Безликий

Акутагава не спал. Сидел на кровати, обхватив колени руками. Лицо на рисунке не выходило из головы. — Это ничего не значит, — прошептал парень в пустоту. Он лёг. Закрыл глаза и вновь увидел Дазая. Сколько можно? Следующим днем, вместо того чтобы идти домой после уроков, Акутагава свернул в сторону кабинета литературы. Дверь была приоткрыта. Он замер, прислушиваясь. Тишина. Ни голосов, ни шороха страниц. Просто ничего. "Не иди. Там никого нет. Иди домой." — прокручивал он в голове. Но вместо этого толкнул дверь. Дазай сидел за учительским столом, подперев голову рукой, и смотрел в одну точку. На появление ученика он не отреагировал. Даже бровью не повёл. — Я… — голос Акутагавы прозвучал хрипло. Он не знал, что сказать. Пришёл порисовать? Хочу ходить в ваш литературный кружок? Не могу перестать думать о ваших руках? — Садись, — спокойно сказал Дазай, не глядя на него. — Я не кусаюсь. По крайней мере сегодня. Акутагава сел на последнюю парту, достав альбом. Открыл на чистой странице и карандаш замер. Он ждал, что Дазай начнёт говорить. Шутить. Издеваться. Спросит, почему он здесь. Но Дазай молчал. Просто сидел за столом и смотрел в окно на голые деревья. Минута. Две. Пять. Рюноскэ не рисовал. Он смотрел на профиль Дазая — полуприкрытые глаза, расслабленные губы, бинты, которые чуть сбились на шее. Без улыбки, без маски. Просто уставший человек. Он опустил взгляд в альбом и начал выводить линию. Не лица. Плечи. Пальто. Книгу, которую Дазай держал в руках вчера. — Вы не спросите, зачем я пришёл? — тихо сказал Акутагава, не отрываясь от бумаги. — Зачем? — Я сам не знаю. Дазай чуть повернул голову, но не настолько, чтобы встретиться взглядом. — Иногда это лучший ответ. Снова тишина. Только скрип карандаша и редкие шаги в коридоре. Через полчаса Акутагава закрыл альбом и встал. — Я пойду. — Придёшь ещё? — голос Дазая был ровным, почти безразличным. Но вопрос повис в воздухе. Акутагава посмотрел на него. На бледные пальцы, лежащие на столе. — Не знаю. Дверь закрылась за ним мягко, без хлопка. Он шёл по коридору и чувствовал, как внутри что-то меняется. Не пугает. Не радует. Просто становится тяжелее дышать. Альбом он не открывал до самого дома. Акутагава, не зная почему, теперь ходил в клуб каждый раз. Его никто не трогал, он даже поймал себя на том, что под мягкий дазаевский голос было хорошо рисовать его самого. Он уверял себя, что оттачивает технику, анатомию, пропорции лица. Внушал себе, что Дазай — отработка рисунка. На деле же ему нравилось снова и снова выводить его черты, мягкие волосы и загадочные бинты. Чуя не сопротивлялся походам в клуб — угрозы он пока не видел. На улице кружился первый снег, маленькие снежинки падали на окно, вырисовывая узоры от раннего мороза. Неужели прошло два месяца? Акутагава не заметил. Он рисовал. Даже сейчас. В кабинете литературы была тишина. Ученики читали отрывок из произведения. Дазай, стоя у окна с отстраненным видом, нарушил безмолвие. — Иногда мне кажется, — произнес он тихо, себе под нос, — что единственная разница между живым и мертвым — это способность врать себе. Мертвые уже не могут. А живые — каждый день. Он посмотрел на Акутагаву. Несколько человек в классе в недоумении подняли головы, глядя на учителя. — Не берите в голову. Это я так, философствую. Читайте дальше. Но все оставшиеся минуты до звонка Акутагава не смог уловить ни единого слова из книги. К чему он это? Про себя? Или про Акутагаву? Но Рюноскэ ни в чем себе не врёт. Он только не понимает, почему к Дазаю так тянет. Тот в свою очередь перестал обсыпать ученика колкостями, будто начал чего-то бояться. Но чего? Дазай даже почти не подходил к нему. Шутил свои шутки, вел уроки, но Акутагаву будто не замечал. После звонка Рюноскэ вышел за школу. Мелкие крупицы снега падали ему на черную макушку и плечи. Сегодня среда, а это значит, что завтра его после занятий снова ждет запах старых книг, не очень приятная компания в виде Накаджимы и, самое главное, бархатистый мягкий голос Осаму. Или, скорее, не его ждет, а он ждет. И ждет он только третий вариант. Черт. К чему же были те слова на уроке? На скамейку рядом плюхнулся Чуя, доставая пачку сигарет. — Что у тебя с лицом? Опять Дазай достал? — спросил он и вставил сигарету в рот, поджигая. Акутагава молчал. — Ты чего? — уже обеспокоенно спросил Чуя. — Скажи… — он сглотнул, будто слова горчили. — Тебя тянуло к нему? На индивидуальных? — Что, прости? — не понял Накахара. — Я спрашиваю: тебе было нужно ходить к нему? Или ты просто ходил? Чуя долго смотрел на него, выдыхая дым в сторону. — Ты сейчас о чем, Рюноскэ? — Ни о чем. Забудь. Акутагава встал со скамьи, глаза его метались из стороны в сторону. Что за бред он несет? Ищет ответов, почему его тянет к Дазаю, и испытывал ли то же самое Чуя? Он сам говорил, что Дазай затягивает, как магнит, но однако Накахара не бежит со всех ног по вторникам и четвергам в злополучный кабинет. Ничего не понятно. — Пошли. Уже холодно. — сказал Чуя ледяным тоном и выкинул окурок. Казалось, он всё-таки понял о чем пытался спросить Акутагава. Но он молчал. Они шли по коридору, полному учеников. Рюноскэ переводил взгляд с угла в угол, будто ища определенную фигуру. Это Чуя тоже видел, но не сказал ни слова. Беспокойные мысли засели внутри. Парень смотрел в тетрадь — на полях больше не появлялись мелкие рисунки, его источник вдохновения поменялся. Одноклассники разбежались кто куда, кроме Чуи и самого Акутагавы. В расписании было два урока математики, между которыми большой перерыв. Раньше Рюноскэ ушел бы в библиотеку, где спокойно и тихо, но он сидел, тупо смотря в тетрадь. Рядом лежал альбом, под тетрадью. — Рюноскэ… — послышалось в дверях. Он поднял голову, встретившись взглядом с сестрой. Неспешно встал с согретого телом стула и, поежившись от холода, направился к Гин. Чуя же решал задачи, правда выходило так себе. Поэтому он бесцеремонно потянулся к тетради друга, надеясь найти ответы там. Но, увидев альбом, передумал, мысленно извинившись перед Рюноскэ. Первая страница — ветка с вороной, ничего необычного; вторая — непонятные растения или деревья. Но со следующих страниц в Чуе поселились беспокойство и страх — там был Дазай. Глаза округлились, кадык немного задергался. Значит, все еще хуже, чем Чуя себе представлял. Жаль. Он отложил вещь Акутагавы обратно, забыв про тетрадь и задачи. Дверь скрипнула, Акутагава уселся обратно. — Что случилось? — он заметил странный взгляд Чуи. — Не важно, — отрезал Накахара, уткнувшись носом в тетрадь. Акутагава хотел расспросить друга, в чем дело, но звонок его остановил. Весь урок, пока Куникида-сан стоял с важным видом у доски и пытался донести новую тему до непонимающих учеников, Рюноскэ ловил на себе странный взгляд Чуи. Волнение начало нарастать в груди. Ветер неприятно обдувал шею, заставляя мурашки еще больше бежать по коже. Но, к облегчению учеников, прозвенел звонок, напоминающий о конце занятий на сегодня. Акутагава поплелся на улицу, домой. Коридоры опустели достаточно быстро. Математика дала о себе знать — все убежали до того момента, пока Куникида не решил докинуть на дом еще пару примеров. Другие классы ушли еще час назад. — Стой! — крикнул Накахара. — Чего тебе? — Рюноскэ не подал виду, что волнение снова захлестнуло его тело. Чуя, не церемонясь, схватил друга за грудки. — Ты что творишь?! — Акутагава не понял причины этого действия. — Слушай сюда, придурок! Повторюсь в последний раз. Он — не тот, кто тебе нужен, — в голосе слышалась сталь. — Ты о ком вообще? Спятил? — Мы оба знаем о ком, Рюноскэ. Я видел твои рисунки, — в глазах появился страх, смешанный с раздражением. — Отработка техники. Знаешь такое? — Акутагава попытался вырваться, но Чуя был физически сильнее. — Если это отработка техники, тогда я — балерина. Не влюбляйся в него, слышишь? Он — бездна. Он наконец отпустил бедного Акутагаву. — Я не влюбляюсь ни в кого. Бред, — Рюноскэ поправил пиджак и направился к выходу. — Как бы мне хотелось в это верить… Идиот. Следующую неделю Акутагава сторонился Чуи. Он не может перестать ходить в клуб, не может перестать рисовать. Он пытался, но рука все равно тянется к карандашу, а ноги ведут в кабинет. Рюноскэ вновь сидел в кабинете и позволял голосу Дазая разливаться по телу. — Только подумайте! Кириллов застрелился, считая, что высшая точка свободы — это собственная воля над жизнью и смертью, — Дазай держал в руках том «Бесов», зачитывая несколько моментов. — И знаете, я его поддерживаю. Кто-то уходит вынужденно, поскольку по-другому нельзя, кто-то выбирает свою судьбу сам, желая доказать миру, что он решит самостоятельно, что с ним будет. По правде, сегодня Дазая мало кто слушал — Ранпо и Ацуши неимоверно устали от занятий, было несколько контрольных перед каникулами. Еще пара человек спали. А Акутагава, делая вид, что очень занят рассматриванием ручки, поглощал каждое слово. — Вижу, вы сегодня не в ресурсе. Что ж, позволю вам выйти на свободу из моей тюрьмы. Кроме Акутагавы, — улыбнулся Дазай. Рюноскэ на секунду застыл. — Мне тоже пора, — отрезал он. — Мне нужна твоя помощь. Обычно я прошу Ацуши-куна, но, по-моему, он отключится раньше, чем я успею его о чем-то попросить, — Дазай оценивающе посмотрел на уставшего ученика, тот одарил его взглядом, полным благодарности. — Ладно, — Рюноскэ пытался держать себя в руках после слов о Накаджиме. Он готов был остаться и просто так, но это будет повод доказать Дазаю, что он лучше Ацуши. Зачем? Акутагава боялся ответа. Кабинет опустел, оставляя лишь запах старых книг и непонятных таблеток. — Мне нужно разобрать старые архивы, Фукудзава-сан думает, что у нас не литературный кружок, а офис, — тяжело вздыхая, выпалил Дазай. — Как скажете, Дазай-сан. — Подожди, мне нужно отдать ключи Куникиде, пока он еще здесь. Можешь начать без меня, — небрежно сказал Осаму и вылетел за дверь. Рюноскэ продолжал стоять на месте, даже не зная, что ему делать. Ацуши-то, конечно, явно знает. При этой мысли парень сжал зубы. Но ноги понесли его к столу учителя, пока разум обдумывал план действий без Дазая. На столе он увидел тот самый том «Бесов», пару наклеек-стикеров, кружку с недопитым кофе и… таблетки? Он взял пачку в руки. Амитриптилин. Сердце пропустило удар. От чего это? Но времени размышлять не осталось — он услышал шаги. В первый раз он был счастлив, что творчество создало в нем «глаза художника». Он положил пачку таблеток так, как она лежала. Дазай показался в дверях. Что-то он быстро долетел до кабинета арифметики, а сам Куникида обычно не ходит в этом забытом богами крыле. — Вижу, ты еще не начал, — карие глаза скользнули по столу, но тут же вернулись к Акутагаве. — Раскладывай бумаги в две стопки: в одну — те, что еще могут пригодиться, в другую — что надо было сжечь еще до высыхания чернил. Дазай уселся на пол, начиная перекладывать листки, даже не глядя. — А если я выброшу что-то нужное? — усевшись рядом, впервые так близко, что внутри завязался болезненно-непонятный узел, спросил Акутагава. Но Дазай не ответил. Рюноскэ поднял голову на учителя и увидел отстраненный взгляд, направленный в одну точку. — Дазай-сан? — Акутагава испытал панику, его била мелкая дрожь. Но Дазай не реагировал, пальцы слегка тряслись. Он даже не моргал. Пару минут Акутагава размышлял, что ему делать. Но он понял, что боится не Дазая, а за Дазая. Акутагава уже готов был сорваться с места, добежать до любой живой души, которая ещё могла находиться в школе, но Дазай пришел в себя. — Так о чем мы? — тряхнув головой, от чего и так лохматые волосы закружились, резко спросил Осаму. — О бумагах. Вы… Вы просто замолчали. — Ах, да. Знаешь, Рюноскэ, иногда мир просто отключает звук. Это как смотреть кино с оборванной пленкой. Он взял один из листков, которые держал Акутагава, смял его и швырнул за спину. — Знаешь, почему я не позвал Ацуши? Он бы начал трясти и звать врача. Он боится тишины, а ты ждал. Ты единственный, кто умеет ждать конца. — Осаму взял еще несколько листков, раскладывая их по стопкам. — Я не ждал конца. Я ждал вас, — Рюноскэ бросил это, не подумав. Новая волна паники накрыла юношу. — То есть... Было бы неприятно, если бы что-то случилось прямо здесь. Когда, кроме нас, навряд ли кто-то еще остался тут. Дазай замер, не дотянувшись до следующей бумажки. — Опасные слова, Акутагава. Если долго ждать того, кто падает в бездну, можно упасть вместе с ним. — Дазай едва заметно поправил бинт на руке. — Кстати говоря, Ацуши мне помогал от силы пару раз. И то он делал за меня всю работу вместе с Ранпо, — на лице учителя мелькнула издевательская усмешка. — Я просто хотел посмотреть на твое лицо. Стыд вместе со злостью разделили душу Акутагавы. — Если хочешь, приходи на каникулах. Я буду здесь, — произнес Осаму по окончании работы. — Вам не кажется, что это будет странно? — Что странного? Остальных я уже пригласил, — с легкой улыбкой сказал Дазай. Акутагава опять попал в ловушку ревности. — Мне есть чем заняться. Я не приду. — Оба поняли, что это ложь. Дазай отпустил ученика через полчаса. Холодный зимний воздух игрался с волосами Рюноскэ. Поселившееся в душе странное чувство усилилось. Надо бы раздобыть информацию о таблетках. Но почему же ему не все равно? Акутагава резко остановился, тело развернулось обратно, в сторону школы. Значит, Чуя все видел изначально. Нет смысла скрывать свои чувства от самого себя. Дазай действительно не выходит из мыслей уже столько месяцев… Нет! Просто Акутагава нашел отражение себя и с ним интересно. Вот и все, без подвоха. Или подвох есть? Дома он первым делом открыл поисковик на телефоне. Но пальцы просто нависли над клавиатурой. Как же назывались таблетки? Ани... Ами... Черт! Он не запомнил... Значит, есть повод принять приглашение на каникулах. Тем временем Дазай сидел один в своей квартире, прислонившись к стене. Он не спал, хотя, судя по черноте за окном, была глубокая ночь. Он смотрел в пустоту, а в голове крутилась одна фраза, сказанная Акутагавой. "Я не ждал конца. Я ждал вас". — Дурак. — горько сказал Осаму в никуда. — Почему ты не уходишь, когда я пытаюсь сказать "стоп"? Мужчина взял в руки пачку таблеток, закинув одну в рот и опустил голову на колени. Нужно уйти.