Боевой континент: наследие мёртвых душ

Тишина, наступившая после исчезновения жрецов, была тяжелее камня. Она давила на уши, на глаза, на самую душу, и Бран, стоя на коленях в центре разрушенного алтаря, чувствовал, как эта тишина проникает в него, заполняя пустоту, которую он так долго учился принимать. Четыре его кольца, ещё недавно пульсировавшие в бешеном ритме, теперь затихли, погрузившись в лёгкую, едва заметную вибрацию, и только первое, серое, тёплое, продолжало своё ровное, спокойное вращение, напоминая о том, что он ещё жив. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась долина, и она была мертва. Не пуста — мертва. Трава здесь не росла, птицы не пели, даже ветер, казалось, боялся залетать в это место. Чёрный камень алтаря, треснувший под ударом титана, лежал грудами обломков, и от него исходил тот самый запах, который Бран научился узнавать за эти месяцы — запах гари, тлена и той особенной, могильной сырости, которая остаётся после прохода теней. Серана, стоявшая рядом, сжимала его руку, и её холод, обычно такой острый и пронизывающий, сейчас был мягче, почти тёплым. Она не говорила ни слова — слова были не нужны. Её присутствие, её дыхание, её пальцы, сжавшие его ладонь, были единственным, что не давало ему провалиться в темноту. Остальные члены Девятки медленно приходили в себя. Тан Сань, опираясь на знамя, поднялся первым. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, но глаза, всегда такие спокойные, уже оценивали обстановку. Дай Мубай, тяжело дыша, сидел на камне, и Чжу Чжуцин, появившись из тени, молча положила руку ему на плечо. Сяо У, обычно такая живая, сидела на земле, обхватив колени руками, и только изредка поглядывала на Тан Саня, проверяя, всё ли в порядке. Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, едва держались на ногах, но уже готовились раздавать эликсиры. Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, сидел на обломке алтаря, и его лицо, обычно такое добродушное, было напряжённым, почти злым. — Живы, — сказал Тан Сань, и в его голосе прозвучало облегчение. — Все живы. — Живы, — эхом отозвался Дай Мубай. — Но надолго ли? Бран поднял голову. Взгляд его упал на алтарь, на чёрные камни, которые ещё недавно были единым целым, а теперь лежали грудами обломков. И на одном из этих обломков, на самом большом, он увидел это. Кровь. Она была тёмной, почти чёрной, и она не впитывалась в камень, а стекала по нему, оставляя за собой длинный, извилистый след. След, который уходил вглубь долины, туда, где в серой дымке угадывались очертания гор. — Смотри, — раздался голос Хельга, и в нём Бран услышал тревогу. — Они ранены. Они оставляют след. — Они хотят, чтобы мы пошли за ними, — ответил Бран, и в его голосе не было вопроса — только утверждение. — Хотят, — согласился Элекс. — Или не хотят. Но след есть. И мы должны его проверить. Бран встал, и Серана, почувствовав его движение, поднялась следом. — Ты видишь? — спросил он, указывая на кровавый след. Она посмотрела туда, куда он указывал, и её лицо, и без того бледное, стало ещё бледнее. — Вижу, — ответила она. — Это их кровь? — Или чья-то ещё, — сказал Тан Сань, подходя. — Но это единственная зацепка. Если они ранены, они могут быть слабы. Мы должны идти. — Это может быть ловушка, — возразил Дай Мубай. — Они хотят, чтобы мы пошли за ними. — Может быть, — согласился Тан Сань. — Но другого пути нет. Они собрались у алтаря, и Бран, глядя на кровавый след, чувствовал, как внутри закипает что-то новое. Не страх, не злость — решимость. — Идём, — сказал он. И они пошли. Дорога вглубь долины была тяжёлой. Камни, острые, скользкие, то и дело выскальзывали из-под ног, и каждый шаг давался с трудом. Воздух становился всё тяжелее, пропитаннее тем самым запахом, и Бран чувствовал, как его кольца начинают пульсировать быстрее, предупреждая об опасности. — Они близко, — сказал генерал Лонг Чэнь. — Я чувствую их. Они здесь, в этих горах. Но они ранены. Слабы. Если мы нагоним их сейчас… — Нагоним, — сказал Бран. Они шли, и кровавый след, извиваясь, уходил всё дальше, в самую глубину долины. Он был свежим — кровь ещё не успела засохнуть, и Бран знал — они близко. Впереди показалась расщелина. Узкая, тёмная, она уходила вглубь скалы, и из неё тянуло холодом — не тем, что от Серан, а другим, могильным, высасывающим жизнь. — Там, — сказал Хельг. — Они там. Бран остановился, и Девятка, замерев, приготовилась. — Идём, — сказал он. И они вошли в расщелину, оставляя позади свет. Расщелина, в которую они вошли, была не просто трещиной в скале — она была раной. Бран чувствовал это каждой клеткой своего тела, четырьмя кольцами, пульсировавшими в такт его сердцу, всей своей израненной, уставшей, но всё ещё живой душой. Стены её были не просто каменными — они были живыми. Они дышали. Они шептали. И в этом шёпоте, едва уловимом, почти неразличимом, Бран слышал голоса — те самые, что преследовали его с той самой ночи на границе, когда он впервые услышал Элекса. Вокруг было темно. Не той темнотой, что бывает в пещерах, когда глаза привыкают и начинают различать очертания предметов, — здесь не было ничего, к чему можно было бы привыкнуть. Это была тьма абсолютная, всепоглощающая, которая, казалось, имела вес и плотность. Она давила на глаза, на уши, на самую душу, и каждый шаг давался с чудовищным трудом. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом сырости, плесени и чего-то ещё — того самого, могильного запаха, который Бран научился узнавать за эти месяцы. Нин Ронрон, шедшая в центре строя, активировала свою Пагоду Семи Сокровищ. Четыре её яруса вспыхнули разноцветным светом, и этого света хватило, чтобы осветить небольшое пространство вокруг. Но тени, клубившиеся по углам, отступали неохотно, словно свет был им не врагом, а лишь досадной помехой. Стены расщелины были влажными, покрытыми каким-то склизким налётом, и в этом налёте, когда свет касался его, Бран видел движения — медленные, тягучие, словно сама порода скалы была живой. — Это место пропитано Кхтоном, — тихо сказал Элекс, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало нечто, что Бран мог назвать только благоговением — смешанным с ужасом. — Он касался этих стен. Дышал этим воздухом. Оставлял здесь частицу себя. Ты чувствуешь, как давит? Это не просто магия. Это древность. Сила, которая старше богов. — Я чувствую, — мысленно ответил Бран, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — И это… это не похоже на то, что я чувствовал раньше. Это не враг. Это… стихия. — Стихия, — повторил Элекс, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. — Да. Кхтон — это не зло. Не в том смысле, как мы понимаем зло. Он — хаос. Он — тишина. Он — то, что было до всего. И он хочет, чтобы всё стало снова таким. Тихим. Пустым. Неподвижным. Серана, шедшая рядом, вдруг остановилась. Её лицо, освещённое светом Пагоды, было бледным, почти прозрачным, и на нём застыло выражение, которого Бран никогда раньше не видел — не страх, не боль, а что-то похожее на узнавание. — Ты чувствуешь? — спросила она, и в её голосе прозвучала та же нота, что и у Элекса. — Они здесь. В стенах. В камнях. Они ждут. Бран прислушался к своим ощущениям. Тени внутри его колец зашевелились — не тревожно, а скорее настороженно. Они тоже чувствовали. Они тоже знали. И тогда из тьмы вышли они. Сначала Бран подумал, что это те же тени, что нападали на них раньше — чёрные, бесформенные, с горящими пустотой глазами. Они вылезали из трещин в скалах, из-под камней, из самого воздуха, и их было так много, что они заполняли расщелину, отрезая путь назад. Но когда они приблизились, Бран понял — это было нечто иное. Они двигались не хаотично, а слаженно, как войско, подчиняющееся единой воле. Они не нападали сразу, не пытались окружить — они просто стояли, чёрной стеной, и ждали. И в этом ожидании было что-то страшное, что-то неумолимое. — Смотри, — сказал генерал Лонг Чэнь, и в его голосе Бран услышал то, чего никогда не слышал раньше — напряжение. — Они сливаются. Бран присмотрелся. Тени, стоявшие в первых рядах, начали меняться. Они тянулись друг к другу, перетекали, сливались, и из этого слияния рождалось нечто новое. Не десятки, не сотни — одна, огромная, плотная, почти осязаемая фигура. Она была выше любого человека, выше любого зверя, и её тело, сотканное из чистой тьмы, было таким плотным, что свет Пагоды, ударяя в него, не проходил сквозь, а отражался, создавая причудливые, мерцающие узоры. — Это что-то новое, — сказал Элекс, и в его голосе прозвучала тревога. — Они научились. Они поняли, что обычные тени для вас — не угроза. Теперь они будут другими. — Что делать? — спросил Бран, чувствуя, как внутри закипает адреналин. — То же, что и всегда, — ответил Элекс. — Сражаться. Но теперь ваши обычные атаки могут не сработать. Эти тени — не просто духи. Они почти плоть. Их можно бить. Их можно рвать. Их можно… убивать. Тан Сань, оценив обстановку, подал знак. Девятка, как один, заняла боевые позиции. Нин Ронрон, не теряя ни секунды, усилила Пагоду, и её свет стал ярче, чище. Оскар, швырнув свои эликсиры, попытался создать барьер, но тень, огромная, плотная, двинулась вперёд, и барьер треснул, не выдержав её тяжести. — В атаку! — крикнул Тан Сань. Дай Мубай, активировав Тигриную Шкуру, рванул вперёд. Его когти, усиленные четвёртым умением, вонзились в тело тени, и она завыла — не от боли, от ярости. Но когти прошли, разорвали, оставили глубокие раны, из которых сочилась тьма, густая, как смола. — Работает! — крикнул он. — Её можно бить! Чжу Чжуцин, исчезнув в тенях, появилась за спиной твари, и её когти, такие же острые, как у Мубая, вонзились в её плоть. Тень забилась, завыла, и из неё, как из раненого зверя, хлынула тьма. Сяо У, используя свою скорость, наносила удар за ударом, и её ноги, усиленные четвёртым умением, оставляли в теле тени глубокие вмятины. Ма Хунцзюнь, взлетев на Пылающих Крыльях, обрушил на неё огненный дождь, и тень, завыв, отступила на шаг. — Она слабеет! — крикнул Толстяк. Но тень не сдавалась. Она взревела, и из её тела вырвались десятки новых теней — тех самых, бесформенных, которые тут же набросились на Девятку, пытаясь отвлечь, задержать, измотать. — Не отвлекайтесь! — крикнул Тан Сань, и его лозы, активированные четвёртым умением, опутали десятки маленьких теней, не давая им приблизиться. — Бейте главную! Бран, стоявший в центре, чувствовал, как силы покидают его. Четвёртое кольцо пульсировало, требуя выхода, но он сдерживал себя — пока не нужно. Серана, рядом, активировала своё четвёртое умение, и Ледяные Копья, вырвавшись из её рук, вонзились в тело тени, замораживая её, сковывая движения. — Сейчас! — крикнул Бран. Он активировал второе умение. Молчаливый Суд обрушился на тень, и она замерла, услышав голоса тех, кого поглотила, тех, кто ждал освобождения. И в этом замирании, в этом мгновенном оцепенении, Девятка нанесла последний удар. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, слившись в Белого Тигра Ада, обрушились на тень с такой силой, что она, завыв, начала рассыпаться. Не таять, не исчезать — именно рассыпаться, как сухая глина, как старая штукатурка, как то, что было живым, но больше не могло держать свою форму. Тень исчезла. Расщелина опустела. Только чёрный пепел, медленно оседающий на камни, напоминал о том, что здесь только что была битва. Девятка, тяжело дыша, опустилась на землю. Бран, чувствуя, как силы покидают его, упал на колени, и Серана, подбежав, поддержала его. — Ты сделал это, — прошептала она. — Мы сделали, — ответил он. Они сидели так, собираясь с силами, и Бран чувствовал, как внутри, в духовном море, его кольца пульсируют ровно, спокойно, напоминая о том, что они живы. А впереди, в глубине расщелины, ждал новый бой, новая тьма, новые тени. — Они знают, что мы идём, — сказал Элекс. — Они будут бросать в нас всё, что у них есть. Но вы справитесь. Вы всегда справлялись. Бран кивнул и, опираясь на руку Серан, поднялся. — Идём, — сказал он. И они пошли дальше, в глубину расщелины, туда, где в серой дымке угадывались очертания нового алтаря. Они шли дальше, и расщелина постепенно расширялась, превращаясь в настоящий подземный лабиринт. Стены здесь были не такими гладкими, как в начале пути, — они были изрезаны трещинами, испещрены какими-то письменами, которые Бран не мог прочитать, но чувствовал их силу. Эти знаки были древними, гораздо древнее, чем те, что он видел в тайном зале Шрека, и от них исходило то же давящее ощущение, которое он испытывал у алтаря. Свет Пагоды Нин Ронрон, яркий и чистый, здесь казался чужим, почти враждебным, и тени, клубившиеся по углам, отступали от него неохотно, с шипением, похожим на змеиное. Тан Сань шёл первым, его лозы, едва заметные, вились вокруг ног, готовые в любой момент опутать врага. За ним, прикрывая фланги, двигались Дай Мубай и Чжу Чжуцин. Сяо У, как всегда, носилась по периметру, проверяя каждый поворот, каждую трещину. Оскар и Нин Ронрон держались в центре, их силы были наготове. Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, шёл чуть позади, и его руки, покрытые копотью после недавнего боя, всё ещё светились слабым, едва заметным огнём. Бран и Серана замыкали строй. Она всё ещё была бледна после боя с Жрецом Боли, но держалась твёрдо, и её холод, обычно такой сдерживаемый, сегодня вырывался наружу, заставляя воздух вокруг дрожать. Бран чувствовал, как её пальцы, сжимавшие его руку, были холодными, но в этом холоде было столько тепла, сколько не могли дать никакие объятия. — Они близко, — раздался голос Хельга. — Я чувствую их. Они ждут. — Где? — мысленно спросил Бран. — Везде, — ответил голос отца, и в нём прозвучала тревога. — Они хотят, чтобы вы разделились. Не поддавайтесь. Впереди показалось развилка. Четыре прохода, уходящие в разные стороны, и каждый из них был отмечен кровавым следом — тем самым, который они преследовали от разрушенного алтаря. Кровь здесь была свежей, ещё не засохшей, и Бран чувствовал, как она пульсирует, как живая, как манит. — Это ловушка, — сказал Элекс. — Они хотят, чтобы вы разошлись. Чтобы ослабить вас. — Мы не пойдём по одному, — ответил Бран вслух. Тан Сань остановился, оглядывая проходы. Его лицо, освещённое светом Пагоды, было напряжённым. — Что думаешь? — спросил он, обращаясь к Брану. — Мы не разделяемся, — твёрдо сказал Бран. — Идём вместе. Выбираем один путь. — Какой? Бран закрыл глаза и прислушался к себе. Кольца его пульсировали ровно, спокойно, и только второе, тёмно-серое, слегка вибрировало, указывая направление. — Направо, — сказал он. — Почему? — спросил Дай Мубай. — Потому что там самое сильное сопротивление, — ответил Бран. — А значит, там что-то важное. — Звучит как безумие, — усмехнулся Ма Хунцзюнь, но в его голосе не было страха — только готовность. — Мы всегда так делаем, — добавила Сяо У, и в её глазах горел тот самый огонь, который делал её такой сильной. Они двинулись в правый проход, и свет Пагоды, казалось, стал тусклее, словно сама тьма пыталась погасить его. Стены здесь были другими — не каменными, а какими-то податливыми, почти живыми, и когда Бран касался их, он чувствовал пульсацию, похожую на биение сердца. — Это не стены, — сказал генерал Лонг Чэнь. — Это плоть. Кхтон прорастает здесь. Он питается этим местом. — Как долго это здесь? — спросил Бран. — Тысячи лет, — ответил генерал. — Может быть, больше. Они шли, и проход сужался, стены смыкались, и вскоре они оказались в небольшом зале, освещённом тем же тусклым, фиолетовым светом, что и у алтаря. И там, в центре этого зала, их ждали. Три фигуры. Такие же, как та, что напала на них в расщелине, — огромные, плотные, почти осязаемые. Они стояли неподвижно, и от них исходило такое давление, что даже дышать становилось трудно. А за ними, чуть поодаль, на возвышении из чёрного камня, стоял он. Жрец Костей. Его лицо, открытое, без капюшона, было бледным, почти белым, и на нём застыла улыбка — страшная, голодная, предвкушающая. Его амулет, выточенный из человеческой кости, пульсировал в такт его сердцу, и от него исходило ощущение древней, почти забытой силы. — О, толстый, — сказал он, и его голос, низкий, гортанный, разнёсся по залу. — Я знал, что ты придёшь. Я ждал тебя. Ма Хунцзюнь, обычно такой весёлый и беззаботный, побледнел. Его руки, сжатые в кулаки, дрожали, но он не отступил. — Пришёл, — сказал он, и в его голосе впервые за долгое время не было шутки — только сталь. — И не один. — Вижу, — усмехнулся Жрец Костей. — Все вы здесь. Все, кто хочет умереть. Что ж, я дам вам это. Он поднял руку, и три фигуры двинулись вперёд. Бой был жестоким. Эти тени были сильнее той, что напала на них в расщелине, и они двигались не хаотично, а слаженно, как настоящие воины. Они атаковали одновременно, и Девятка, не ожидавшая такого, едва успела построиться. Дай Мубай, приняв первый удар, отлетел назад, и его Тигриная Шкура, усиленная четвёртым умением, треснула, не выдержав тяжести. Чжу Чжуцин, исчезнув в тенях, пыталась достать врага с фланга, но тени были везде, и она, вынырнув, едва увернулась от удара. Сяо У, используя свою скорость, носилась между ними, нанося удар за ударом, но тени были плотными, почти неуязвимыми, и её удары не причиняли им вреда. — Слишком сильны! — крикнула она, и в её голосе прозвучало отчаяние. Ма Хунцзюнь, взлетев на Пылающих Крыльях, обрушил на них огненный дождь, но тени, даже объятые пламенем, не останавливались. — Не помогает! — крикнул он. Тан Сань, оценив обстановку, подал знак. Нин Ронрон, не теряя ни секунды, активировала Пагоду, и её усиление, распределённое по всем, заставило их почувствовать прилив сил. Оскар, швырнув свои эликсиры, попытался поднять упавших, но тени наступали. — Вместе! — крикнул Бран. Они ударили одновременно. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, слившись в Белого Тигра Ада, обрушились на одну из теней с такой силой, что она, завыв, начала рассыпаться. Сяо У и Тан Сань, действуя в паре, уничтожили вторую. Ма Хунцзюнь и Серана, огонь и лёд, добили третью. Зал опустел. Только чёрный пепел, медленно оседающий на камни, напоминал о том, что здесь только что была битва. Жрец Костей, стоявший на возвышении, не двинулся с места. Он смотрел на них, и в его пустых глазах было что-то, чего Бран никогда раньше не видел — уважение. — Вы сильны, — сказал он. — Сильнее, чем я думал. Но это ничего не меняет. — Почему? — спросил Бран, чувствуя, как силы покидают его. — Потому что вы идёте туда, откуда нет возврата, — ответил Жрец Костей. — Алтарь ждёт вас. Кхтон ждёт вас. И когда вы придёте… вы поймёте, что всё, что вы делали, было напрасно. Он начал таять, растворяться в воздухе, и последнее, что услышал Бран, был тихий, едва уловимый шёпот: — Мы ещё встретимся, толстый. Я жду тебя. Он исчез. Зал опустел. Девятка, тяжело дыша, опустилась на землю. Бран, чувствуя, как силы покидают его, упал на колени, и Серана, подбежав, поддержала его. — Ты сделал это, — прошептала она. — Мы сделали, — ответил он. Они сидели так, собираясь с силами, и Бран чувствовал, как внутри, в духовном море, его кольца пульсируют ровно, спокойно, напоминая о том, что они живы. А впереди, в глубине лабиринта, ждал новый бой, новая тьма, новые тени. — Они знают, что мы идём, — сказал Элекс. — Они будут бросать в нас всё, что у них есть. Но вы справитесь. Вы всегда справлялись. Бран кивнул и, опираясь на руку Серан, поднялся. — Идём, — сказал он. И они пошли дальше. Возвращение к развилке далось тяжелее, чем ожидал Бран. Каждый шаг по уже пройденному пути казался длиннее, труднее, словно сама тьма, клубившаяся вокруг, не хотела отпускать их, тянула назад, в тот зал, где они оставили пепел поверженных теней. Ноги гудели, в голове шумело, и только эликсиры Оскара, горькие, обжигающие, помогали держаться. Толстяк раздавал их щедро, не жалея, и Бран, проглотив очередную порцию, чувствовал, как силы медленно возвращаются к нему, как проясняется сознание, как четыре кольца, ещё недавно пульсировавшие в бешеном ритме, начинают успокаиваться. — Ещё немного, — сказал Оскар, протягивая очередной флакон Серане. — Это последний. Потом придётся экономить. — Спасибо, — ответила она, и в её голосе, обычно таком холодном, прозвучала благодарность. — Не за что, — усмехнулся Оскар, хотя его лицо было бледным, а руки дрожали. — Я же ваш повар. А повар всегда должен кормить своих. Сяо У, приняв свою порцию, сморщилась. — Горько, — сказала она. — Зато полезно, — ответил Оскар. — Лучше, чем быть мёртвым. — Это точно, — вздохнул Ма Хунцзюнь, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не шутка, а усталость. Они стояли у развилки, и три прохода — два налево, один прямо — смотрели на них чёрными провалами, из которых тянуло холодом и тем самым, могильным запахом, который Бран научился узнавать за эти месяцы. Кровавые следы, такие же свежие, как и в прошлый раз, уходили в каждый из них, пульсировали, манили, обещали. — Они ждут, — сказал Элекс. — Все трое. — Мы идём налево, — сказал Бран, указывая на ближайший левый проход. — Туда, где самое слабое сопротивление. — Слабое? — переспросил Дай Мубай, и в его голосе прозвучало недоверие. — Слабое из сильных, — ответил Бран. — Мы должны беречь силы. Впереди ещё бой. Тан Сань кивнул, и они двинулись в левый проход. Здесь было темнее, чем в том, по которому они шли раньше. Свет Пагоды Нин Ронрон, яркий и чистый, едва пробивал эту тьму, и казалось, что она, как живая, сгущается вокруг них, пытается задушить, засосать, утащить в свою глубину. Стены были влажными, склизкими, и когда Бран касался их, он чувствовал пульсацию, похожую на биение сердца, но чаще, быстрее, словно это место было не просто живым, а лихорадочным, больным. — Это плоть, — сказал генерал Лонг Чэнь. — Плоть Кхтона. Он растёт здесь, питается, набирает силу. — Как долго это будет продолжаться? — спросил Бран. — Пока вы не остановите его, — ответил генерал. — Или пока он не поглотит вас. Они шли, и проход сужался, стены смыкались, и вскоре они оказались в зале — таком же, как в прошлый раз, но больше, темнее, страшнее. Света здесь было ещё меньше, и только фиолетовое свечение, исходящее откуда-то снизу, из самой глубины, освещало три фигуры, стоявшие в центре. Они были больше тех, что были в прошлый раз. Выше, шире, плотнее. Их тела, сотканные из чистой тьмы, были такими плотными, что казались выкованными из чёрного металла, и от них исходило такое давление, что даже дышать становилось трудно. Они стояли неподвижно, и в их пустых глазах, белых, без зрачков, не было ничего — только ожидание. А за ними, на возвышении из чёрного камня, стоял он. Жрец Плоти. Его руки, голые до локтей, были покрыты символами, пульсировавшими багровым светом, и его лицо, открытое, без капюшона, было спокойным, почти безмятежным. Он смотрел на Девятку, и в его глазах, таких же пустых, как у теней, было что-то, чего Бран никогда раньше не видел — любопытство. — Вы пришли, — сказал он, и его голос звучал ровно, спокойно, почти ласково. — Я ждал вас. Знал, что вы выберете этот путь. — Почему? — спросил Тан Сань, и его лозы, готовые к атаке, замерли. — Потому что вы сильны, — ответил Жрец Плоти. — И потому что вы хотите проверить себя. Вы хотите знать, на что способны. И я дам вам это. Он поднял руку, и три фигуры двинулись вперёд. Бой был страшнее, чем в прошлый раз. Эти тени были не просто сильнее — они были умнее. Они не нападали хаотично, а действовали слаженно, как настоящие воины, прикрывая друг друга, отвлекая, заманивая в ловушки. Они знали слабые места Девятки, знали, куда бить, когда отступать. Дай Мубай, приняв первый удар, отлетел назад, и его Тигриная Шкура, усиленная четвёртым умением, треснула, не выдержав тяжести. Чжу Чжуцин, исчезнув в тенях, пыталась достать врага с фланга, но тени были везде, и она, вынырнув, едва увернулась от удара. Сяо У, используя свою скорость, носилась между ними, нанося удар за ударом, но тени были слишком плотными, и её удары не причиняли им вреда. — Слишком сильны! — крикнула она, и в её голосе прозвучало отчаяние. Ма Хунцзюнь, взлетев на Пылающих Крыльях, обрушил на них огненный дождь, но тени, даже объятые пламенем, не останавливались. — Не помогают! — крикнул он. Тан Сань, оценив обстановку, подал знак. Нин Ронрон, не теряя ни секунды, активировала Пагоду, и её усиление, распределённое по всем, заставило их почувствовать прилив сил. Оскар, швырнув последние эликсиры, попытался поднять упавших, но тени наступали. — Вместе! — крикнул Бран. Они ударили одновременно. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, слившись в Белого Тигра Ада, обрушились на одну из теней с такой силой, что она, завыв, начала рассыпаться. Сяо У и Тан Сань, действуя в паре, уничтожили вторую. Ма Хунцзюнь и Серана, огонь и лёд, добили третью. Зал опустел. Только чёрный пепел, медленно оседающий на камни, напоминал о том, что здесь только что была битва. Жрец Плоти, стоявший на возвышении, не двинулся с места. Он смотрел на них, и в его пустых глазах было что-то, чего Бран никогда раньше не видел — уважение. — Вы сильны, — сказал он. — Сильнее, чем я думал. Но это ничего не меняет. — Почему? — спросил Бран, чувствуя, как силы покидают его. — Потому что вы идёте туда, откуда нет возврата, — ответил Жрец Плоти. — Алтарь ждёт вас. Кхтон ждёт вас. И когда вы придёте… вы поймёте, что всё, что вы делали, было напрасно. Он начал таять, растворяться в воздухе, и последнее, что услышал Бран, был тихий, едва уловимый шёпот: — Мы ещё встретимся, ключ. Я жду тебя. Он исчез. Зал опустел. Девятка, тяжело дыша, опустилась на землю. Бран, чувствуя, как силы покидают его, упал на колени, и Серана, подбежав, поддержала его. — Ты сделал это, — прошептала она. — Мы сделали, — ответил он. Они сидели так, собираясь с силами, и Бран чувствовал, как внутри, в духовном море, его кольца пульсируют ровно, спокойно, напоминая о том, что они живы. А впереди, в глубине лабиринта, ждал новый бой, новая тьма, новые тени. — Они знают, что мы идём, — сказал Элекс. — Они будут бросать в нас всё, что у них есть. Но вы справитесь. Вы всегда справлялись. Бран кивнул и, опираясь на руку Серан, поднялся. — Идём, — сказал он. И они пошли обратно к развилке, оставляя за спиной пепел и тишину. Они вышли к развилке, и тишина, нависшая над ней, была тяжелее, чем в прошлый раз. Бран чувствовал это каждой клеткой своего тела — четыре прохода, два из которых они уже прошли, и два, оставшихся, ждали их, как хищники ждут добычу. Один уходил влево, в ту самую тьму, откуда доносился тот самый, знакомый, леденящий душу холод, который Бран научился узнавать за эти месяцы. Другой — прямо, в глубину, где, казалось, сама земля дышала, пульсировала, ждала. Кровавые следы, такие же свежие, как и раньше, пульсировали в темноте, и Бран знал — это не кровь жрецов. Это приманка. Это ловушка. Но другого пути не было. — Он там, — сказал Хельг, и в его голосе прозвучала тревога. — Тот, кто ранил Серану. — Жрец Боли, — ответил Бран, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Он ждёт, — добавил генерал Лонг Чэнь. — Он знает, что вы придёте. Выбирайте. Бран посмотрел на два оставшихся прохода. Левый манил, звал, обещал. Прямой давил, молчал, ждал. Он закрыл глаза и прислушался к себе. Кольца его пульсировали ровно, спокойно, и только второе, тёмно-серое, слегка вибрировало, указывая направление. — Налево, — сказал он. — Сначала жрец Боли. Потом — алтарь. — Почему? — спросил Дай Мубай, и в его голосе прозвучало напряжение. — Потому что он слабее, — ответил Бран. — И потому что я должен закончить то, что он начал. Серана, стоявшая рядом, чуть заметно кивнула. Её лицо было бледным, но в глазах горел тот самый холодный огонь, который Бран так любил. — Идём, — сказала она. Они двинулись в последний левый проход, и тьма сомкнулась за их спинами. Этот проход был другим. Не таким, как те, по которым они шли раньше. Здесь не было стен, покрытых плотью, не было пульсирующих вен, не было могильного запаха. Здесь была только тьма — чистая, абсолютная, всепоглощающая. Свет Пагоды Нин Ронрон, яркий и чистый, здесь казался чужим, почти враждебным, и тени, клубившиеся вокруг, не отступали от него, а тянулись к нему, как мотыльки к огню. — Здесь что-то не так, — сказал Элекс. — Я не чувствую их. Теней. Они… они везде. — Что значит «везде»? — спросил Бран. — Они не прячутся, — ответил Элекс. — Они ждут. Они шли, и проход расширялся, превращаясь в огромный зал. Здесь не было фиолетового свечения, не было багровых символов — только тьма, такая густая, что казалось, её можно резать ножом. И в центре этой тьмы, на возвышении из чёрного камня, стоял он. Жрец Боли. Его чёрный балахон был расшит серебряными нитями, изображающими сцены пыток и страданий, и его лицо, открытое, без капюшона, было спокойным, почти безмятежным. Он смотрел на Девятку, и в его глазах, пустых, белых, не было ничего — только ожидание. — Вы пришли, — сказал он, и его голос, шипящий, как у змеи, разнёсся над залом. — Я ждал вас. Знал, что вы придёте. Всегда знал. — Где твои тени? — спросил Тан Сань, и его лозы, готовые к атаке, замерли. — Тени? — Жрец Боли усмехнулся. — Они здесь. Везде. Смотри. Он поднял руку, и тьма вокруг них ожила. Тысячи, десятки тысяч теней вырвались из стен, из пола, из самого воздуха, и они были везде — на потолке, на полу, в каждом углу. Они не были похожи на тех, что нападали раньше, — они были чистыми, первозданными, и от них исходило такое давление, что даже дышать становилось трудно. — Атакуйте, — сказал Жрец Боли, и в его голосе прозвучало удовольствие. Тени набросились. Девятка сражалась, как могла. Дай Мубай, активировав Тигриную Шкуру, отбивался от наседающих теней, но их было слишком много. Чжу Чжуцин, исчезнув в тенях, пыталась найти выход, но тени были везде. Сяо У, используя свою скорость, носилась по залу, нанося удар за ударом, но тени не кончались. Ма Хунцзюнь, взлетев на Пылающих Крыльях, обрушил на них огненный дождь, но тени, даже объятые пламенем, не исчезали. — Их слишком много! — крикнула Сяо У, и в её голосе прозвучало отчаяние. — Не сдавайтесь! — крикнул Тан Сань, и его лозы, активированные четвёртым умением, опутали десятки теней. Бран, стоявший в центре, чувствовал, как силы покидают его. Тени были везде, они лезли отовсюду, и он понимал — так не победить. Он закрыл глаза, сосредоточился на своём духовном море, на третьем кольце, чёрном, как ночь, и вспомнил, что говорил Элекс: «Твоя сила — не в том, чтобы уничтожать, а в том, чтобы управлять». — Трон Перехода, — прошептал он. Третье кольцо вспыхнуло, и из него вырвалась волна — не атакующая, не разрушительная, а управляющая. Она коснулась теней, и те, завыв, начали расщепляться, распадаться на части, терять форму, силу, волю. Они не исчезали — они становились слабыми, маленькими, безобидными. Тени отступили. Зал опустел. Только чёрный пепел, медленно оседающий на камни, напоминал о том, что здесь только что была битва. Жрец Боли, стоявший на возвышении, не двинулся с места. Он смотрел на Брана, и в его пустых глазах было что-то, чего Бран никогда раньше не видел — одобрение. — Ты вырос, ключ, — сказал он, и в его голосе прозвучало удовольствие. — Твоё третье умение стало сильнее. Ты учишься. Ты становишься тем, кем должен быть. — Я не стану тем, кем вы хотите, — ответил Бран, чувствуя, как силы покидают его. — Станешь, — сказал Жрец Боли, и его голос стал мягче, почти ласковым. — Ты уже стал. Ты слышишь мёртвых. Ты носишь их в себе. Ты — их голос. Их судья. Их палач. Ты — ключ. — Я — хранитель, — ответил Бран. — Хранитель? — Жрец Боли усмехнулся. — Ты хранишь то, что должно умереть. Ты носишь в себе тысячи душ, которые не могут уйти. Ты — тюрьма, ключ. И ты этого не понимаешь. — Я понимаю, — ответил Бран. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. — Тогда зачем ты сопротивляешься? — спросил Жрец Боли, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Кхтон даёт покой. Вечный покой. Без боли, без страха, без потерь. Разве ты не хочешь этого? Разве ты не устал? Бран почувствовал, как его кольца пульсируют в такт словам жреца. Тени внутри него зашевелились, зашептали, запели. Они звали его, манили, обещали покой. — Не слушай его, — раздался голос Элекса, тихий, но твёрдый. — Мне приходится, — ответил Бран. — Тогда ответь ему, — сказал Элекс. — Покажи ему, что ты не один. Бран поднял голову, и на его лбу вспыхнул свет. Он был ярким, ослепительным, чистым, и он шёл не от колец, не от духов — он шёл от самого сердца, от той части Брана, которая верила, надеялась, любила. Свет ударил в Жреца Боли, и тот, закричав, отшатнулся. Его балахон задымился, его лицо, обычно такое спокойное, исказилось от боли. — Что… что это? — закричал он, пытаясь прикрыться руками. — Это я, — раздался голос Элекса, и он звучал не из головы Брана — он звучал отовсюду. — Это мы. Те, кто не сдаётся. Те, кто выбирает жизнь. Свет погас. Жрец Боли, тяжело дыша, смотрел на Брана, и в его глазах, пустых, белых, впервые появолсь что-то наподобие страха. Он начал таять, растворяться в воздухе, и последнее, что услышал Бран, был тихий, едва уловимый шёпот: — Мы ещё встретимся. Он исчез. Зал опустел. Девятка, тяжело дыша, опустилась на землю. Бран, чувствуя, как силы покидают его, упал на колени, и Серана, подбежав, поддержала его. — Что это было? — спросила она, и в её голосе прозвучало удивление. — Это был Элекс, — ответил Бран. — Он… он помог. — Я всегда помогаю, — раздался голос Элекса, и в нём прозвучала улыбка. Бран улыбнулся и, опираясь на руку Серан, поднялся. — Идём, — сказал он. — Остался последний путь. Они вышли к развилке, и Бран вдруг понял, что здесь, в этом месте, время течёт иначе. Не так, как в лагере, когда они возвращались из пещеры, потеряв счёт дням, — там оно тянулось медленно, вязко, как патока. Здесь оно сжалось, спрессовалось в один миг, в один удар сердца, в одно решение, от которого зависело всё. Три прохода они прошли, три испытания выдержали, трижды слышали голоса жрецов, трижды видели, как они тают в воздухе, оставляя после себя только тишину и пепел. Теперь остался последний — тот, что уходил прямо, в самую глубину, где, казалось, сама земля дышала, пульсировала, ждала. Прямой проход не манил. Он не звал, не шептал, не обещал. Он просто был — чёрный провал в скале, из которого тянуло холодом, но не тем, могильным, что Бран научился узнавать, а другим, чистым, почти забытым. Холодом, который бывает только в горах на рассвете, когда солнце ещё не взошло, но воздух уже наполняется светом. И в этом холоде, в этой тишине, в этом ожидании было что-то такое, от чего сердце замирало и хотелось плакать, хотя причины для слёз не было. — Там кто-то есть, — сказал Элекс, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала неуверенность. — Я чувствую… присутствие. Но не могу понять, кто это. Не чувствую тьмы. Не чувствую силы. Только… пустоту. — Я тоже, — добавил генерал Лонг Чэнь, и в его голосе прозвучало напряжение. — Это странно. Как будто там ничего нет. Но что-то есть. — Может, ловушка? — предположил Хельг. — Может быть, — ответил Элекс. — Но другого пути нет. Серана, стоявшая рядом, чуть заметно вздрогнула. — Я боюсь, — прошептала она, и Бран, услышав это, сжал её руку. — Я рядом, — сказал он. — Мы все рядом. Она посмотрела на него, и в её глазах, холодных и ясных, мелькнула благодарность. — Идём, — сказала она. Они вошли в прямой проход, и тьма, которая должна была сомкнуться за их спинами, не сомкнулась. Она отступила, расступилась, открывая путь. И этот путь был светлым. Бран не сразу понял, что свет исходит от кристаллов. Они свисали с потолка, огромные, прозрачные, и в каждом из них, казалось, горел маленький, но яркий огонь. Свет их был мягким, тёплым, и он падал на стены, на пол, на лица Девятки, делая их почти нереальными, почти святыми. Кристаллов было много — сотни, тысячи, они тянулись вдаль, насколько хватало глаз, и в этом свете даже тени, которые преследовали их всю дорогу, казались не страшными, а просто тенями. Зал, в который они вошли, был огромным. Настолько огромным, что Бран не мог разглядеть его стен — они терялись где-то в этой светлой дымке, в этом сиянии, в этом покое. Пол был гладким, как зеркало, и в нём отражались кристаллы, и это отражение уходило вниз, в бесконечность, создавая ощущение, что они идут не по земле, а по небу, по облакам, по самому свету. И в центре этого зала, на возвышении из того же прозрачного, светящегося камня, стоял он. Его балахон был белым — белым, как первый снег, как молоко, как свет, льющейся из кристаллов. И этот балахон не скрывал его лица, а открывал, делая его ещё более странным, ещё более чужим. Лицо его было молодым, почти детским, и на нём не было той пустоты, что у других жрецов — в его глазах, тёмных, глубоких, светилась печаль. Девятка замерла. Никто из них не ожидал этого — не такого зала, не такого света, не такого жреца. Даже Элекс, всегда знавший ответы, молчал, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. — Кто ты? — спросил Бран, и его голос прозвучал глухо, как из глубокого колодца. Жрец не ответил. Он только посмотрел на них — долгим, тяжёлым взглядом, от которого хотелось закрыть глаза, спрятаться, исчезнуть. И в этом взгляде было что-то такое, что Бран чувствовал, но не мог понять. — Вы пришли, — наконец сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но слышен был каждому. — Я ждал вас. Знал, что вы придёте. — Что ты хочешь? — спросил Тан Сань, и его лозы, готовые к атаке, замерли. — Я ничего не хочу, — ответил жрец. — Я только показываю. То, что вы забыли. То, что вы боитесь вспомнить. То, что делает вас теми, кто вы есть. Он поднял руки, и свет кристаллов стал ярче. Он лился отовсюду, проникал в глаза, в душу, в самые потаённые уголки памяти, и Бран, чувствуя, как его сознание начинает плыть, понял — это сон. Сон пришёл неожиданно, как всегда приходит то, чего боишься больше всего. Бран не почувствовал момента перехода — только свет, тёплый, мягкий, обволакивающий, и вдруг — темнота. Лес. Старый, тёмный, и в нём пахло кровью. Он стоял на поляне, и он был маленьким — маленьким, как тот мальчик, чьё тело он носил, чью память он хранил, чью смерть он оплакивал, не зная, как это случилось. Руки его были тонкими, детскими, одежда — грубой, домотканой, и на щеке засохла кровь — не его, чужая, отцовская. Он знал это место. Он знал этот лес, эту поляну, этот страх, который сжимал сердце, не давая дышать. Он был здесь когда-то, в другом теле, в другой жизни, когда только учился быть Браном, когда только начинал понимать, что значит носить в себе мёртвых. Но тогда он видел это со стороны, как чужую боль, чужую смерть, чужую память. Теперь он был внутри. Теперь он был тем мальчиком. Отец был рядом. Бран чувствовал его — тёплый, сильный, живой. Хельг стоял в нескольких шагах, и его рука, тяжёлая, мозолистая, лежала на плече сына, сжимала, защищала. Он был охотником, и он знал этот лес, знал каждую тропу, каждый шорох, каждую опасность. Но сегодня он не заметил главного. Или заметил слишком поздно. — Не бойся, — сказал Хельг, и его голос был спокойным, но Бран, знавший этот голос, слышал в нём то, что сам мальчик тогда не услышал — страх. — Я рядом. Мальчик не боялся. Он верил отцу. Он всегда верил. А потом из леса вышел зверь. Он был огромным — выше любого зверя, которого Бран видел в этом мире. Его шерсть была чёрной, как ночь, и глаза горели жёлтым огнём, тем самым, что Бран помнил по той, первой битве, когда он только учился быть собой. Искажённый зверь. Тот самый. Который убил Хельга. Который убил сына. — Беги, — прошептал Хельг, и в этом шёпоте было всё — и приказ, и мольба, и любовь. — Беги, сынок. Но мальчик не мог бежать. Он смотрел на зверя, и в его глазах, детских, испуганных, была только одна мысль: «Папа, где ты?» Хельг шагнул вперёд, закрывая собой сына. В его руках был нож — охотничий, острый, но такой маленький по сравнению с когтями зверя. Он не надеялся победить. Он надеялся только на одно — выиграть время. Хотя бы мгновение. Зверь двинулся вперёд. Медленно, тяжело, и каждый его шаг отдавался в земле, в воздухе, в самом сердце мальчика. Он поднял лапу, огромную, с когтями, длинными, как кинжалы, и мальчик, закрыв глаза, приготовился к удару. И тогда Хельг прыгнул. Бран видел это так ясно, как будто сам был там, как будто сам был тем мальчиком, который смотрел, как отец закрывает его собой. Хельг был не таким, как в его воспоминаниях — молодым, сильным, и в его глазах, тёмных, глубоких, была только одна мысль: «Только не он. Только не мой сын». Когти зверя вошли в Хельга, и он, закричав, упал. Но когти прошли сквозь него — сквозь него и сквозь мальчика, который лежал под ним, прижавшись к земле. Они были слишком длинными, слишком острыми, и они пронзили обоих, соединив их в одном ударе. Мальчик не закричал. Он только смотрел на отца, который лежал на нём, и в его глазах, угасающих, была только одна мысль: «Папа, прости. Я не смог». Зверь, подняв лапу, отшвырнул Хельга в сторону. Тело охотника упало на траву, и кровь, тёмная, почти чёрная, потекла из его груди, пропитывая землю, траву, корни деревьев. А зверь наклонился к мальчику, облизал его лицо, и по его щеке, по чёрной, жёсткой щеке, скользнула слеза. Одна. Прозрачная. Солёная. И в этой слезе было всё — и боль, и страх, и отчаяние, и понимание того, что он не хотел этого, что им управляли, что он был игрушкой в чужих руках, что его тело, его когти, его ярость — всё это было не его. Он был такой же жертвой, как и те, кого убивал. Мальчик не видел этой слезы. Он уже ничего не видел. Его глаза, широко открытые, смотрели в небо, и в них не было ничего — только пустота. Только тишина. Только покой. Бран стоял над ним, и он не знал, плакать ему или молчать. Он смотрел на тело мальчика, на тело Хельга, на зверя, который, завыв, исчез в лесу, и чувствовал, как внутри, в духовном море, его первое кольцо пульсирует ровно, спокойно, напоминая о том, что он не один. — Сынок, — раздался голос Хельга, и он был тихим, почти шёпотом, но Бран слышал его сквозь этот сон, сквозь эту боль, сквозь эту память. — Я здесь. Я всегда здесь. — Я знаю, — ответил Бран. Сон не отпускал его. Он уносил его дальше, в другие места, в другие времена, в другие жизни. Бран видел себя маленьким, в той, другой жизни, когда он был Николаем. Видел мать, которая качала его на руках, и отца, который учил его держать ложку. Видел Анну, которая смеялась, и Чепеля, который курил на посту. Видел границу, Днестр, холод, пустоту. Видел, как он падал в свет, как просыпался в лесу, как плакал над могилой. Он видел всё. Каждую минуту, каждый час, каждый день. И в этом потоке воспоминаний, в этом бесконечном сне, он чувствовал, как его сознание начинает таять, как границы между сном и явью стираются, как он становится тем, кем был, и тем, кем стал, и тем, кем должен быть. — Бран, — раздался голос Элекса. — Ты слышишь меня? Он слышал. Но не мог ответить. — Ты не должен оставаться здесь, — сказал Элекс. — Ты должен вернуться. Он знал. Но не мог. — Тогда слушай, — сказал Элекс. — Слушай меня. Только меня. И Бран слушал. Голос Элекса был не таким, как всегда. Он не был спокойным, не был мудрым, не был древним. Он был живым. Он был сильным. Он был тем, что держало Брана на этой земле, в этом теле, в этом мире, когда всё остальное тянуло его вниз, в сон, в память, в смерть. — Ты не тот мальчик, — сказал Элекс. — Ты никогда им не был. Ты — это ты. Ты — это Бран. Ты — это тот, кто выбрал жизнь. Вспомни. Бран вспомнил. Серану, которая смотрела на него холодными глазами, и улыбку, которую он видел всего несколько раз. Сяо У, которая чмокала его в щёку на холме и называла братом. Тан Саня, который говорил: «Твоя сила неживая, но ты живой». Оскара, который совал ему миску с едой и ворчал: «Жри, мертвяки потом». Нин Ронрон, которая дарила платок, «чтобы было чем вытереть кровь, красиво же». Дай Мубая, который молча кивал после тренировки под дождём. Чжу Чжуцин, которая клала руку на плечо и исчезала в тени. Ма Хунцзюня, который прикрывал его в бою и говорил: «Я толстый, меня пули не берут». И Ветра. Огромного серебристого волка, который смотрел на него с преданностью. Он вспомнил. Свет погас. Кристаллы, висевшие над головой, потускнели, и тьма, настоящая, живая, вернулась. Бран открыл глаза. Он лежал на холодном каменном полу, и рядом, тяжело дыша, лежали его друзья. — Серана, — позвал он. Она не отвечала. — Серана! — крикнул он громче. Она вздрогнула, открыла глаза, и в них, мутных, расфокусированных, Бран увидел страх. Не перед ним — перед тем, что она видела во сне. — Ты… ты вернулся, — прошептала она. — Я вернулся, — ответил он. — И ты вернулась. Мы все вернулись. Он помог ей подняться, и они, шатаясь, подошли к остальным. Тан Сань уже стоял, опираясь на знамя, и его лицо было бледным, но глаза, всегда такие спокойные, уже оценивали обстановку. Дай Мубай, тяжело дыша, сидел на камне, и Чжу Чжуцин, появившись из тени, молча положила руку ему на плечо. Сяо У, обычно такая живая, сидела на земле, обхватив колени руками, и только изредка поглядывала на Тан Саня, проверяя, всё ли в порядке. Оскар и Нин Ронрон, прижавшись друг к другу, едва держались на ногах. Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, сидел на обломке камня, и его лицо, обычно такое добродушное, было напряжённым, почти злым. — Все живы? — спросил Тан Сань. — Живы, — ответил Бран. — А жрец? Бран огляделся. Зал был пуст. Кристаллы, ещё недавно сиявшие так ярко, потускнели, и только слабое, едва заметное свечение напоминало о том, что здесь только что было. Жреца не было. Он исчез, растворился в воздухе, как и те, другие. — Ушёл, — сказал Бран. — Как и те. — Это неважно, — сказал Тан Сань. — Мы должны идти. Алтарь близко. Они двинулись дальше, и проход, по которому они шли, начал расширяться. Света становилось больше, и Бран, привыкший к темноте, щурился, не понимая, откуда он идёт. А потом он увидел выход. Они вышли наружу, и холод ударил в лицо, заставляя дышать глубже, чаще. Небо над ними было чистым, без единой тучки, и звёзды, такие яркие, такие далёкие, смотрели на них с высоты. Луна, огромная, круглая, заливала всё вокруг серебристым светом, и в этом свете горы, скалы, снег казались почти нереальными, почти сказочными. Они были у подножия горы. Высокой, белой, уходящей в небо, и где-то там, в этой бесконечной вышине, пряталось то, что они искали. А внизу, у входа в пещеру, стояли трое. Жрец Боли, Жрец Плоти, Жрец Костей. Они стояли, не двигаясь, и смотрели на Девятку, и в их глазах, пустых, белых, не было ничего — ни злобы, ни радости, ни даже равнодушия. Только ожидание. — Вы пришли, — сказал Жрец Боли, и его голос, шипящий, как у змеи, разнёсся над долиной. — Мы ждали вас. — Входите, — добавил Жрец Плоти, и его голос звучал ровно, спокойно, почти ласково. — Кхтон ждёт. — Мы ещё встретимся, — сказал Жрец Костей, и его голос был низким, гортанным, и в нём не было насмешки — только обещание. Они начали таять, растворяться в воздухе, и последнее, что услышал Бран, был тихий, едва уловимый шёпот: — Мы ждём. Они исчезли. Пещера, чёрная, глубокая, смотрела на них пустым провалом, и из неё тянуло холодом —тем самым, могильным, который Бран научился узнавать за эти месяцы. — Идём, — сказал Бран. И они вошли в пещеру.