Безликий

Тетрадь с контрольным сочинением Акутагаве вернули. Полистав ее, он заметил надпись на том самом рваном листке бумаги, где должно было быть эссе о страдании: «Мне слишком грустно ставить тебе плохую отметку, Акутагава. Поэтому не поставлю ничего за забавную ревность. Но акция на один раз». Акутагава поперхнулся. Как он мог это не заметить? Столько времени прошло. Тонкими пальцами захлопнул тетрадь и кинул ее в рюкзак. Он вышел в коридор, слыша, как скрипит пол. Усевшись на подоконник, начал снова выводить знакомые линии. Он ждал Чую, который не дописал экзамен и вынужден был сидеть и страдать. Акутагава прижался спиной к окну, чувствуя холод и задумался. Почему Дазай так странно себя ведёт? Первое время от него не было покоя — постоянные язвительные комментарии летели только в адрес Рюноскэ. А потом он отдалился. Теперь же зовёт на каникулах. Что с ним не так? Но и сам Акутагава теперь не оставил в себе ни грамма привычного раздражения. Это его беспокоило. Парень, углубившись в альбом и размышления, не заметил рядом огненно рыжей головы. — Опять он? Доиграешься когда-нибудь. Рисовал бы дома, — бесцеремонно заглянул в творчество друга измученный Чуя, запрыгнув и усевшись рядом. Акутагава не спеша закрыл альбом. — Это… — Если это «отработка», то лучше заткнись, — выпалил Накахара. Рюноскэ долго думал, прежде, чем ответить. Он вздохнул, будто готовился к исповеди. — Ладно, не отработка. Мне… нравится его рисовать. Люди не выходят, кроме него. Чуя обреченно молчал. — Пошли, дурень. После издевательств надо мной от тебя и Куникиды мне нужна сигарета. Акутагава спрыгнул и пошел за ним. — Этот изверг, как назло, добавил в тест кучу примеров, которые я так и не понял. — начал жаловаться Чуя. — Надо было учить, а не заниматься не пойми чем. — спокойно ответил Акутагава. — Занимаешься не пойми чем в этой школе только ты. Скрип снега под ботинками действовал на нервы. Чуя закурил, и облако дыма тут же смешалось с морозным паром. — Акутагава! — звонкий, слегка дрожащий от холода голос заставил Рюноскэ поморщиться. Хигучи догнала их у самых ворот. Она тяжело дышала, а в руках сжимала небольшой сверток, перевязанный лентой. — Я… я подумала, раз начались каникулы, ты будешь много рисовать. Здесь новые карандаши и… пара пачек имбирного печенья. Гин говорила, ты почти не ешь. Рюноскэ даже не замедлил шаг, лишь бросил через плечо ледяное: — Мне не нужны подачки, Хигучи. И передай Гин, чтобы перестала обсуждать мою жизнь с посторонними. Девушка замерла, ее лицо на мгновение стало бледнее снега. Она не обиделась — она, кажется, просто привыкла к этому холоду. Но Чуя, наблюдавший за сценой со стороны, резко выдохнул дым и остановился. — Эй, — Накахара дождался, пока Хигучи, опустив голову, побредет в сторону остановки, и догнал Акутагаву, сильно толкнув его плечом. — Ты хоть понимаешь, какой ты кретин? — О чем ты? — Рюноскэ даже не обернулся. — О ней! — Чуя махнул рукой в сторону уходящей девушки. — Сейчас я понимаю, почему ты ее не замечаешь, но раньше что было не так? Она третий год за тобой бегает. Она хотя бы живая, в отличие от твоего бинтованного идиота. — И что с того? — И то! Ты выбираешь рисовать призрака, который горстями жрет таблетки, что запах стоит за километр. И как не замечал, так и не замечаешь ту, которая тебя любит. — Мне не нужна любовь, — отрезал Акутагава. — А что тебе нужно? Билет на кладбище? — Мне нужно, чтобы меня поняли. Дазай-сан с этим справляется. Чуя с силой кинул окурок в снег. — Как скажешь. Но знай: когда он тебя утопит, я-то буду рядом, а вот она нет. Акутагава промолчал. Он уже понял, что никакая живая душа ему не заменит стеклянных глаз Дазая. И он вытащит его из этого. Он верил. Рюноскэ молча побрёл к своему дому, не попрощавшись с Чуей. Уже неделю ученики наслаждались каникулами. Январь выдался теплым. Редкие солнечные лучи забирались сквозь стекла окон, танцуя на столе в учительской. Единственными живыми душами в школе были Дазай и Куникида — один приходил от скуки, второй готовил материал к самой сложной части учебного года. — Это, конечно, не мое дело, но ты ходишь по тонкому льду, — Куникида даже не оторвался от бумаг, лишь поправил очки. — По какому льду? — не понял Дазай. — Я про ученика из выпускного. Ты долго задерживаешь взгляд на его работах, остаешься с ним после занятий. Так не должно быть. Ты вылетишь с работы вместе с ним. И обоим будет несладко. Кабинет опять погрузился в молчание. Дазай все понимал. Понимал, что серые глаза с последней парты стали ему небезразличны. Понимал, что подпускать к себе парня нельзя. Даже понимал, что именно постоянно чиркает в альбоме Акутагава и надеялся, что ошибается. Сначала было весело наблюдать за колючестью замкнутого ученика, но, почувствовав зарождение чувств, Осаму попытался оттолкнуть его молчанием и настоящим собой. Но Акутагава все равно оставался. Если он не отойдет сам, вынужден будет уйти именно Дазай. — Может быть. Скоро все закончится, нет повода для беспокойства, Куникида-сан, — Осаму попытался выдавить улыбку, но получилась кривая усмешка. «Видимо, препараты перестают работать», — подумал он про себя. Упадок сил, мысли об ученике, слабость антидепрессантов — все это Дазай нес, как камень. Он с трудом поднялся и побрел в кабинет литературного кружка. Может, удастся там немного поспать. Акутагава толкнул дверь в кабинет клуба, но, к своему удивлению, внутри было пусто. Рюноскэ подумал, что пришел слишком рано, и, воспользовавшись случаем, направился к столу. Намеков на таблетки там не оказалось, как и самих таблеток. Но дверь скрипнула, и на пороге показался Дазай. Его болезненный вид сразу бросился в глаза — дрожащие еще больше, чем раньше, руки, бледная кожа и уставшее выражение лица. Словно он перенес все муки мира на своих плечах. — Рюноскэ? А говорил, что есть дела поважнее, — попытался отшутиться Дазай. — А вы говорили, что приглашений разослано больше, чем одно. — Видимо, у них точно нашлись дела. Солнце и свежий воздух приятнее, чем запах пыли в этой каморке. Дазай в едва заметной тряске дошел до стола и откинулся в кресло. Рюноскэ сел рядом — впервые за первую парту — и достал альбом. Осаму прикрыл глаза, думая о своем, а Акутагава как можно тише водил карандашом по бумаге, перенося вид перед глазами в рисунок. — Что рисуешь? — не разлепляя глаз, спросил учитель. — Зиму. Она завораживает. — Мне больше по душе весна. — тихим голосом произнес он. Оба не знали, сколько прошло времени. Дазай опустился на стол, положив руки под голову, не разлепляя глаз. А Рюноскэ продолжал рисовать. Акутагава приходил. Приходил каждый день. И видел, как Дазай гаснет. Он не спрашивал, что случилось, он ждал подходящего момента для помощи. — Ты красиво рисуешь, — бросил Дазай, пока Рюноскэ помогал ему разбирать старые книги. — Что? — Акутагава обомлел. Дазай видел его рисунки? Но когда? Какой позор… — Твоя сестра показала мне несколько. Дома, птицы, деревья. — Осаму убрал с полки две книги, покрутив их в руках. — Только я не заметил там ни одного человека. — Я не рисую людей, — «почти», — чуть не добавил Рюноскэ. Он стал спокойнее: значит, Дазай видел только старые. Уже хорошо. — Не бросай это дело. Вижу тебя через лет десять отличным художником. — А себя кем видите? — спросил Акутагава. — Мертвецом, — Дазай улыбнулся. — Не говорите так. — Таким, как я, Рюноскэ, место только на кладбище. Внутри засело беспокойство. Акутагава надеялся, что это только шутки. — На этом все. — Сказал Дазай, кладя последеюю книгу в коробку, — Спасибо за помощь. Акутагава провел взгляд по пустому классу. — Вы пойдете домой? — Нет, ещё посижу. — Дазай плюхнулся в кресло. — Дома стены давят. Рюноскэ молча сел рядом за парту. За окном смеркало, класс погружался в темноту. — Вы не боитесь темноты? — спросил Акутагава, заметив, что учитель не включает свет. Дазай с закрытыми глазами повернул голову в сторону источника голоса ученика. — Нет. А ты? — Я боюсь тишины. — парень рассматривал пустой лист бумаги, оставленный кем-то на парте. — Тишины? — Дазай, наконец, поднял веки. — Когда слишком тихо, я начинаю слышать себя. А себя я не люблю. Осаму молчал, смотря в пустоту. Он встал и направился к задней части кабинета. Класс наполнился тихой спокойной музыкой. — Что это? — Акутагава повернул голову назад. — Не знаю, — пожал плечами Осаму. — проигрыватель остался после старого преподавателя. Ни разу его не включал. Они сидели долго, слушая звуки скрипки и фортепиано под чей-то расслабленный бархатный голос. За окном включили фонари. Тусклый проблеск немного освещал парту возле окна, где сейчас сидел Рюноскэ. Парень достал альбом, но в этот раз Дазая рисовать не стал. Под грифелем вырисовывался проигрыватель. — Можно? — спросил Дазай, — Обещаю, смотреть не буду. Парень молча протянул альбом мужчине. Давай взял ручку и на чистой странице что-то написал. — Посмотри, когда останешься один. Не сейчас. Вещь вернулась к владельцу. Еще несколько минут они просидели так. Только музыка. Только дыхание. — Пора собираться. — сказал Дазай. На улице в предвкушении Акутагава открыл альбом и увидел только одно слово, выведенное слегка неровным почерком: "Пусто". Что? В нем пусто? Между ними пусто? На странице пусто? Почему Дазай постоянно говорит загадками, в конце концов?