Безликий

Следующим утром Акутагава сидел, все еще не осознавая произошедшее. Дазай уезжает? Болен? Почему он позвал попрощаться, если это случится через пару недель? В его голове рождались все новые вопросы. Вчерашним вечером он не задавался ими, возможно, из-за шока, но сейчас внутри поселилось неприятное чувство — чувство беды. Рядом бесцеремонно плюхнулся Чуя, Акутагава его даже не заметил. — Ты чего? — голос друга вывел Рюноскэ из транса. — Что он тебе вчера наговорил? — Ничего. Сказал, что уезжает, — Акутагава услышал свой собственный хриплый голос. — Куда это? Акутагава не успел ответить на его вопрос — прозвенел звонок, но Дазая все не было. Девушки на первых партах начали шептаться: странно, Дазай ведь всегда приходит ровно за минуту до звонка, если отсутствует в кабинете. Чуя нервно переглянулся с Рюноскэ. — Сегодня уезжает? — Нет… — Акутагава начал переживать вместе со всеми. — Через две недели. Чуя открыл рот, чтобы ответить, но дверь в класс открылась. Показалась светлая голова директора Фукудзавы. Класс начал переглядываться: директор никогда не приходит без необходимости, новые преподаватели представляются сами, без присутствия главного. Послышался шепот, переговоры. — Тишина! — Фукудзава был встревожен, вечно спокойный голос директора дрогнул. — Боюсь, у меня плохие известия. На неделю школа закрывается, уроков не будет. Ваш учитель литературы Дазай Осаму скончался сегодня ночью. Соседи услышали выстрел. Это было самоубийство. Соболезную всем, кто питал к нему хорошие чувства… Тишина. В голове Акутагавы была только она. Он не слышал, что еще говорил директор. Чуя пытался что-то сказать, но его слова растворялись в воздухе. Рюноскэ не слышал ничего. В голове крутились всего несколько слов: самоубийство, скончался, ночью, выстрел. Он смотрел сквозь друга, не видел ничего, встал с места, и ноги понесли его сами из этого места. — Акутагава! — крикнул Чуя, но услышан не был. Он бежал, не разбирая куда. Врезался в кого-то — какая уже разница, кто это был? Ему казалось, что он бежит сквозь стены и людей. Он оказался на улице, не в силах больше держать эту новость в себе, упал на траву, прислонился спиной к стене здания школы и… просто закричал. Слезы лились из глаз — в первый раз в его жизни. Он чувствовал запах травы, улицы, весны, но это не давало утешения. Мир в его глазах начал гаснуть. Кто-то начал его трясти, прижимал к себе, и тишина сменилась глухим голосом — кажется, это был Чуя. — Ты меня слышишь? — Рюноскэ начинал слышать, но уши будто заложило. — Дыши, придурок. Я рядом. Чуя прижимал его к себе. Он уткнулся в плечо друга, делая его форму озером из слез. Акутагава заметил, что Чуя прихватил с собой их рюкзаки. Он резко схватил свой, открыл и достал ту самую книгу, что дал вчера Дазай. Дрожащими пальцами открыл, начал листать, и на колени выпала маленькая потрепанная бумажка. В ней он нашел все ответы. «Рюноскэ, если ты это читаешь — значит, твое завтра уже наступило, значит, уже известно о моем уходе. Я не соврал насчет болезни, просто многое умолчал. Таблетки, которые ты видел, не помогают, только откладывают. Я специально их оставил тогда на столе — думал, что это тебя оттолкнет, поскольку я не в силах это сделать. Я долгие годы носил в себе желание уйти. Я не нормальный в привычном смысле человек, ломаю все, к чему прикасаюсь, и тебя сломать не хочу. Прости меня, что пропустил тебя настолько близко, что не выстроил стену между нами вовремя. Я хочу, чтобы ты забыл меня, ненавидел, отпустил. Я это заслуживаю. Я не хочу, чтобы меня спасали — ведь сам я от этого не изменюсь, буду лишь страдать и заставлю страдать всех, кто рядом. Я не вижу другого выхода спасти тебя от себя, кроме как уйти. Спасибо, что увидел меня настоящего. Живи дальше, пусть твои рисунки будут ярче моей жизни». К концу буквы смазывались — видимо, Дазай не мог дальше писать и мыслить здраво. На клочок бумаги начали капать слезы, размазывая несколько слов. Акутагава сжал ее в руке и откинул голову, ударившись о стену. Значит, он специально оставил подсказку, положив амитриптилин на стол. Забавно, что только сейчас он вспомнил название. И про весну он, должно быть, не шутил? — Это я виноват… Если бы я… Надо было… Открыть ее раньше, — слова сбивались, голос дрожал, как и все тело. Обеспокоенный Чуя прижал его к себе вновь. — Никто не виноват, Рюноскэ. Он был нездоров, а ты не мог узнать о его намерениях телепатически. Они долго молчали, раздавались лишь тихие всхлипы Акутагавы. Проезжали машины, слышались голоса людей — жизнь продолжалась. Но для двоих она оборвалась. — Держи, — Чуя достал из кармана зажигалку. — Он ее забыл давно, а я забыл отдать. Мне не нужно, пусть будет у тебя. Еще она не работает. Акутагава взял холодный металл в руки, поняв, что от Дазая осталась только эта безделушка, клочок бумаги и старая книга. Сердце сжалось в груди и разделилось на тысячу осколков, каждый из которых впивался по всему телу. Дни пролетали, жизнь продолжалась. Ученики начали отходить от новости, продолжили ходить на занятия. Замену Дазаю нашли быстро — новым преподавателем стала неприятная особа, ругалась за малейший шорох в классе, рассказывала материал сухо и монотонно. От прежней атмосферы не осталось и следа. Акутагава шел по коридору, словно тень, не видя ничего. Его взгляд стал пустым. — Акутагава! — Хигучи подбежала, с переживанием на лице. — Я беспокоюсь, хочешь после занятий прогуляемся? Но Акутагава прошел мимо нее, не замедлив шага. Взгляд был направлен в никуда. — Хигучи, не надо, — Чуя преградил ей путь. — Но ведь ему плохо! Ему нужно помочь! — Ему не плохо. Он просто не здесь, — Чуя тяжело вздохнул. — Оставь его. Ему никто не нужен. Он любит того, кого больше нет. И не думаю, что он оправится когда-нибудь. Постарайся забыть его. Ичие смотрела то на Чую, то на уходящего Акутагаву. Она все поняла, и ей оставалось лишь молча кивнуть и уйти. Она приняла, что Акутагава осознанно отрезал себя от жизни окончательно. Больше она не проходила к Рюноскэ, не смотрела на него со своей парты. Стрелки на ее глазах перестали появляться и унесли с собой аромат ее сладких духов. Унесли так же, как для Акутагавы записка в книге унесла запах медикаментов и спокойствие.