Боевой континент: наследие мёртвых душ

Солнце поднялось над долиной, когда Бран и Серана покинули лагерь. Первые лучи пробивались сквозь плотные тучи, окрашивая серое небо в бледно-розовые тона, но тепла от них не было. Воздух оставался холодным, сырым, пропитанным запахом гари и той особенной, могильной сыростью, которая остаётся после прохода теней. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась бескрайняя пустошь, усеянная камнями, редкими кустами и чёрными пятнами выжженной земли. Где-то там, за этими холмами, среди скал и расщелин, ждали Тан Сань и Нин Ронрон. Бран шёл, глядя на карту, которую дал Дугу Бо. Она была старой, потрёпанной, с множеством пометок на полях, сделанных разными почерками. Какие-то места были отмечены красным, какие-то — чёрным, и Бран знал, что эти метки означали места, где видели тени, где проходил культ, где гибли люди. Тропа, которую он выбрал, была отмечена синим — следы, оставленные разведчиками Дугу Бо, которые видели движение в этом направлении. Серана шла рядом, и её дыхание было ровным, хотя Бран знал, как тяжело ей даётся этот путь. После вчерашнего, после битвы с Жрецом Костей, она должна была отдыхать, лежать, восстанавливать силы. Но она шла. Шла, чтобы найти своих друзей. — Ты уверен, что мы идём правильно? — спросила она, вглядываясь в карту. — Не уверен, — честно ответил Бран. — Но это единственная зацепка. Разведчики видели следы к востоку от лагеря. Там, где скалы образуют лабиринт. — А если это ловушка? — Тогда мы попадём в неё вместе, — ответил Бран, и в его голосе не было страха. Они шли молча, прислушиваясь к тишине. Где-то вдалеке кричали птицы — живые, настоящие, не тени. Бран слышал их и чувствовал, как внутри разливается тепло. Жизнь продолжалась. Даже здесь, на этой выжженной земле, под этим серым небом, жизнь продолжалась. — Ты чувствуешь их? — спросил Элекс. Голос его звучал устало, но спокойно. — Нет, — ответил Бран. — Только пустоту. — Это плохо. Если бы они были близко, ты бы чувствовал их. Ваша связь сильнее обычной. — Значит, они далеко. — Или культ блокирует их присутствие. Бран сжал кулаки. Четвёртое кольцо, чёрное с золотом, пульсировало слабо, едва заметно, напоминая о том, что он использовал Наследие Титана и теперь его силы на исходе. Второе и третье кольца затихли, и только первое, серое, тёплое, продолжало вращаться ровно, как сердце. — Они живы, — сказал голос Хельга, тёплый, как отцовская рука на плече. — Я чувствую их души. Они горят ярко, даже сквозь эту тьму. — Где? — спросил Бран. — Там, — мысль Хельга указала направление чуть левее того, куда они шли. — За теми скалами. Но будь осторожен. Там не только они. Бран остановился, вглядываясь вдаль. Там, на горизонте, высились скалы — серые, мрачные, похожие на окаменевших великанов. Между ними темнели узкие проходы, уходящие вглубь, в неизвестность. — Туда, — сказал он, указывая. Серана посмотрела в ту сторону, и её лицо стало напряжённым. — Я чувствую холод, — сказала она. — Не мой. Другой. Он идёт оттуда. — Значит, мы идём правильно. Они двинулись к скалам, и ветер, поднявшийся с востока, принёс с собой запах — не гари, не крови, а чего-то другого, древнего, почти забытого. Запах смерти. Запах того, что ждало их впереди. — Будь готов, — сказал генерал Лонг Чэнь. — Там, за этими скалами, начинается их земля. — Я готов, — ответил Бран. Они шли дальше, и скалы приближались, вырастая перед ними всё выше, всё мрачнее. Ветер стих, птицы замолкли, и наступила тишина — та самая, мёртвая тишина, которая не имеет ничего общего с покоем. Серана взяла Брана за руку. Её пальцы были холодными, но в этом холоде было столько тепла, сколько не могли дать никакие объятия. Они вошли в лабиринт скал, и тьма сомкнулась за их спинами. Тан Сань бежал, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в уставших ногах, как лёгкие горят от недостатка воздуха, как сердце колотится где-то в горле. Рука Нин Ронрон, сжимавшая его ладонь, была холодной и влажной, и он знал — она держится из последних сил, не позволяя себе упасть, не позволяя себе сдаться. Вокруг, в этой бесконечной тьме, клубились тени — они не нападали, не преследовали активно, а просто следовали за ними, как стая голодных волков, которые ждут, когда жертва выдохнется. — Тан Сань, — прошептала Нин Ронрон, и голос её был слабым, едва слышным. — Я… я больше не могу. — Можешь, — ответил он, сжимая её руку. — Мы почти у цели. — Какая цель? — спросила она, и в её голосе прозвучало отчаяние. — Мы бежим уже несколько часов. Они не отстают. Они… они просто ждут, когда мы упадём. Тан Сань молчал. Он знал, что она права. Тени не нападали — они окружали, следовали, давили, заставляя тратить силы, терять надежду. Они играли с ними, как кошки с мышами, и в этой игре не было шанса на победу. Но у него был план. Он всегда имел план. — Там, — сказал он, указывая вперёд, туда, где в темноте угадывался тёмный провал. — Пещера. Мы зайдём туда. — В пещеру? — ужаснулась Нин Ронрон. — Мы же будем там, как в ловушке! Они нас окружат, и тогда… — Не окружат, — перебил Тан Сань. — Я знаю это место. Разведчики говорили, что там есть выход. Не один. Мы зайдём, запутаем их, а потом выйдем с другой стороны. — А если выходов нет? — Тогда мы найдём. Он не сказал ей правду. Он не сказал, что разведчики, которые нашли эту пещеру, не вернулись. Не сказал, что карта, которую он видел у Дугу Бо, была помечена чёрным крестом — знаком опасности, знаком того, что это место считается гибельным. Не сказал, что у него нет другого выбора. Потому что если они останутся здесь, в этой долине, без укрытия, тени настигнут их. А в пещере… в пещере был хотя бы шанс. Нин Ронрон посмотрела на него, и в её глазах, даже в этой темноте, он увидел страх. Но она кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Я верю тебе. Они побежали к пещере, и тени, словно почувствовав, что жертва ускользает, ускорились. Они выли, шипели, тянули свои чёрные лапы, пытаясь схватить беглецов за ноги, за руки, за одежду. Нин Ронрон вскрикнула, когда одна из теней коснулась её плеча, и Тан Сань, не думая, рванул её вперёд, едва не упав сам. — Не останавливайся! — крикнул он. — Беги! Они влетели в пещеру, и тьма сомкнулась за их спинами. Здесь, внутри, было ещё темнее, чем снаружи. Сырой, холодный воздух пах плесенью, камнем и чем-то ещё — тем самым, могильным запахом, который Тан Сань научился узнавать за эти месяцы. Нин Ронрон, тяжело дыша, прислонилась к стене, и её Пагода Семи Сокровищ, едва теплившаяся, замерцала, давая слабый свет. — Они… они войдут сюда? — прошептала она. — Не знаю, — честно ответил Тан Сань, прислушиваясь. — Но, кажется, нет. Тени замерли у входа. Они клубились, перетекали, накатывали, но не переступали невидимую границу, отделявшую пещеру от внешнего мира. Они ждали. И в этом ожидании было что-то страшное, что-то неизбежное. — Они нас заперли, — сказала Нин Ронрон, и в её голосе прозвучало понимание. — Они не войдут. Они просто… оставят нас здесь. — Тогда мы найдём другой выход, — твёрдо сказал Тан Сань. — Идём. Он взял её за руку, и они двинулись вглубь пещеры. Свет Пагоды освещал лишь небольшой круг перед ними, и тьма вокруг казалась живой, дышащей. Каменные стены были влажными, скользкими, покрытыми какими-то наростами, которые поблёскивали в слабом свете. Где-то вдалеке капала вода, и этот звук, монотонный, нервирующий, разносился по пещере, как удары метронома. — Тан Сань, — тихо сказала Нин Ронрон. — Я боюсь. — Я знаю, — ответил он. — Я тоже. Но мы не можем остановиться. Они шли, и коридор всё сужался, стены смыкались, потолок опускался. Воздух становился тяжелее, спёртым, и дышать было всё труднее. Нин Ронрон то и дело спотыкалась о камни, и Тан Сань поддерживал её, чувствуя, как силы покидают его самого. — Посмотри, — вдруг сказала она, останавливаясь. Впереди, в тусклом свете Пагоды, показался широкий проход. Он уходил вниз, в самую глубину пещеры, и оттуда, из этой глубины, доносился странный звук. Не капли воды, не шорох камней — что-то другое. Низкий, вибрирующий гул, от которого закладывало уши и начинала ныть голова. — Что это? — прошептала Нин Ронрон. — Не знаю, — ответил Тан Сань. — Но выбора у нас нет. Они вошли в проход, и свет Пагоды, едва теплившийся, вдруг погас. — Нет! — вскрикнула Нин Ронрон, пытаясь активировать его снова. — Пагода, пожалуйста! Не оставляй меня! Но Пагода молчала. Её силы, и без того на исходе, иссякли окончательно. — Темно, — прошептала Нин Ронрон. — Так темно… — Держись за меня, — сказал Тан Сань, протягивая руку. — Я не отпущу. Она схватилась за его руку, и они пошли дальше, в полной темноте, ощупывая стены, нащупывая дорогу. Гул становился всё громче, и в этом гуле Тан Сань начал различать что-то ещё. Голоса. Много голосов, тихих, едва слышных, но живых. — Ты слышишь? — спросила Нин Ронрон, и в её голосе появилась надежда. — Может, там кто-то есть? — Может быть, — ответил Тан Сань, хотя в глубине души знал, что эти голоса не принадлежат живым. Они вышли в огромный зал. Света не было, но здесь, в этом зале, тьма была иной — она светилась. Слабым, фиолетовым светом, который исходил откуда-то снизу, из самой глубины земли. И в этом свете Тан Сань увидел их. Двое. Они стояли в центре зала, на небольшом возвышении, и их чёрные балахоны, расшитые серебряными нитями, казались в этом фиолетовом свете почти прозрачными. Первый был высоким, худым, с длинными пальцами, которые постоянно двигались, перебирая невидимые нити. Его лицо, открытое, без капюшона, было молодым, почти красивым, но глаза… глаза были пустыми, белыми, без зрачков. В них не было ничего — ни злобы, ни радости, ни даже равнодушия. Только пустота. Жрец Боли. Второй был ниже, шире в плечах, и его руки, голые до локтей, были покрыты странными символами, пульсировавшими багровым светом. Он улыбался — широко, по-детски, но в этой улыбке было что-то страшное, что-то голодное. Жрец Плоти. — Вы пришли, — сказал Жрец Боли, и его голос звучал ровно, спокойно, почти ласково. — Мы ждали вас. Тан Сань шагнул вперёд, закрывая собой Нин Ронрон. Его Синяя Серебряная Лоза взметнулась в воздух, готовая к бою, но он знал — против двоих жрецов у него нет шансов. — Что вам нужно? — спросил он, и голос его звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Нужно? — переспросил Жрец Плоти, и в его голосе прозвучало удивление. — Нам ничего не нужно. Мы здесь, чтобы предложить. — Предложить? — переспросила Нин Ронрон, выглядывая из-за спины Тан Саня. — Да, — ответил Жрец Боли. — Вы сильны. Вы прошли через многое. Вы видели, как мир бросает вас в мясорубку, как использует, как забывает. Мы предлагаем вам выбор. Присоединиться к нам. — Никогда! — выкрикнул Тан Сань, и его лозы рванули вперёд, но жрецы даже не пошевелились. — Не торопись, маленький вождь, — усмехнулся Жрец Плоти, лениво отмахиваясь от лоз. — Подумай. Ваш мир жесток. Он использует слабых, уничтожает сильных, забывает тех, кто отдал за него всё. А мы… мы даём покой. Вечный покой. Без боли. Без страха. Без потерь. — Вы убиваете! — закричала Нин Ронрон, и в её голосе прозвучала такая боль, что даже жрецы на мгновение замерли. — Вы убиваете людей! Вы разрушаете жизни! Вы… — Мы освобождаем, — перебил Жрец Боли. — От страданий. От иллюзии, что этот мир стоит спасения. Посмотри на себя. Твоя Пагода — дар твоей семьи. А что они дали тебе? Страх? Ожидание? Ты всю жизнь пытаешься быть достойной, но никогда не чувствуешь, что достаточно хороша. Нин Ронрон замерла. Слова жреца попали в самую душу, в ту самую боль, которую она прятала за улыбками, за поддержкой, за верой в лучшее. — Не слушай его! — крикнул Тан Сань, хватая её за руку. — Он лжёт! — Лжёт? — усмехнулся Жрец Плоти. — Мы никогда не лжём. Мы говорим правду. Твоя мать, Тан Сань. Она была великим зверем. И что с ней сделали? Убили. Ради колец. Твой отец… он сломлен, раздавлен, не может защитить даже себя. А ты? Ты носишь в себе её душу, её силу, и не можешь её защитить. Не можешь даже отомстить. Тан Сань побледнел. Его лозы, готовые к атаке, опустились, и в его глазах, обычно таких спокойных, мелькнула боль. — Мы не враги вам, — сказал Жрец Боли, делая шаг вперёд. — Мы просто даём выбор. Присоединяйтесь к нам. Станьте частью чего-то большего. И вы получите покой. Навсегда. — Никогда, — прошептал Тан Сань, но в его голосе не было прежней уверенности. — Подумайте, — сказал Жрец Плоти, и его улыбка стала шире. — У вас есть время. Они исчезли, растворившись в фиолетовом свете, и зал опустел. Нин Ронрон, не выдержав, опустилась на колени, и её плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Тан Сань стоял рядом, глядя в пустоту, и не знал, что сказать. — Они правы, — прошептала Нин Ронрон. — Я всегда пытаюсь быть достойной, но никогда не чувствую, что достаточно хороша. — Ты достаточно хороша, — ответил Тан Сань, опускаясь рядом. — Ты сильнее, чем думаешь. — А ты? — спросила она, поднимая голову. — Ты… ты тоже веришь, что они правы? О твоей матери? О твоём отце? Тан Сань молчал долго. Потом медленно покачал головой. — Нет, — сказал он. — Они говорят правду, но не всю. Моя мать погибла, но её сила живёт во мне. Она не проклятие — она дар. Мой отец сломлен, но он не сдался. Он живёт, чтобы помнить. А я… я живу, чтобы защищать. И я не оставлю своих друзей. Никогда. Нин Ронрон смотрела на него, и в её глазах, ещё мокрых от слёз, появлялась надежда. — Ты прав, — сказала она. — Мы не сдадимся. Мы вернёмся. Все вместе. — Все вместе, — повторил Тан Сань, помогая ей подняться. — А теперь… идём. Нас ждут. Они пошли дальше, вглубь пещеры, не зная, что ждёт их впереди. Но они шли. Потому что другого выбора не было. Бран и Серана шли по каменному лабиринту уже не меньше часа, и с каждым шагом воздух становился тяжелее, пропитаннее запахом сырости и чего-то ещё — того самого, могильного запаха, который Бран научился узнавать за эти месяцы. Стены скал смыкались над головой, превращая узкий проход в длинный, извилистый коридор, где даже дневной свет, пробивавшийся сквозь расщелины, казался чужим, неестественным. Тени сгущались в углах, клубились у ног, прятались в трещинах, и Бран чувствовал, как они наблюдают, ждут, оценивают. Серана шла рядом, и её дыхание, ровное и спокойное, было единственным звуком, нарушавшим тишину. Она не жаловалась, не просила остановиться, но Бран видел, как бледнеет её лицо, как руки, свободно висящие вдоль тела, сжимаются в кулаки, когда она делает очередной шаг. После вчерашнего, после битвы с Жрецом Костей, она должна была отдыхать. Но она шла. Шла, чтобы найти друзей. — Они близко, — раздался голос Хельга. — Я чувствую их души. Они горят ярко, даже сквозь эту тьму. — Где? — мысленно спросил Бран, оглядываясь. — Там, — мысль отца указала вперёд, туда, где проход расширялся, образуя небольшую площадку перед тёмным провалом. — За этим поворотом. Но будь осторожен. Там не только они. Бран остановился, прислушиваясь. Тишина была плотной, тягучей, как старая патока. Ни ветра, ни птиц, ни даже шороха камней. Только его дыхание, только биение сердца, только лёгкий, едва уловимый гул, доносящийся откуда-то из глубины. — Ты слышишь? — спросила Серана, и в её голосе появилось напряжение. — Да, — ответил Бран. — Что-то там. — Это пещера, — сказал генерал Лонг Чэнь. — Я чувствую её. Она уходит глубоко под землю. Там, внизу, тьма гуще, чем здесь. — Тан Сань и Нин Ронрон там? — спросил Бран. — Там, — подтвердил генерал. — И не только они. Бран сжал кулаки. Четвёртое кольцо, чёрное с золотом, пульсировало слабо, едва заметно, напоминая о том, что он использовал Наследие Титана и теперь его силы на исходе. Второе и третье кольца затихли, и только первое, серое, тёплое, продолжало вращаться ровно, как сердце. Он был слаб. Он знал это. Но выбора не было. — Идём, — сказал он. Они двинулись вперёд, и проход расширился, открывая небольшую площадку, усыпанную мелкими камнями. В центре этой площадки, прямо в скале, чернел провал — вход в пещеру. Он был тёмным, глубоким, и из него тянуло холодом — не тем, что от Серан, а другим, могильным, высасывающим жизнь. — Осторожно, — предупредил Элекс. — Там, внутри, тени. Много теней. — Я знаю, — ответил Бран, делая шаг вперёд. И в этот момент тьма вырвалась наружу. Она хлынула из пещеры, как вода из прорванной плотины — чёрная, густая, живая. Тысячи теней, сотни тысяч, они заполнили площадку, забили проход, отрезая путь назад. Они выли, шипели, тянули свои чёрные лапы, пытаясь схватить, удержать, утащить в глубину. — Серана! — крикнул Бран, выставляя вперёд руки. Четвёртое кольцо вспыхнуло, и воины Павшего Легиона вырвались из него, врезаясь в стену теней. Они рубили, кололи, крушили, но теней было слишком много. Они накатывали волнами, сметая призрачных воинов, и те рассыпались в прах, не в силах противостоять этому натиску. Серана, не теряя ни секунды, активировала свой Морозный Вихрь. Ледяной ураган ударил в самую гущу теней, и те завыли, замерзая, рассыпаясь ледяной крошкой. Но на место павших приходили новые. — Их слишком много! — крикнула она, отступая к Брану. — Знаю! — ответил он, призывая новых воинов. — Но мы должны прорваться! Они сражались, прижавшись спинами друг к другу, и Бран чувствовал, как силы покидают его. Каждый новый призыв давался всё тяжелее, каждое движение — всё медленнее. Четвёртое кольцо пульсировало слабо, едва заметно, и воины Легиона становились всё прозрачнее, всё слабее. — Ты не сможешь долго держать их, — сказал генерал. — Твои силы на исходе. — Я знаю, — мысленно ответил Бран. — Но я не могу остановиться. — Тогда иди вперёд, — сказал генерал. — Прорывайся. Не жди, пока они окружат. Бран кивнул и, схватив Серану за руку, рванул вперёд, прямо в стену теней. Воины Легиона, почувствовав его волю, ринулись следом, прикрывая с флангов. Тени выли, хватали, рвали, но Бран не останавливался. Он влетел в пещеру, увлекая за собой Серану, и тьма сомкнулась за их спинами. Тишина, наступившая после исчезновения жрецов, была тяжёлой, давящей, как каменная плита, которую опустили на грудь. Нин Ронрон стояла на коленях, её плечи вздрагивали, и Тан Сань чувствовал, как дрожит её рука, зажатая в его ладони. Пагода Семи Сокровищ, её дух, её гордость, её наследие, молчала, не откликалась, и это молчание было страшнее любых слов. Она слышала то, что сказал Жрец Боли. Она знала, что это правда. — Нин Ронрон, — тихо сказал Тан Сань, опускаясь рядом с ней на колени. — Не слушай их. Они лгут. — Не лгут, — прошептала она, и в её голосе не было гнева, только тихая, давно запрятанная боль. — Они сказали правду. Я всю жизнь пытаюсь быть достойной. Достойной отца, достойной своей школы, достойной того, чтобы носить это имя. А внутри… внутри я всегда боюсь. Боюсь, что недостаточно сильна. Боюсь, что подведу. Боюсь, что однажды они поймут, что я просто притворяюсь. — Ты не притворяешься, — твёрдо сказал Тан Сань. — Ты сражалась рядом с нами. Ты рисковала жизнью. Твоя Пагода спасала нас снова и снова. Это не притворство. — А если они правы? — Нин Ронрон подняла голову, и в её глазах, мокрых от слёз, Тан Сань увидел то, что редко видел в ней — сомнение. — Если мир действительно не стоит спасения? Если вся эта борьба… бессмысленна? Тан Сань молчал долго. Он смотрел на неё, на эту хрупкую девочку, которая всегда улыбалась, которая всегда верила в лучшее, которая была светом для всех них. И он знал, что должен найти слова, чтобы вернуть ей эту веру. — Когда я был маленьким, — начал он, и голос его звучал глухо, как из глубокого колодца, — я думал, что мой отец просто слабый, сломленный человек. Я видел, как он пьёт, как смотрит в одну точку, как не замечает меня. Я злился. Думал, что он не любит меня. Что я ему не нужен. Нин Ронрон смотрела на него, и в её глазах, сквозь слёзы, пробивалось удивление. Тан Сань никогда не говорил о прошлом. Никогда. — А потом я узнал правду, — продолжал он. — Узнал, что он был величайшим мастером своего времени. Что он потерял всё — жену, друзей, смысл жизни. Что он сломался, но не сдался. Он живёт. Он помнит. Он ждёт. И когда я понял это, я перестал злиться. Я понял, что настоящая сила — не в том, чтобы не падать, а в том, чтобы подниматься. Каждый раз. Снова и снова. — Твой отец… — прошептала Нин Ронрон. — Он ждёт, — повторил Тан Сань. — И я жду. Мы все ждём, когда этот кошмар закончится. И он закончится. Потому что мы не сдаёмся. Потому что мы верим. Нин Ронрон смотрела на него долго, очень долго. Потом медленно кивнула. — Ты прав, — сказала она. — Мы не сдадимся. Мы вернёмся. Все вместе. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой, дрожащей. Тан Сань обнял её, и в этом объятии было больше, чем в любых словах. Вдруг фиолетовый свет, который до этого тускло освещал зал, стал ярче. Он пульсировал, нарастал, и в этой пульсации было что-то живое, дышащее. Тан Сань поднял голову и увидел, что жрецы снова появились. Они стояли на том же месте, что и раньше, и их чёрные балахоны в этом свете казались почти прозрачными. — Вы сильны, — сказал Жрец Боли, и в его голосе не было насмешки — только уважение. — Мы это видим. Ваша вера друг в друга… это редкость. Но вера не спасёт вас. Никогда не спасала. — Мы не нуждаемся в спасении, — ответил Тан Сань, вставая и закрывая собой Нин Ронрон. — Каждый нуждается в спасении, — усмехнулся Жрец Плоти. — Просто не все это признают. Вы думаете, что сражаетесь за правое дело. За мир, за справедливость, за любовь. Но посмотрите вокруг. Что вы видите? Смерть, разрушение, отчаяние. Ваши друзья гибнут один за другим. Ваш мир сгорает. И за что? За иллюзию, что завтра будет лучше? — Завтра будет лучше, — твёрдо сказала Нин Ронрон, поднимаясь. — Потому что мы сделаем его лучше. — Сделаете? — Жрец Плоти рассмеялся — тихо, почти ласково. — Как? Своими руками? Своей верой? Своей любовью? Любовь — это слабость, девочка. Она делает вас уязвимыми. Она заставляет вас страдать. Она убивает. — Без любви нет жизни, — ответил Тан Сань. — Вы этого не понимаете, потому что вы сами пусты. Кхтон забрал у вас всё, что было человеческим. Вы — оболочки. И вы хотите, чтобы мы стали такими же. — Пусты? — переспросил Жрец Боли, и в его голосе прозвучало удивление. — Мы не пусты. Мы свободны. Свободны от страха, от боли, от потерь. Мы не страдаем, когда умирают наши близкие. Мы не боимся, когда наступает тьма. Мы просто… есть. И мы предлагаем вам ту же свободу. — Это не свобода, — покачал головой Тан Сань. — Это смерть. — Смерть — это тоже свобода, — сказал Жрец Плоти. — Вы боитесь её, потому что не знаете, что ждёт за её порогом. А мы знаем. Там — покой. Вечный покой. Без боли. Без страха. Без потерь. — Я не хочу покоя, — ответила Нин Ронрон, и в её голосе впервые за всё время прозвучала твёрдость. — Я хочу жить. Хочу любить. Хочу бояться. Хочу плакать. Потому что это и есть жизнь. А ваша пустота… она не для меня. Жрецы переглянулись. В их пустых глазах, казалось, мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, уважение. — Хорошо, — сказал Жрец Боли. — Мы не будем вас уговаривать. Выбор — за вами. Но помните: когда вы устанете, когда ваши друзья умрут, когда мир сгорит — мы будем ждать. Мы всегда ждём. Они начали таять, растворяться в фиолетовом свете, и последнее, что услышал Тан Сань, был тихий, едва уловимый шёпот: — Подумайте о нашем предложении. Свет погас. Зал снова погрузился в темноту. Нин Ронрон, не выдержав, опустилась на колени, и её плечи снова затряслись. Тан Сань стоял рядом, глядя в пустоту, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Слова жрецов попали в цель. Они заставили его вспомнить то, что он пытался забыть. Боль матери, которую он никогда не знал. Пустоту отца, который никогда не был рядом. Страх, что он повторит их судьбу. — Тан Сань, — тихо сказала Нин Ронрон. — Они правы? Мы действительно боремся за иллюзию? — Нет, — ответил он, но в его голосе не было прежней уверенности. — Я боюсь, — прошептала она. — Не за себя. За вас. За Брана, за Серану, за Оскара, за всех. Что, если мы проиграем? Что, если они правы? — Тогда мы проиграем, — сказал Тан Сань, опускаясь рядом. — Но мы проиграем, сражаясь. До конца. Вместе. Нин Ронрон посмотрела на него, и в её глазах, ещё мокрых от слёз, появилась надежда. — Вместе, — повторила она. Они поднялись, и Тан Сань снова взял её за руку. Впереди, в глубине пещеры, их ждала тьма. Но они шли. Потому что другого выбора не было. Пещера встретила их холодом и темнотой. Не той, что была снаружи, где ещё пробивался слабый свет сквозь тучи, а абсолютной, всепоглощающей, которая, казалось, имела вес и плотность. Бран чувствовал, как эта тьма давит на глаза, на уши, на самую душу, как она липнет к коже, пытается проникнуть внутрь, посеять страх, заставить повернуть назад. Рядом, прижимаясь к его плечу, тяжело дышала Серана. Её холод, обычно такой острый и пронизывающий, сейчас был слабым, едва ощутимым — она выложилась в схватке с тенями у входа, и теперь силы покидали её. — Они здесь, — раздался голос Хельга, тихий, но отчётливый. — Я чувствую их души. Они горят ярко, даже сквозь эту тьму. Твои друзья — там, в глубине. — Веди, — мысленно ответил Бран, и в его голосе не было страха — только решимость. Они двинулись вперёд, и узкий проход, по которому они шли, начал расширяться, превращаясь в настоящий коридор с высокими, уходящими вверх сводами. Стены здесь были влажными, покрытыми какими-то наростами, которые поблёскивали в слабом свете, идущем откуда-то снизу. Воздух был спёртым, тяжёлым, и с каждым шагом Бран чувствовал, как нарастает давление — не физическое, духовное, идущее из самой глубины пещеры. Серана шла рядом, и её рука, сжимавшая его ладонь, была холодной, но в этом холоде было столько тепла, сколько не могли дать никакие объятия. — Ты чувствуешь? — спросила она, и в её голосе появилось напряжение. — Да, — ответил Бран. — Что-то там. Внизу. — Это жрецы, — сказал генерал Лонг Чэнь. — Я чувствую их ауру. Их двое. Они ждут. — Ждут нас? — Ждут всех. Тебя, твоих друзей, тех, кто уже там. Они заманили их в ловушку. Теперь ждут, когда вы все соберётесь. — Идём, — сказал он. Они двинулись дальше, и коридор вывел их в огромный зал. Света здесь было больше — фиолетового, пульсирующего, он исходил откуда-то снизу, из самой глубины земли, и в этом свете Бран увидел их. Тан Сань и Нин Ронрон стояли в центре зала, прижавшись друг к другу, и их лица были бледными, но живыми. Нин Ронрон плакала, Тан Сань обнимал её, и в этом объятии было столько боли и надежды, что у Брана сжалось сердце. А напротив них, на небольшом возвышении, стояли двое. — Бран! — крикнула Нин Ронрон, увидев его. — Ты пришёл! — Пришёл, — ответил Бран, выходя вперёд. — За вами. — Как трогательно, — сказал Жрец Боли, и в его голосе не было насмешки — только спокойное, уверенное знание. — Ключ пришёл за своими друзьями. Мы ждали тебя. — Отпустите их, — сказал Бран, и голос его звучал глухо, как из глубокого колодца. — И я дам вам бой. — Бой? — переспросил Жрец Плоти, и в его голосе прозвучало удивление. — Ты думаешь, это будет бой? Ты едва стоишь на ногах. Твоя сила на исходе. Ты не сможешь победить даже одного из нас. — Попробую, — ответил Бран, и четвёртое кольцо вспыхнуло, призывая последних воинов Легиона. — Не трать силы, — сказал Жрец Боли. — Мы не будем с тобой сражаться. Не сегодня. Мы только хотели, чтобы ты увидел. Увидел, что твои друзья живы. Увидел, что мы могли бы их убить. Но не сделали этого. — Почему? — спросила Серана, выходя вперёд. — Почему же вы их до сих пор не убили? — Чтобы они подумали, — ответил Жрец Плоти, и его улыбка стала шире. — Чтобы подумали о нашем предложении. Мир жесток, девочка. Он использует слабых, уничтожает сильных, забывает тех, кто отдал за него всё. А мы… мы даём покой. Вечный покой. Без боли. Без страха. Без потерь. — Мы не хотим вашего покоя! — крикнула Нин Ронрон, и в её голосе прозвучала такая сила, что даже жрецы на мгновение замерли. — Хорошо, — сказал Жрец Боли. — Мы не будем вас уговаривать. Выбор — за вами. Они начали таять, растворяться в фиолетовом свете, и последнее, что услышал Бран, был тихий, едва уловимый шёпот: — Подумайте о нашем предложении. Свет погас. Зал снова погрузился в темноту, и только слабое, фиолетовое свечение, исходящее откуда-то из глубины, освещало лица четырёх друзей, которые наконец-то нашли друг друга. — Живы, — выдохнула Нин Ронрон, бросаясь к Брану. — Вы живы! — Живы, — ответил он, обнимая её. — И вы живы. Тан Сань подошёл к Серане, и они обменялись короткими, но красноречивыми взглядами. Война ещё не кончилась, опасность не миновала, но сейчас, в этот момент, они были вместе. И это было главное. — Нам нужно выбираться, — сказал Тан Сань. — Здесь небезопасно. — Мы знаем, — ответил Бран, оглядываясь. — Но мы не можем просто так уйти. Там, в глубине… я чувствую что-то. Что-то важное. — Он прав, — сказал генерал Лонг Чэнь. — Там, внизу, сила. Древняя сила. И она зовёт. — Что это? — спросил Бран вслух. — Не знаю, — ответил генерал. — Но это может быть ключом к пониманию того, что здесь происходит. — Тогда идём, — сказала Серана, и в её голосе не было вопроса — только утверждение. — Все вместе. Они двинулись вглубь пещеры, и каждый шаг давался с трудом. Бран чувствовал, как ноги наливаются свинцом, как каждое движение требует нечеловеческих усилий. Серана шла рядом, и её дыхание было прерывистым, но она не жаловалась, не просила остановиться. Нин Ронрон, поддерживаемая Тан Санем, едва переставляла ноги — Пагода Семи Сокровищ молчала, не давая сил, и она чувствовала себя пустой, выжатой, как лимон. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась тьма. Не та, что была снаружи, где ещё пробивался слабый свет сквозь тучи, а абсолютная, всепоглощающая, которая, казалось, имела вес и плотность. Фиолетовое свечение, исходившее откуда-то снизу, из самой глубины земли, было единственным источником света, и оно падало на стены, создавая причудливые, движущиеся тени, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. — Там, — раздался голос Хельга, тихий, едва слышный. — Я слышу их. Голоса. — Я тоже, — мысленно ответил Бран, и в его голосе появилось напряжение. — Они зовут. — Не слушай, — предупредил Элекс. — Это ловушка. Они хотят, чтобы вы шли туда. — Мы и так идём, — ответил Бран. — Выбора нет. Они шли, и коридор расширялся, превращаясь в огромный зал, своды которого уходили вверх, теряясь в темноте. В центре зала, на небольшом возвышении, стояли двое. Жрец Боли и Жрец Плоти. Их чёрные балахоны в фиолетовом свете казались почти прозрачными, а лица, открытые, без капюшонов, были спокойны, почти безмятежны. — Вы пришли, — сказал Жрец Боли, и в его голосе не было удивления — только спокойное, уверенное знание. — Мы ждали вас. — Что вам нужно? — спросил Тан Сань, выходя вперёд, и его Синяя Серебряная Лоза взметнулась в воздух, готовая к бою. — Нужно? — переспросил Жрец Плоти, и в его голосе прозвучало удивление. — Нам ничего не нужно. Мы просто хотели, чтобы вы увидели. — Увидели что? — спросила Серана, и в её голосе прозвучала сталь. — Что вы не одни, — ответил Жрец Боли. — Что мы всегда рядом. Что мы следим за вами. Что мы ждём. Он улыбнулся — той же страшной, пустой улыбкой, что и раньше, — и начал таять, растворяться в фиолетовом свете. Жрец Плоти последовал за ним. Свет погас. Зал снова погрузился в темноту. Бран стоял, чувствуя, как силы покидают его. Ноги дрожали, перед глазами плыло, и он понимал, что ещё немного — и он упадёт. Он сделал шаг к стене, чтобы опереться, чтобы перевести дух, и его рука, скользнув по холодному, влажному камню, коснулась того, чего не должно было быть. Тепло. Не живое, не тёплое, как от костра, а другое — пульсирующее, фиолетовое, голодное. Бран отдёрнул руку, но было поздно. Символ, вырезанный в камне, засветился, и его свет, яркий, ослепительный, залил зал, заставляя всех зажмуриться. А потом зазвучал голос. Он не был громким. Он не был даже слышимым в привычном смысле — он звучал прямо в сознании, минуя уши, минуя любые органы чувств. Голос был спокойным. Ровным. Лишённым эмоций. И от этого — бесконечно страшным. — Наконец-то вы пришли. Я ждал. Бран почувствовал, как левая рука, та, на которой пульсировала кость титана, начинает нагреваться, как метка на его руке отзывается на этот голос, пульсирует в такт. Он попытался оторвать руку от стены, но не смог. Тело не слушалось. — Кто… кто ты? — прошептал Тан Сань, и в его голосе впервые за долгое время прозвучал страх. — Ты знаешь кто. Все вы знаете. Я — то, что ждёт в конце каждого пути. Я — покой. Я — тишина. Я — Кхтон. Нин Ронрон, стоявшая рядом, вскрикнула и упала на колени, закрывая голову руками. Серана, бледная, но твёрдая, шагнула к Брану, пытаясь оторвать его от стены, но её руки прошли сквозь него, как сквозь воздух. — Не трогай его! — крикнул Тан Сань, хватая её за плечо. — Это не физическое! — Умная девочка, — сказал Кхтон, и в его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — Твой холод… он мог бы быть опасен. Если бы ты была в полной силе. Но сейчас… сейчас ты только наблюдатель. — Отпусти его! — закричала Серана, и её Морозный Вихрь, слабый, едва заметный, ударил по стене, но символ только засветился ярче. — Я не держу его. Он сам пришёл. Сам коснулся. Сам открыл дверь. Бран чувствовал, как голос проникает в него, заполняет каждую клетку, каждую мысль, каждую частицу его существа. Он пытался сопротивляться, но силы были на исходе. — Что… что ты хочешь? — прошептал он. — Хочу? — Кхтон усмехнулся — тихо, почти ласково. — Мне ничего не нужно. Я просто есть. Это вы, люди, нуждаетесь во мне. Вы ищете покоя, ищете тишины, ищете забвения. Я даю это. — Мы не хотим твоего покоя! — крикнул Тан Сань, и его лозы, забыв об осторожности, ударили по символу. Символ замерцал, и Бран почувствовал, как давление ослабло. — Сильный, — сказал Кхтон, и в его голосе прозвучало уважение. — Но не сильнее меня. Свет погас. Голос исчез. Бран упал на колени, тяжело дыша, и Серана, подбежав, подхватила его. — Ты как? — спросила она, и в её голосе была тревога. — Жив, — ответил он. — Кажется. Он поднял голову и увидел, что символ на стене погас, но не исчез. Он был там, вырезанный в камне, и Бран знал — он будет там всегда. — Нам нужно уходить, — сказал Тан Сань, помогая Нин Ронрон подняться. — Быстро. Они пошли обратно, оставляя за спиной символ, который пульсировал слабым, фиолетовым светом, и Бран чувствовал, как он зовёт, как он манит, как он обещает покой. Они вышли из пещеры, и свет — тусклый, серый, но живой — ударил в глаза, заставляя щуриться и прикрывать лица руками. Бран не знал, сколько времени они провели в этой каменной ловушке. Ему казалось, что прошло всего несколько часов, но тело, измученное, обессиленное, подсказывало иное. Каждая мышца, каждая косточка, каждая клетка этого измученного тела кричала от усталости, и даже ветер, коснувшийся лица, казался тяжёлым, давящим. Серана шла рядом, и её лицо было белым как мел, глаза ввалились, губы потрескались. Она держалась из последних сил, но не жаловалась, не просила остановиться. Нин Ронрон, поддерживаемая Тан Санем, едва переставляла ноги — её Пагода Семи Сокровищ, молчавшая всё это время, так и не откликнулась, и она чувствовала себя пустой, выжатой, как лимон. Тан Сань, обычно такой спокойный и уверенный, сейчас выглядел не лучше — его лицо было серым, глаза покраснели, а руки дрожали. Они шли молча, и только шорох камней под ногами нарушал тишину. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась пустошь — серая, безжизненная, усыпанная камнями, которые наводили на мысль о древних руинах. Ни деревьев, ни травы, ни даже мха. Только камни, только пыль, только далёкий горизонт, где небо сливалось с землёй в одной мутной, бесцветной дымке. — Ты выдержал, — раздался голос Элекса, тихий, усталый, но с ноткой гордости. — Ты сделал это. Вы все сделали. — Мы живы, — мысленно ответил Бран, и в его голосе не было радости — только облегчение. — Этого достаточно. — Более чем, — ответил Элекс. — Но сейчас тебе нужно отдыхать. Вам всем. — Я отдохну, когда мы вернёмся в лагерь. — Тогда иди. Он уже близко. Бран поднял голову и увидел вдалеке дымок костра. Лагерь. Они почти дошли. Тан Сань, заметив его взгляд, ускорил шаг, увлекая за собой Нин Ронрон. — Ещё немного, — сказал он, и в его голосе появилась надежда. — Мы почти у цели. Они шли, и лагерь приближался. Вот уже видны палатки, вот фигуры людей, мечущихся между ними, вот дымок костра, такой родной, такой уютный. Бран чувствовал, как силы покидают его, как ноги подкашиваются, но он шёл. Шёл, чтобы вернуться к своим. Их заметили. Крик радости разнёсся над лагерем, и к ним бросились люди. Первым бежал Дугу Бо, его жёлтые глаза горели тревогой, а лицо, обычно невозмутимое, сейчас было искажено беспокойством. — Живы! — закричал он, подбегая. — Вы живы! — Живы, — ответил Бран, и в его голосе прозвучала усталая улыбка. — Где вы были? — спросил Дугу Бо, вглядываясь в их лица. — Три дня! Мы посылали разведчиков, обыскали всё вокруг, но ничего не нашли! Мы думали, вы пропали! — Три дня? — переспросила Серана, и в её голосе прозвучало удивление. — Нам казалось, прошло всего несколько часов. — В пещере время течёт иначе, — сказал Дугу Бо, и его лицо стало серьёзным. — Я слышал о таких местах. Там, где тьма гуще, время теряет смысл. Вы могли быть там день, два, три — и не заметить. — Мы видели жрецов, — сказал Тан Сань. — Двоих. Жреца Боли и Жреца Плоти. Они заманили нас в пещеру. — И Кхтона, — добавил Бран, и все замолчали. — Он говорил с нами. Через символ на стене. Дугу Бо побледнел, но быстро взял себя в руки. — Потом, — сказал он. — Сначала в лагерь. Вам нужно отдохнуть, поесть, прийти в себя. Он подхватил Брана под руку, помогая идти, и они двинулись к палаткам. В лагере их встречали как героев. Сяо У, Дай Мубай, Чжу Чжуцин, Оскар — все, кто мог стоять, высыпали навстречу. Сяо У, забыв о сломанных рёбрах, бросилась к Тан Саню, повисла на его шее, и в её глазах стояли слёзы. — Ты живой! — закричала она. — Живой, — ответил Тан Сань, обнимая её. — И ты жива. Дай Мубай, подойдя к Брану, молча пожал ему руку. В этом пожатии было больше, чем в любых словах. Чжу Чжуцин, стоявшая рядом, кивнула, и в её глазах мелькнула благодарность. Оскар, опираясь на косяк палатки, улыбнулся, и в его улыбке было столько тепла, сколько не могли дать никакие слова. — Толстяк? — спросил Бран, оглядываясь. — Жив, — ответил Дугу Бо. — Спит. Ему нужно время. Но он будет жить. Бран выдохнул, чувствуя, как напряжение, которое он держал в себе все эти дни, наконец-то отпускает. Они сидели у костра, и Бран чувствовал, как силы медленно возвращаются к нему. Серана, привалившись к его плечу, задремала, и её дыхание было ровным, спокойным. Нин Ронрон, укутанная в одеяла, тихо переговаривалась с Оскаром, и в их голосах чувствовалось облегчение. Тан Сань, обняв Сяо У, смотрел на огонь, и в его глазах не было тревоги — только покой. — У нас есть хорошие новости, — сказал Дугу Бо, подходя к костру и садясь рядом. — Какие? — спросил Бран, открывая глаза. — Учителя очнулись. Флендер, Грандмастер, Лю Эрлун. Все трое пришли в себя. Они ещё слабы, но будут жить. Бран выдохнул, чувствуя, как ещё один камень сваливается с души. — Это не всё, — продолжал Дугу Бо. — Всем остальным из Девятки стало лучше. Сяо У уже почти не хромает, Дай Мубай восстановил силы, Чжу Чжуцин залечила раны. Оскар, — он кивнул в сторону рыжего повара, — хотя и слаб, но уже встаёт. И Толстяк… Толстяк выкарабкается. — А ещё? — спросила Серана, открывая глаза. — Ещё прибежал Ветер, — улыбнулся Дугу Бо. — Волк принёс письма от императора. Он протянул Брану небольшой свёрток, перевязанный кожей. Бран развернул его, пробежал глазами по строчкам, и на его лице появилась улыбка — впервые за долгое время. — Что там? — спросил Тан Сань. — Император пишет, что наши семьи в безопасности, — ответил Бран. — Мою мать, мать Толстяка и мать Оскара привезли в столицу. Личная гвардия императора охраняет их. Они в безопасности. — А мои? — спросил Дай Мубай, подходя ближе. — Твоя семья в своём замке, — ответил Бран, просматривая письмо. — Император пишет, что они не нуждаются в защите. У них свои стены и своя армия. — То же самое про семью Нин Ронрон и Чжу Чжуцин, — добавил Дугу Бо. — Школа Семи Сокровищ и клан Чжу достаточно сильны, чтобы защитить себя. А вот семьи попроще… император решил взять их под свою опеку. — Это хорошо, — сказала Нин Ронрон, и в её голосе прозвучало облегчение. — Я так боялась за них. — Все боялись, — ответил Дугу Бо. — Но теперь, кажется, самое страшное позади. — Не совсем, — покачал головой Тан Сань. — Кхтон говорил с нами. Он не отступит. Он будет давить снова и снова. — Значит, мы будем готовы, — сказал Дай Мубай, и в его голосе не было страха — только решимость. — Мы всегда готовы, — добавила Сяо У, и в её глазах горел тот самый огонь, который делал её такой сильной. Бран смотрел на своих друзей, на их лица, на их улыбки, на их веру, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Они прошли через ад, но выстояли. Они потеряли многих, но остались вместе. И теперь, когда самое страшное, казалось, позади, они могли наконец-то перевести дух. Бран закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон — без теней, без голосов, без страха. Только покой. Только тишина. Только ощущение, что они победили. А где-то в темноте, за стенами лагеря, жрецы смотрели на огни костра и улыбались. Их время ещё не пришло. Но оно придёт.