Боевой континент: наследие мёртвых душ

Три дня прошло с тех пор, как Девятка вернулась к обычной жизни в академии. Три дня тренировок, лекций, вечерних посиделок в общей гостиной. Три дня, за которые напряжение после турнира постепенно спало, уступив место привычной рутине. Но это утро началось с неожиданного известия. Бран проснулся от того, что кто-то отчаянно колотил в дверь. Он открыл глаза и увидел, что Серана уже сидит на кровати, настороженно глядя на дверь. — Войдите! — крикнул Бран. Дверь распахнулась, и в комнату влетела Сяо У — растрёпанная, запыхавшаяся, но счастливая. — Там... там такое! — закричала она, размахивая руками. — К нам приехали! Родители! Многие родители! Нин Ронрон, там её отец и... и два деда! Такие крутые! А у Оскара... у Оскара тоже кто-то приехал! И у Дай Мубая! И у Чжу Чжуцин! А мама Ма Хунцзюня ! Толстяк, кстати, уже плачет от счастья! И Бран, твоя мама здесь! Последние слова прозвучали как удар грома. Бран замер, не в силах поверить. — Моя... мама? — переспросил он. — Да! — подпрыгнула Сяо У. — Лира! Она ждёт тебя внизу! Флендер разрешил! Беги скорее! Бран вскочил с кровати, на ходу натягивая форму. Серана, видя его состояние, чуть заметно улыбнулась. — Иди, — сказала она. — Я подожду здесь. Он выбежал в коридор, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мама. Она приехала. Она здесь. — Ты волнуешься, — раздался голос Элекса, тёплый и понимающий. — Это правильно. Родная кровь всегда отзывается в сердце. — Я не видел её несколько недель, — ответил Бран, сбегая по лестнице. — С тех пор, как нас выгнали с турнира. Я даже не знал, что она приедет. — Флендер, видимо, сам пригласил родителей, — предположил Элекс. — После турнира, после всего, что вы пережили... он решил, что вам нужно это тепло. Во дворе академии царило настоящее столпотворение. Несколько роскошных экипажей стояли у главного входа, вокруг них толпились люди. Бран увидел Нин Ронрон, которая висела на шее у высокого статного мужчины в дорогих одеждах — это был Нин Фэнчжи, глава Школы Семи Сокровищ. Рядом с ним стояли двое пожилых мужчин, от которых исходила такая мощная аура, что Бран невольно замедлил шаг. — Костяной Доуло Гу Жун, — тихо сказал Элекс. — Один из сильнейших мастеров континента. Его дух — Костяной Дракон. А рядом с ним... Титулованный Доуло Чэнь Синь. Мечник. Его уровень за девяносто. Бран смотрел на этих легендарных фигур и чувствовал, как от них веет силой — древней, спокойной, почти осязаемой. Гу Жун, сухопарый старик с острыми чертами лица, улыбался, глядя на Нин Ронрон. Чэнь Синь, напротив, стоял с каменным лицом, но в его глазах читалась неподдельная нежность к внучке. — Дедушка! — кричала Нин Ронрон, обнимая сначала одного, потом другого. — Вы приехали! Вы оба приехали! — Конечно, приехали, — усмехнулся Гу Жун. — Как мы могли пропустить триумф нашей девочки? Чуть поодаль стояли родители Дай Мубая — высокий мужчина с властным лицом и красивая женщина, в которой угадывались черты Чжу Чжуцин. Рядом с ними переминался с ноги на ногу сам Дай Мубай, выглядящий непривычно смущённым. — Мам, ну хватит, — бормотал он, пытаясь увернуться от объятий. — Сынок, я так горжусь тобой! — женщина не отпускала его. — Твой отец тоже гордится, хоть и не показывает! Мужчина только хмыкнул, но в его глазах читалось одобрение. Чжу Чжуцин стояла рядом, и к ней подошла женщина, очень похожая на неё — такие же тонкие черты, такие же глубокие глаза. Они не обнимались, просто стояли рядом, но в этом молчании было столько тепла, сколько не передать словами. Оскар и Нин Ронрон, вырвавшись от родственников, уже стояли рядом, держась за руки. Нин Фэнчжи посмотрел на них долгим, внимательным взглядом, но ничего не сказал — только чуть заметно кивнул. Ма Хунцзюнь, заливаясь слезами, обнимал невысокую полную женщину с добрым лицом. — Мамочка, я так скучал! — ревел он, и это было настолько неожиданно, что даже Сяо У, наблюдавшая за всем со стороны, растроганно шмыгнула носом. — Сыночек, мой хороший, — гладила она его по голове. — Я видела твои бои. Ты был таким сильным! Настоящий герой! — Мам, ну хватит, — бормотал Толстяк сквозь слёзы. — Ты меня смущаешь. А в стороне, чуть поодаль от всей этой суеты, стояла Лира. Она была одета в своё лучшее платье — то самое, в котором болела за Брана на турнире. В руках она держала корзинку, от которой пахло свежей выпечкой. И смотрела прямо на него. Бран подошёл. Остановился в шаге. Посмотрел в её глаза — тёплые, родные, полные слёз. — Мама, — выдохнул он. — Сыночек, — прошептала она и раскрыла объятия. Он шагнул в них, чувствуя, как слёзы сами текут по щекам. Её руки, такие тёплые, такие знакомые, обнимали его, прижимали к себе, и в этом объятии было всё: и боль разлуки, и радость встречи, и гордость, и любовь. — Я так скучала, — шептала Лира ему в макушку. — Каждый день. Каждую ночь. Молилась за тебя, думала о тебе. — Я тоже, мама, — ответил он, и голос его дрожал. — Я тоже. Они стояли так долго, не в силах разомкнуть объятия. Вокруг кипела жизнь, смеялись, плакали, обнимались, но для них сейчас существовали только они двое. Наконец Лира отстранилась, вытерла слёзы и посмотрела на него сияющими глазами. — Какой ты стал! — сказала она. — Возмужал, вырос. Настоящий воин. Я видела твои бои. Каждый. Ты был великолепен. — Ты была на турнире? — удивился Бран. Она протянула ему корзинку. — Вот, испекла твои любимые пирожки. С мясом, с капустой, с яблоками. Помнишь, ты всегда их любил? Бран взял корзинку, и от этого простого, домашнего жеста у него снова защипало глаза. — Спасибо, мама, — прошептал он. Вечером Флендер объявил, что родители могут остаться в академии на несколько дней. Для гостей отвели отдельное крыло, и Лира, узнав, что сможет побыть с сыном подольше, снова расплакалась — но теперь от счастья. — Флендер разрешил, — сказала она, сидя в комнате Брана и рассматривая его скромные пожитки. — Сказал, что такие матери, как я, заслуживают быть рядом с детьми. — Ты останешься? — спросил Бран. — Если ты не против. — Мама, — он взял её за руку, — ты моя семья. Конечно, я не против. Они проговорили до глубокой ночи. Лира рассказывала о деревне, о соседях, о том, как они следят за домом. Бран рассказывал о турнире, о друзьях, о Серане. — Та девочка, — улыбнулась Лира. — С холодными глазами. Ты её любишь? Бран смутился, но не стал отрицать. — Да, — просто сказал он. — Она хорошая, — кивнула Лира. — Я видела, как она на тебя смотрит. Такое не подделаешь. Береги её. — Буду. На следующее утро, когда родители отправились осматривать академию в сопровождении Флендера, Девятка собралась на полигоне. Тан Сань, как всегда, был спокоен и сосредоточен, но Бран заметил в его глазах лёгкую тень. За всё это время к нему никто не приехал. Ни отец, ни мать, ни другие родственники. После тренировки, когда остальные разошлись, Бран подошёл к Тан Саню. — Можно тебя спросить? — начал он осторожно. — Конечно, — ответил Тан Сань, и в его голосе не было ни тени обиды или неловкости. — Твои родители... они не приехали. Почему? Тан Сань помолчал, глядя куда-то вдаль, на горы, покрытые лесами. Солнце золотило его волосы, делая их почти синими — та самая особенность, которая отличала его от остальных. — Это долгая история, — наконец сказал он. — Но ты заслуживаешь её знать. Он сел на скамью, жестом приглашая Брана сесть рядом. — Мой отец — Тан Хао. Ты, наверное, слышал это имя. — Титулованный Доуло Безбрежных Небес, — кивнул Бран. — Один из сильнейших мастеров континента. — Да, — подтвердил Тан Сань. — Но для меня он был просто отцом. Алкоголиком, который почти не выходил из нашего маленького домика в деревне. Я думал, что он сломленный человек. И только потом узнал правду. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Моя мать... её звали А Инь. Она была стотысячелетним духовным зверем — Сине-Серебряной Травой-Императрицей. Они с отцом полюбили друг друга, и она приняла человеческую форму, чтобы быть с ним. Но когда родился я, ей пришлось отдать слишком много энергии. Она превратилась обратно в свою истинную форму — Сине-Серебряную Траву, которая теперь часть меня. Бран слушал, затаив дыхание. — Храм Боевого Духа охотился за ней, — продолжал Тан Сань, и в его голосе впервые за всё время появилась горечь. — Они убили её. Ради кольца. Отец пытался защитить, но не смог. С тех пор он живёт с этой болью. Пьёт, чтобы забыть. Но не забывает. — Прости, — тихо сказал Бран. — Я не знал. — Откуда ты мог знать? — усмехнулся Тан Сань. — Это не то, о чем рассказывают на каждом углу. — А Сяо У? Она тоже... — Знает, — кивнул Тан Сань. — Я рассказал ей давно. Она единственная, кому я доверяю эту тайну. И ты теперь второй. Бран почувствовал, как внутри разливается тепло. Тан Сань доверился ему. Это было дороже любых слов. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Тан Сань. — Мы — Девятка. У нас нет секретов друг от друга. Они посидели ещё немного, глядя на горы, и Бран думал о том, как много может вынести человек. Тан Сань, потерявший мать, не знавший отцовской любви, вырос и стал тем, кем стал — лидером, стратегом, другом. Это вызывало глубочайшее уважение. — Он сильный человек, — тихо сказал Элекс. — Такие, как он, не ломаются. Но помни: даже у самых сильных есть раны. Не ковыряй их без нужды. — Я знаю, — ответил Бран. Вечером, когда гости разошлись по комнатам, а Девятка собралась в общей гостиной, Бран вдруг почувствовал странный холод. Не тот, что исходил от Серан, — тот был живым, почти тёплым. Этот холод был другим — могильным, пустым, пробирающим до костей. — Ты чувствуешь? — спросила Серана, глядя на него. — Да, — ответил он. Они вышли во двор. Ночь была тёмной, луна спряталась за тучами, и только редкие звёзды освещали пустой полигон. Ветер завывал в кронах деревьев, и в этом вое Брану слышались голоса — знакомые, но чужие одновременно. — Там, — указала Серана. На стене общежития, прямо над входом, горел символ. Круг, три линии, точка в центре. Он пульсировал слабым фиолетовым светом, и от него веяло тем самым холодом. — Кхтон, — прошептал Бран. Он подошёл ближе. Символ манил его, звал, обещал. Третье кольцо пульсировало быстрее, тени внутри зашевелились, запели. — Не трогай, — предупредил Элекс. — Это ловушка. Но Бран уже протянул руку. Его пальцы коснулись холодного камня. И мир исчез. Сначала была только тьма. Не та, к которой Бран привык — тёплая, живая, полная теней. Эта тьма была абсолютной. Пустой. В ней не было ничего — ни звука, ни запаха, ни ощущения собственного тела. Только бесконечное, давящее ничто. А потом зазвучал голос. Он не был громким. Он не был даже слышимым в привычном смысле — он звучал прямо в сознании, минуя уши, минуя любые органы чувств. Голос был спокойным. Ровным. Лишённым эмоций. И от этого — бесконечно страшным. — Наконец-то ты пришёл, ключ. Бран попытался ответить, но понял, что у него нет рта. Нет тела. Нет ничего. Только сознание, парящее в этой пустоте. — Не пытайся говорить, — продолжал голос. — Я слышу твои мысли. Я слышу твой страх. Я слышу всё, что ты когда-либо думал, чувствовал, помнил. — Кто ты? — мысленно спросил Бран. — Ты знаешь кто. — Кхтон. — Имя, которое люди дали тому, что не имеет имени. Имя, которым они называют свой страх перед тишиной. Но я не страх. Я — покой. Я — то, что ждёт в конце каждого пути. Голос не звучал угрожающе. Он не давил, не пугал. Он просто... был. Как есть ветер, дождь, смерть. — Ты носишь в себе тысячи душ, ключ. Ты даже не представляешь, какой груз на тебе лежит. Но скоро узнаешь. — Что тебе нужно? — Нужно? — в голосе впервые появилось что-то похожее на эмоцию — лёгкое, едва уловимое удивление. — Мне ничего не нужно. Я просто есть. Это вы, люди, нуждаетесь во мне. Вы ищете покоя, ищете тишины, ищете забвения. Я даю это. — Ты хочешь уничтожить мир. — Уничтожить? — голос стал чуть громче. — Нет, ключ. Я хочу дать миру покой. Всё, что вы создаёте — боль, страдания, потери — этого не будет. Только тишина. Только покой. Разве это не то, чего вы все хотите? Бран вспомнил лица погибших на рынке. Девочку с куклой. Её сестру, смотрящую на него пустыми глазами. — Нет, — твёрдо ответил он. — Мы хотим жить. Даже с болью. Даже с потерями. — Глупый ребёнок, — в голосе послышалась лёгкая усмешка. — Ты ещё молод. Ты ещё не знаешь, что такое настоящая боль. Но узнаешь. Скоро. И тогда ты вспомнишь этот разговор. — Я никогда не приду к тебе. — Придёшь. Все приходят. Рано или поздно. Тьма начала рассеиваться. Голос становился тише, уходя в бесконечность. — Мы ещё поговорим, ключ. Я подожду. Я умею ждать. Бран открыл глаза. Он стоял на коленях перед стеной, тяжело дыша. Рядом стояла Серана, держа его за руку, и в её глазах была тревога. — Ты был там долго, — сказала она. — Несколько минут. Я не могла до тебя достучаться. — Я говорил с ним, — прошептал Бран. — С Кхтоном. — Элекс молчал? — спросила Серана. Бран прислушался к себе. Внутри была только тишина. Элекс не отвечал. — Он молчит, — сказал Бран, и в его голосе впервые прозвучал страх. Они вернулись в комнату. Бран сидел на кровати, сжимая голову руками, и пытался достучаться до Элекса. Тщетно. Внутри была только пустота. — ...Бран? Голос появился внезапно, как удар молнии. Бран вздрогнул. — Элекс! Ты здесь! — Я... я не мог говорить, — голос Элекса звучал глухо, устало. — Когда Кхтон говорил с тобой, он... он заблокировал меня. Я был в ловушке, внутри тебя, но не мог пробиться. Словно меня заперли в самой глубокой темнице. — Что это было? — Кхтон, — тихо ответил Элекс. — Он говорил с тобой напрямую. Это огромная честь... и огромная опасность. Он не тратит время на тех, кто ему не нужен. — Он назвал меня ключом. Сказал, что я приду к нему. — Он всегда так говорит. Это часть его игры. Он сеет сомнение, страх, надежду на покой. А потом ждёт, когда жертва сломается. — Я не сломаюсь. — Знаю. Но он будет давить. Снова и снова. Каждый раз, когда ты будешь слаб, он будет рядом. Ты должен быть готов. Бран кивнул. Внутри всё ещё дрожал страх, но рядом с ним была решимость. — Что он показал тебе? — спросила Серана, садясь рядом. — Ничего. Только тьму. И голос. — Это хуже, чем видения, — сказал Элекс. — Видения можно отогнать, можно не верить им. А голос... голос остаётся в голове. Он будет звучать снова и снова, даже когда ты не хочешь его слышать. — Что мне делать? — То же, что и всегда. Жить. Дышать. Быть с теми, кто дорог. И помнить: ты не один. Бран посмотрел на Серану. В её глазах была та же решимость, что и в его сердце. — Мы справимся, — сказала она. — Да, — ответил он. На следующее утро Бран проснулся от яркого солнца, бьющего в окно. За стеной слышались голоса — Сяо У что-то кричала, Ма Хунцзюнь ворчал, Оскар звенел посудой. Обычное утро, обычный день. Но внутри него что-то изменилось. Голос Кхтона остался в памяти. Не давил, не пугал — просто был. Как напоминание о том, что тьма рядом. — Ты как? — спросил Элекс. — Нормально, — ответил Бран. — Думаю о вчерашнем. — Это пройдёт. Со временем. Но никогда не исчезнет совсем. Такое не исчезает. — Я знаю. Он встал, умылся, оделся и вышел в общую гостиную. Там уже собрались все. Лира сидела рядом с Сераной и о чём-то тихо разговаривала. Увидев Брана, она улыбнулась. — Доброе утро, сынок. — Доброе, мама. Сяо У, как всегда, носилась вокруг, дразня Ма Хунцзюня. Тан Сань сидел с чашкой чая, наблюдая за ней с тёплой улыбкой. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, как всегда, держались вместе. Оскар и Нин Ронрон тихо переговаривались, и в их голосах чувствовалось то особенное тепло, которое бывает только у очень близких людей. Бран смотрел на них и чувствовал, как страх отступает. Рядом с ними, с этими людьми, даже голос Кхтона казался далёким и неважным. — Правильно, — одобрил Элекс. — Это и есть твоя защита. Не тени, не кольца — они. После завтрака родители начали собираться в обратную дорогу. Прощания были тёплыми, немного грустными, но светлыми. Лира обняла Брана крепко-крепко. — Я буду приезжать, — пообещала она. — Флендер сказал, что теперь я могу навещать тебя чаще. — Я буду ждать, мама. Она уехала, и Бран долго стоял у ворот, глядя вслед удаляющейся повозке. Рядом стояла Серана, и её холод сегодня был особенно тёплым. — Она хорошая, — сказала Серана. — Да, — ответил Бран. Они пошли обратно. Впереди был новый день, новые тренировки, новые испытания. Где-то в темноте голос Кхтона ждал своего часа. Но сегодня Бран был счастлив. Вечером, когда солнце село за горы, окрасив небо в багровые тона, Бран вышел на крышу общежития. Ему нужно было побыть одному, чтобы осмыслить всё, что случилось. — Думаешь о нём? — спросил Элекс. — О Кхтоне. О том, что он сказал. О том, что будет. — Никто не знает, что будет. Даже я. Даже боги. Но я знаю одно: ты не один. У тебя есть Девятка. Есть Серана. Есть я. — Этого достаточно? — Должно быть. Потому что больше ничего нет. Бран кивнул. — Элекс, — спросил он после долгого молчания. — Ты боишься Кхтона? Долгая пауза. — Боюсь, — наконец ответил Элекс. — Я видел, что он делает с теми, кто попадает в его власть. Они перестают быть собой. Они становятся пустыми оболочками, которые помнят только боль. Я не хочу, чтобы ты стал таким. — Не стану. — Знаю. Потому и говорю с тобой. Где-то в темноте, за стенами академии, снова мелькнули тени. Они смотрели на огни академии и ждали. — Он говорил с ключом, — прошелестел один. — Жрец Боли будет доволен, — ответил второй. — Ключ напуган. Замок рядом. Трещина растёт. — Ждём. Тени растаяли в ночи. Но Бран этого не видел. Он смотрел на звёзды и думал о том, что завтра будет новый день. И он будет готов.