Безликий

На улице стало совсем холодно — за два месяца с начала учебного года природа совсем охладела к своим подопечным. А Рюноскэ охладел к рисованию птиц и пейзажей. Под его мастерской рукой выходило только одно лицо. Все еще в маске. Акутагава обдумывал, не сходить ли ему еще раз в клуб. Запечатлеть Дазая в его истинном лице. Просто для отработки техники. В этом же ничего страшного нет. Эти мысли в последнюю неделю стали все чаще посещать его голову. Он ненавидел себя. Ненавидел за то, что снова идет туда. Ненавидел, что не сжег те рисунки. Ненавидел за желание нарисовать снова и узнать все его тайны. Но он опять шел. Просто отработка. Отработает внешность Дазая — сможет рисовать других людей. Все просто. — Стой! Акутагава-кун! — это опять Хигучи, гналась за ним через весь коридор. — Ты идешь в клуб? Что вы там делаете? Можно мне с тобой? — Как хочешь, — она сбила все его мысли. Теперь он злился еще на нее. Акутагава пожалел о том, что сказал. Надо было ответить «нет», но он же не может ей запретить. Она принесла с собой сладкий аромат духов, который сразу ударил в нос. Акутагава прибавил шаг, ему было неприятно. Он открыл дверь. Присутствие Хигучи не дало ему времени обдумать. Он не увидел, как Дазай повернул голову на звук открывающейся двери и как в его глазах промелькнула едва уловимая искра радости. — Акутагава, какая встреча! Соскучился по нам? Еще и привел подружку, — на секунду на лице мелькнуло что-то непонятное: не гнев, не нежность. Больше походило на ревность. Но этого тоже никто не заметил. — Я пришел просто так. И она мне не подружка, — отрезал Рюноскэ, отсекая ненужные сплетни и разговоры, и сел за последнюю парту. Хигучи направилась к нему, но после тяжелого взгляда Акутагавы не решилась сесть рядом и уселась за парту слева. Юноша оглянулся. Убедился, что никому до него нет дела, и открыл альбом. Линии выводились сами, будто кто-то вел его руку: опять нос, скулы, губы. Но вот глаза… Они выходили слишком радостными, неестественно счастливыми. Акутагава хотел запечатлеть тот взгляд, что увидел тогда на уроке, после череды ненавистных мыслей об Ацуши. Но Дазай не показывал ему в присутствии других учеников настоящего себя. Сегодня было непривычно тихо — Осаму предложил желающим задание в письменной форме. Слышались шаги из коридора, звук пишущих ручек и скрежет карандаша. Даже Хигучи занялась делом: влилась в задание от учителя. Рюноскэ нервно поглядывал на Дазая, ловил несколько раз его взгляд, тут же отводил, устыдившись Акутагава перечеркнул глаза на лице Дазая, который смотрел на него с бумаги. Юноша подписал снизу: «кто ты?» Взглянув на Дазая еще раз, он ощутил, как по телу растекается холод: Осаму смотрел на него стеклянными глазами, рука, в которой была книга, немного подрагивала, словно от холода. — Дазай-сан, все хорошо? — спросил Ранпо. Все ученики, писавшие в тетрадях, подняли головы. — Да, просто задумался. Мысли о бессмысленности жизни и бытие — словно бальзам на душу, — рассмеялся учитель. Ранпо пожал плечами и принялся дальше писать. Но холод в теле Акутагавы никуда не делся. Ему показалось, что запах медикаментов только усилился. Из мыслей он вышел только когда когда услышал, как хлопнула дверь. Хигучи ушла последней, в недоумении посмотрев на Акутагаву. В кабинете остались двое. Вернувшись в реальность, Рюноскэ схватил свои вещи и направился к двери. — Ты же придешь еще, Рюноскэ? Он встал, словно его ударило током. Дазай назвал его по имени? — Я подумаю, — услышал свой хриплый голос и не узнал его. Он ушел под тихий смех Дазая. Он больше не мог держать себя в руках. Что это было? Акутагава сам начал смеяться, пока ноги несли его домой. Нервный смех добавлял ненависти к себе. Он спятил? Какого черта он вообще туда поплелся второй раз?! Если бы не Хигучи, он бы не открыл дверь. Хотя какая уже разница — других вопросов полно и без этого. Он больше не будет его рисовать, не пойдет в клуб. Непонятно только, чего он боится. Этот вопрос волновал его больше всего. Дома, под озадаченные взгляды сестры, Рюноскэ умыл лицо. Вода сразу отрезвила, но ясность уму не придала. Он рисовал. Снова. Но глаза на этот раз не зачеркнул: они смотрели на него с бумаги — усталые, пустые, настоящие. — И это — ты? — спросил Акутагава шепотом в пустоту, не в силах оторвать взгляд.