазая сверкнули, а уголки губ потянулись вверх. Вместо приветствия и объяснений он прошел внутрь и уселся на последнюю парту. Даже тут. На него смотрели несколько пар глаз. Некоторых он знал: Ацуши, Ранпо, Кека. Пара одноклассниц и несколько незнакомых ребят. И он сам. Что он тут хотел увидеть? Клуб сатанистов? Шабаш? Но как минимум Ацуши и Ранпо были вполне приличными людьми. Он не мог дать себе ответ. — Итак, на чем мы остановились… Ах, да! Дальше Рюноскэ не слушал, вместо этого достал альбом. Грифель карандаша опять начал предавать Акутагаву: на бумаге вновь вырисовывались чужие руки в бинтах. Опять? Но резкая мелодия вывела Акутагаву из его мира, он поднял голову. — Перечитайте то, что мы сейчас обсуждали. Я скоро вернусь, — Дазай ответил на звонок. Акутагава едва услышал нотки голоса директора из трубки. — Ух ты, — Ацуши неловко заглянул через плечо. — Это Дазай-сан? Очень… детально. Ты давно рисуешь людей? Акутагава захлопнул альбом так громко, что Ранпо на первой парте вздрогнул, не отрываясь от пачки чипсов. — Не смей смотреть в мой альбом, оборванец, — голос Рюноскэ был тихим, но в нем слышался скрежет металла. — Я просто хотел сказать, что это красиво! — Ацуши замахал руками, пятясь назад. — Я Ацуши Накаджима, кстати. Дазай-сан сказал, что ты… — Мне плевать, что он сказал. Убирайся с моих глаз. Ацуши в страхе отвернулся и от греха подальше пересел к Ранпо на первую парту, изредка нервно поглядывая на Акутагаву. Рюноскэ же принялся стирать то, что изобразил минуту назад. Он больше сюда не придет — и точка. Полный гнева, скинув вещи в рюкзак, он направился в сторону двери. Сейчас он придет домой, сожжет все ошибки творчества и будет жить спокойно. Хороший план. Но дорогу преградила спина, в которую он успешно врезался. — Акутагава-кун, вы куда? Даже десяти минут не просидели с нами! — Дазай убрал телефон в карман пальто. — Ухожу. И больше меня тут не ждите, мне не понравилось. Ноги несли его подальше от этого позора. Дазай лишь усмехнулся, прошептав себе под ухо: «Придешь. Куда ты денешься». Акутагава вылетел из дверей школы, словно вихрь. Легкие горели от бега. Почему он опять изобразил его чертовы руки? Еще и этот Ацуши нарисовался. Зачем Дазай позвал его? Голова гудела, хотелось только одного: тишины. До выпускного еще далеко — восемь месяцев, придется терпеть. Или сменить школу. Или уехать. Или исчезнуть. Последний вариант был самым привлекательным. Холод осени уже окутывал тонкое тело Акутагавы, пальто было лёгким, без труда пропускало ледяной воздух. Интересно, Дазаю не холодно в его одежде? Кажется, он ходит в одном и том же постоянно. Рюноскэ опять начал злиться на себя за мысли об учителе. Ближе к дому он промерз до костей. Гин уже спала, оставила ужин на столе, к которому ее брат не притронулся. Он был рад, что она рано ложилась, не заставляя его поесть. Скинув школьную одежду, он взял в руки альбом. Пальцы стали непослушными, когда Рюноскэ зажег спичку и поднес к ней листок с наполовину стертыми руками Дазая. Но он не смог — только обжег пальцы. Раздосадованный, парень уселся в кресло и начал дорисовывать стертые линии. А ведь неплохо получилось. Раньше ни одна часть человеческого тела не выходила настолько точно. А может… Попробовать нарисовать лицо?.. Нет! Акутагава вытряхнул лишние мысли из головы. Положив листок в ящик, чтобы никто вновь не увидел, он попытался уснуть. С мыслями об одном забинтованном шуте. Следующий день прошел без литературы — в расписании ее не было. Чуя не пришел по болезни, поэтому Акутагава в спокойствии отсидел занятия, стараясь не натыкаться на Дазая. Пришел домой он измотанным и заперся в комнате, открыв альбом. Руки начали вырисовывать овал головы. — Рю, ты уже несколько дней практически не ешь, — Гин обеспокоенно смотрела на брата с порога его комнаты. Парень никогда не замечал ее тихих шагов. — Не хочу, — тряхнул головой Рюноскэ. — Так нельзя. Что у тебя в голове? — Обычно Гин не лезла в душу, но сейчас видела физическую угрозу. — Ничего. Забудь. Позже поем, — он не отрывался от альбома. — Я одна из немногих, кто за тебя переживает, а ты говоришь «забудь», — в ее голосе послышалась нотка злости, которой она скрывала волнение. Рюноскэ оторвался от альбома. Усталые серые глаза дали ответ сестре раньше, чем слова. Она кивнула. — Расскажи, когда будешь готов. Но не забывай и про свое физическое здоровье. — Не забуду. Она развернулась и ушла. Дверь тихо закрылась. Он снова остался один. Пальцы снова обхватили карандаш, сами ведя грифель по бумаге. Теперь показались глаза, нос, губы. Акутагава так и оставался в своих мыслях, даже не замечая, что выходит на листке. Неосознанно он изобразил чужое лицо, а когда понял это, с листка на него смотрели веселые глаза и улыбающиеся уголки губ. Рюноскэ испугался. В душе поселился шторм из самых разных чувств — от удовлетворения собой до панического страха: он нарисовал лицо. Но это был Дазай! Почему?! Растерянный Акутагава откинул альбом подальше от себя. Несколько минут, а может и часов, он смотрел в угол, куда отлетел его верный спутник по жизни. В голове каша, ни одной нормальной сформулированной мысли. Рюноскэ так и уснул. Сидя за столом, с рукой под головой. Звук будильника вывел парня из сна. Отключив его и кинув телефон на пол, он протер лицо, пытаясь разлепить глаза. Вспомнив о вчерашнем вечере, он быстро вскочил со стула и начал искать альбом. Все тело ломило, ноги затекли. В слипшемся ото сна горле он почувствовал ком: на листе бумаги были черты лица — узнаваемые, ровные, но… Они были маской: улыбающийся Дазай стоял у доски с книгой в руках. Что это за книга? Дазай часто носил ее с собой, красную, как языки пламени. Когда-нибудь он выяснит это, сейчас же юношу больше интересовал вопрос: почему? Почему Дазай смотрел на него с листка бумаги своим фирменным взглядом и улыбкой? Акутагава пытался рисовать многих: от случайных прохожих в парке до своей сестры. Нигде не узнавались черты их лиц. Выходило смазанно, криво, неровно. Парень кинул лист в ящик, к рисунку рук, и нехотя, с болью в спине и ногах, начал собираться. Первым уроком стояла литература. Какая ирония! Акутагава не хотел идти, снова видеть глупую улыбку учителя — вчерашнего рисунка ему хватило. Но пошел. У ворот школы он вздрогнул от резковатого голоса — Акутагава-кун, вы сегодня выглядите неважно. — Дазай стоял рядом, ухмыляясь — Не ваше дело. — Сейчас Акутагава больше походил на испуганного пса, чем на дерзкого ученика. — Ну, как знаешь. — Осаму прошел мимо, с видом победителя, только непонятно, что или кого он победил. Акутагава старался идти медленнее, чтобы отстать от наглого преподавателя. Правда, смысла от этого не было — им обоим в одно место в одно время. За минуту до звонка Дазай влетел в класс, за ним тихо вошёл Акутагава. Рюноскэ уселся на место. Тело все ещё болело от неудобной позы, которую он выбрал для сна. Пока он раскладывал вещи, Дазай уже успел поприветствовать учеников и начать писать тему на доске. — В какой месяц года вы бы хотели умереть? Я — весной: появляется новая жизнь на ветках, другая просыпается после зимы, а моя рушится, не соблюдая законы природы! — Осаму засмеялся, пока писал тему урока и философствовал о смерти. — Люди не могут выбрать месяц и день своей смерти, как и с рождением, — девушка с первой парты подала голос, не соглашаясь с любимым учителем. — Если иметь желание, выбрать можно все. Ну, может, кроме рождения, тут ты права. Акутагава насторожился. Он вырисовывал на полях тетради сухое дерево, пытаясь отвлечься от своих мыслей. — Сегодня вы будете писать сочинение о страдании героев в литературе. Можете выбрать самого несчастного страдальца сами, — Дазай прогуливался между рядами. Он остановился у последней парты. — Акутагава-кун, я, конечно, просил изобразить страдание, но необязательно было изображать мой портрет в виде облезлого куста. — Это не вы, Дазай-сан. У этого дерева хотя бы есть корни, в отличие от вашего чувства юмора. Дазай замер, пораженный меткостью ответа. В глазах появлялся искренний интерес еще большего масштаба, чем уже был. — Очень хорошо. Но без сочинения мне придется поставить вам плохую отметку, даже при всей моей любви к вам. Акутагава смотрел ему вслед, его брови поползли к переносице. Он сидел неподвижно, пока слова Дазая — «при всей моей любви к вам» — медленным ядом растекались по венам. Он чувствовал на себе взгляды одноклассниц: завистливые, непонимающие. Дазай отошел от его парты, забрав с собой странный запах, который Рюноскэ раньше не замечал: дорогого табака и смеси медикаментов. Дазай встал рядом с Ацуши — его привел сегодняшний совмещенный урок. Тот сидел и что-то увлеченно строчил в тетрадь. — О, Ацуши-кун, ты пишешь о сиротах! Как трогательно, они и вправду те еще страдальцы. Ты понимаешь страдание как сочувствие, и в твоих словах очень много нежности. Это редкость. Ацуши густо покраснел, услышав похвалу. А Акутагава почувствовал, как в горле появился ком. Значит, Ацуши получал приятные слова просто так, а Акутагаве оставались только колкости. Рюноскэ с силой провел карандашом по листку тетради, оставив рваный след. — Акутагава, не скрипи так, — не оборачиваясь, бросил Дазай, отходя к своему столу. — Ты пугаешь моих муз. Дазай бесцеремонно уселся на край стола, взяв в руки ту самую книгу, которую неосознанно вчера нарисовал Рюноскэ. — Знаете, страдание — это не всегда слезы и горечь. Иногда это просто… тишина. Когда тебе нечего сказать миру и ты просто закрываешь обложку. Он на секунду встретился взглядом с Акутагавой. В глазах Осаму не было издевки. Там была только боль. — Пишите, господа. Время уходит, — голос стал пустым. Рюноскэ посмотрел на свой чистый порванный лист, и в душе засело неприятное липкое чувство. Весь урок он не делал ничего. Абсолютно. Сочинения были дописаны и сданы. Но Акутагава не сдвинулся с места — его тетрадь так и оставалась пустой. Он не встал, даже когда все присутствующие, и даже Дазай, вышли из класса. — Ты идешь? — Чуя остался. Он видел, что с Рюноскэ что-то не так. — Как ты с ним общался на своих «индивидуальных уроках»?! — Акутагава закипал. — Если не считать его странную философию, юмор и страшные вещи, то твердая тройка. Меня он тоже похвалой обделял. Только она мне и не нужна. — На что ты намекаешь? — Рюноскэ покосился на друга, складывая тетради в рюкзак. — На то, что ты заинтересован в нем. Но, надеюсь, я ошибаюсь, — Чуя повертел в руках его карандаш, который упал на пол. — Ошибаешься. В нем нет ничего, что может заинтересовать, — буркнул Акутагава.