Боевой континент: наследие мёртвых душ

Шаг, который они сделали, переступив порог пещеры, был шагом в другой мир. Не в тот, где солнце светило, пусть и сквозь тучи, и ветер шелестел в камнях, и даже в этой мёртвой долине ещё теплилась жизнь. Это был мир, где тьма была не отсутствием света, а самостоятельной, живой, дышащей сущностью. Она клубилась вокруг, липла к коже, проникала в лёгкие с каждым вдохом, и Бран чувствовал, как его четыре кольца, только что успокоившиеся после боя, снова начинают пульсировать — ровно, но тревожно, как сердце зверя, почуявшего опасность. Света здесь не было. Абсолютно. Даже Пагода Нин Ронрон, которая всегда давала хоть какое-то освещение, здесь светила тускло, едва пробивая эту плотную, вязкую тьму. Казалось, что сама тьма впитывала свет, пожирала его, делала слабым и беспомощным. И в этой темноте, в этой тишине, нарушаемой только их дыханием и шорохом шагов, начали звучать голоса. Сначала они были едва слышны — как шёпот ветра, как шелест листвы, как далёкий звон колоколов. Но чем дальше они углублялись в пещеру, тем громче, настойчивее, требовательнее становились эти голоса. Они не говорили на языке, который можно было понять, — они говорили на языке боли, на языке страха, на языке тех мгновений, когда жизнь покидает тело, а душа ещё не решается уйти. «Помоги…» «Спаси…» «Больно…» «Холодно…» «Почему ты не спас нас?» Бран чувствовал, как эти голоса проникают в него, как они касаются его колец, его духов, его памяти. Первое кольцо, серое, тёплое, отозвалось болью — это были голоса тех, кого он знал, кого он помнил, кого он носил в себе. Второе, тёмно-серое, загудело — тысячи забытых душ зашептали, запели, закричали, узнавая эти голоса. Третье, чёрное, пульсировало в такт, и четвёртое, чёрное с золотом, сжалось, готовое выпустить воинов Легиона. — Это не враги, — раздался голос Элекса, и он звучал глухо, как из глубокого колодца. — Это эхо. Те, кто погиб здесь. Те, чьи души застряли в этих стенах. Они не нападают — они кричат. — Что они говорят? — спросил Бран, чувствуя, как его голос дрожит. — Они просят о помощи, — ответил Элекс. — О покое. О забвении. Но ты не можешь им помочь. Не сейчас. Не здесь. Серана, шедшая рядом, вздрогнула. Её холод, обычно такой сдержанный, вырвался наружу, заставляя воздух вокруг дрожать. — Я слышу их, — прошептала она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучал страх. — Они зовут меня. Они говорят, что знают меня. — Не слушай, — сказал Элекс, и Бран повторил его слова вслух. — Не слушай. Это не они. Это тени. Они хотят, чтобы ты боялась. Сяо У, шедшая чуть впереди, вдруг остановилась. Её лицо, освещённое тусклым светом Пагоды, было бледным, почти прозрачным, и в глазах, обычно таких живых, застыла пустота. — Я вижу их, — сказала она, и её голос звучал отстранённо, как у сомнамбулы. — Они здесь. В стенах. В камнях. Они смотрят на нас. — Не смотри на них, — сказал Тан Сань, подходя и беря её за руку. — Смотри на меня. Только на меня. Сяо У посмотрела на него, и в её глазах, постепенно, начало возвращаться что-то живое. — Они… они говорят, что мы умрём здесь, — прошептала она. — Мы не умрём, — твёрдо сказал Тан Сань. — Мы не можем просто так умереть здесь. Они шли дальше, и стены пещеры, которые поначалу были просто каменными, начали меняться. На них появились символы. Они были везде — на потолке, на полу, на каждом камне, на каждом выступе. Они были вырезаны глубоко, и в них, казалось, текла какая-то жидкость, чёрная, густая, пульсирующая. Символы были похожи на те, что они видели раньше, — круг, три линии, точка в центре, — но здесь их было больше, и они складывались в целые предложения, в целые истории, в целые молитвы. — Это язык Кхтона, — сказал генерал Лонг Чэнь, и в его голосе прозвучало благоговение — смешанное с ужасом. — Я видел его раньше. В свитках. В храмах. Он старше любого языка, старше любого народа, старше самого времени. — Что они означают? — спросил Бран. — Они означают смерть, — ответил генерал. — Они означают покой. Они означают тишину. Они — слова, которые Кхтон шептал в начале времён, когда мир только рождался, а он уже хотел, чтобы он умер. Тени, которые до этого только шептали, начали появляться. Они вылезали из трещин в стенах, из-под камней, из самих символов. Они были маленькими, почти незаметными, и они не нападали, как раньше — они просто парили вокруг, касались лиц, волос, рук, и от их прикосновений становилось холодно, и хотелось закрыть глаза и никогда не открывать их снова. — Не обращайте внимания, — сказал Элекс. — Они слабы. Они не могут причинить вреда. Они только пугают. — У них получается, — прошептал Ма Хунцзюнь, и его лицо, обычно такое добродушное, было напряжённым. Дай Мубай, шедший первым, вдруг остановился. Его рука, покрытая Тигриной Шкурой, сжалась в кулак, и он, зарычав, ударил по стене. Символы на мгновение вспыхнули, и тени, коснувшиеся его, отступили. — Не трогай их! — крикнул Тан Сань, но было поздно. Из места, куда ударил Дай Мубай, вырвался сноп фиолетовых искр, и тени, отступившие было, вернулись с новой силой. Они стали больше, плотнее, и они уже не просто парили — они пытались схватить, удержать, утащить. — Держитесь вместе! — крикнул Бран. Они прижались друг к другу, и Нин Ронрон, активировав Пагоду, усилила их защиту. Оскар, швырнув свои эликсиры, попытался создать барьер, но тени проходили сквозь него, как сквозь воду. — Они не физические! — крикнул Оскар. — Я не могу их остановить! — Тогда не останавливай, — сказал Тан Сань. — Игнорируй. Они шли дальше, и тени, поняв, что не могут их остановить, отступили. Но голоса не стихали. Они становились всё громче, всё настойчивее, и Бран чувствовал, как они проникают в него, как они начинают менять его, как они начинают стирать грань между реальностью и кошмаром. Впереди показался пролом. Не проход — пролом, словно кто-то огромный пробил стену, чтобы войти или выйти. Из него тянуло холодом, и в этом холоде, в этой темноте, в этой тишине было что-то такое, от чего сердце замирало и хотелось бежать. — Там, — сказал генерал Лонг Чэнь. — Там фрески. Я помню их. — Что на них? — спросил Бран. — Всё, — ответил генерал. — История Кхтона. История мира. История того, как он пытался уничтожить всё, и как его останавливали. Бран посмотрел на своих друзей. Они были бледны, напуганы, но не сломлены. — Идём, — сказал он. И они вошли в пролом. Пролом, в который они вошли, был не просто комнатой — он был храмом. Не тем, где молятся богам, а тем, где помнят. Помнят всё: каждую битву, каждую смерть, каждое поражение, каждую победу. Стены здесь были не каменными — они были живыми. Они дышали. Они пульсировали в такт невидимому сердцу, и на них, как на гигантском свитке, были вырезаны, выжжены, выписаны сцены, которые Бран не мог понять, но чувствовал каждой клеткой своего тела. Фрески были огромными. Они тянулись от пола до потолка, от одной стены до другой, и на них были изображены битвы. Не те, что Бран видел в учебниках, не те, о которых рассказывали мастера в академии, — другие. Древние. Первые. Те, что происходили, когда мир был ещё молод, а боги ещё не решили, стоит ли им вмешиваться в дела смертных. На первой фреске были изображены люди — не мастера духа, не воины, а просто люди, с палками и камнями. Они стояли перед огромной, чёрной тучей, и их лица были искажены страхом. Туча нависала над ними, и из неё тянулись щупальца, чёрные, склизкие, и они хватали людей, утаскивали их в темноту, а те, кто оставался, падали на колени и молились — богам, солнцу, небу, чему угодно, лишь бы это прекратилось. — Первое нападение, — сказал генерал Лонг Чэнь, и его голос звучал глухо, как из глубокого колодца. — Кхтон пришёл в этот мир, когда люди ещё не умели пользоваться духовной силой. Он убивал их тысячами. Он питался их страхом. Он рос, становясь всё сильнее, всё больше, всё страшнее. — Как они выжили? — спросил Бран, не отрывая взгляда от фрески. — Они не выжили, — ответил генерал. — Те, кто на этой фреске, — мертвы. Все. Но те, кто пришёл после, научились сопротивляться. Они нашли способ запечатывать Кхтона. Не убивать — запечатывать. На время. Следующая фреска была другой. Здесь уже были мастера духа — в доспехах, с оружием, с кольцами, пульсирующими вокруг тел. Они стояли плечом к плечу, и их было много — сотни, тысячи, и они сражались с той же чёрной тучей, но теперь туча была меньше, слабее. И в центре этой битвы стоял человек — высокий, статный, с длинными белыми волосами и посохом, из которого бил свет. — Это был первый, кто запечатал Кхтона, — сказал генерал. — Его звали Аратор. Он был не из этого мира. Он пришёл из-за грани, чтобы помочь. И он отдал свою жизнь, чтобы Кхтон не уничтожил всё. Фрески сменяли одна другую. Бран видел битвы, которые длились десятилетиями, и запечатывания, которые длились веками. Он видел, как Кхтон возвращался снова и снова, и каждый раз его встречали новые герои, новые мастера, новые боги. И каждый раз они побеждали — ценой своих жизней, ценой своих душ, ценой всего, что у них было. — Это не первый раз, — тихо сказал Тан Сань, и в его голосе прозвучало понимание. — Он нападал раньше. Много раз. — Да, — ответил генерал. — Каждый раз, когда мир забывал о нём, он возвращался. Каждый раз, когда люди думали, что они в безопасности, он приходил снова. И каждый раз кто-то останавливал его. Но цена становилась всё выше. Они шли дальше, и фрески становились всё страшнее, всё реалистичнее. Бран видел города, охваченные пламенем, и реки, текущие кровью. Видел детей, которые плакали над телами родителей, и стариков, которые молились о смерти. Видел мастеров, которые падали один за другим, и богов, которые отворачивались от людей, не в силах смотреть на этот ужас. — Кто делает эти фрески? — спросил Бран, чувствуя, как его голос дрожит. — Кто их создал? Генерал Лонг Чэнь молчал долго. Так долго, что Бран уже начал думать, что ответа не будет. Но потом голос зазвучал снова — медленный, тягучий, словно старая пластинка, которую завели в пустой комнате. — Никто, — ответил генерал. — Они появляются сами. Эта пещера — не просто место. Она — память. Память мира о том, что здесь случилось. Каждая смерть, каждая битва, каждое запечатывание оставляет след. И этот след остаётся здесь навсегда. — Как такое возможно? — спросил Тан Сань. — Я не знаю, — ответил генерал. — Но я знаю одно: когда я был здесь в прошлый раз, этих фресок ещё не было. Они появились после. После того, как мы проиграли. После того, как Кхтона запечатали снова. Пещера помнит. Она всегда помнит. Бран подошёл к одной из фресок, и на ней он увидел знакомые лица. Это были воины, такие же, как те, что он призывал из четвёртого кольца, — Павший Легион. Они стояли на холме, и их было много — тысячи, десятки тысяч, и они сражались с тьмой, которая наступала на них со всех сторон. — Это мы, — сказал генерал, и в его голосе прозвучала гордость — смешанная с болью. — Три тысячи лет назад. Последняя битва. Мы знали, что проиграем. Но мы не отступили. Мы стояли до конца. — Что случилось? — спросил Бран. — Кхтон прорвался, — ответил генерал. — Он убил всех. Всех, кто был на том холме. Всех, кто был в долине. Всех, кто пытался ему помешать. А потом его запечатали боги. Не мы — боги. Мы были просто мясом. Просто щитом. Просто жертвой. — Но вы выжили, — сказал Бран. — Нет, — ответил генерал. — Мы умерли. Все. Я умер. Мои воины умерли. Но мы не ушли. Мы остались. Потому что не выполнили свой долг. Потому что не смогли защитить этот мир. Потому что наша клятва была сильнее смерти. Бран смотрел на фреску, и он видел в ней не просто битву — он видел судьбу. Свою судьбу. Судьбу своих друзей. Судьбу этого мира. — Ты должен знать, — сказал генерал, — что Кхтона нельзя убить. Его можно только запечатать. И каждый раз, когда его запечатывают, он становится сильнее. Он учится. Он ждёт. Он знает, что рано или поздно кто-то откроет Врата. И тогда он выйдет. И тогда… тогда всё кончится. — Не кончится, — твёрдо сказал Бран. — Мы остановим его. — Ты не можешь остановить то, что не имеет конца, — ответил генерал. — Но ты можешь попробовать. И это уже больше, чем сделали мы. Они пошли дальше, оставляя за спиной фрески, которые помнили всё. И Бран чувствовал, как эти фрески смотрят на него, как они ждут, как они надеются. — Генерал, — спросил Бран. — Ты веришь, что мы сможем? — Я верю, — ответил генерал. — Потому что у вас есть то, чего не было у нас. — Что? — Дружеская семья, — сказал генерал. — У нас не было этого. Мы были воинами. Мы были солдатами. Мы были легионом. Но мы не были семьёй. А вы — семья. И это сильнее любой магии, любого оружия, любого бога. Бран посмотрел на своих друзей. Они были бледны, напуганы, но они были здесь. Вместе. — Идём, — сказал он. — Осталось ещё два зала. И они двинулись дальше, в глубину пещеры, где ждали новые фрески, новые тайны, новая тьма. Они переступили порог второго пролома, и воздух здесь стал другим. Не тяжёлым, не спёртым — мёртвым. Абсолютно, бесповоротно мёртвым, как в склепе, который не открывали тысячу лет. Бран чувствовал, как его кольца замирают, как тени внутри затихают, как даже голоса, преследовавшие их всю дорогу, смолкают, не в силах нарушить эту тишину. Здесь не было места для звуков. Здесь не было места для жизни. Здесь было только ожидание. Зал, в который они вошли, был меньше предыдущего, но выше. Намного выше. Потолок терялся где-то в темноте, и Бран не мог разглядеть его, даже когда запрокидывал голову. Стены здесь были не просто покрыты фресками — они были фресками. Каждый сантиметр камня был вырезан, выжжен, выписан с такой тщательностью, с такой болью, с такой одержимостью, что казалось — тот, кто это создавал, не спал, не ел, не жил, пока не закончил. И закончил ли? Бран чувствовал, что эти фрески всё ещё создаются, всё ещё растут, всё ещё дышат. Здесь были битвы, которые они уже видели, и битвы, которые им только предстояло увидеть. Здесь были города, которые пали, и города, которые ещё только будут построены. Здесь были лица — тысячи, десятки тысяч лиц, и каждое из них смотрело на Девятку, и в этих взглядах было что-то такое, от чего хотелось закрыть глаза и никогда не открывать их снова. — Здесь, — сказал генерал Лонг Чэнь, и его голос, обычно такой спокойный, дрогнул. — Здесь та фреска. Я помню её. Я видел её перед смертью. Бран пошёл туда, куда указывал голос генерала, и стены расступались перед ним, открывая путь. Фрески здесь были другими — не такими, как в первом зале. Они были не просто изображениями — они были окнами. Окнами в другие времена, в другие миры, в другие жизни. И в одном из этих окон, в самом конце зала, на самой большой стене, он увидел его. Кхтон. Бран думал, что готов. Он видел его раньше — в видениях, в снах, в метафорах и символах. Он слышал его голос, чувствовал его присутствие, знал его силу. Но то, что он увидел сейчас, было не сравнить ни с чем. Кхтон не был человеком. Он не был зверем. Он не был богом. Он был чем-то, что было до всего. До света, до тьмы, до жизни, до смерти. Его тело не имело формы — оно перетекало, пульсировало, менялось, и в этой изменчивости, в этой неопределённости было что-то первобытное, что-то, от чего разум отказывался понимать, а сердце — принимать. У него были глаза. Много глаз. Они были везде — на его теле, на его руках, на его крыльях, которых было бесчисленное множество. И каждый из этих глаз смотрел на Брана. Не на Девятку — на Брана. Только на него. В этих глазах не было ничего — ни злобы, ни радости, ни даже равнодушия. Только пустота. Только тишина. Только обещание покоя. У него была пасть. Огромная, разверстая, и в ней не было зубов — только тьма, глубокая, бесконечная, затягивающая. Из этой пасти тянулись щупальца, чёрные, склизкие, и они двигались, как змеи, как черви, как что-то, что не должно было существовать в этом мире. У него были руки. Длинные, тонкие, с пальцами, которых было слишком много, и на каждом пальце — коготь, острый, как лезвие, и из этих когтей сочилась та же тьма, что и из пасти. А потом он улыбнулся. Бран не знал, как существо без лица может улыбаться, но он видел эту улыбку. Она была страшной. Не потому, что в ней была угроза — в ней не было ничего. Она была пустой. Она была тихой. Она была обещанием того, что всё, что он любит, всё, что он знает, всё, что он есть, — исчезнет. — Ты пришёл, ключ, — раздался голос. Не из картины — отовсюду. Из стен, из пола, из потолка, из самого воздуха. Он был ровным, спокойным, лишённым эмоций, и от этого — бесконечно страшным. — Я ждал тебя. Я всегда жду. — Кто… кто ты? — спросил Бран, и его голос прозвучал жалко, слабо, по-детски. — Ты знаешь кто, — ответил Кхтон, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Я — то, что ждёт в конце каждого пути. Я — покой. Я — тишина. Я — начало и конец. Я — Кхтон. Серана, стоявшая рядом, вздрогнула. Её холод, обычно такой сдерживаемый, вырвался наружу, но он был слабым, почти незаметным, и Бран понял — она боится. Впервые за всё время он видел её такой. — Не бойся, девочка, — сказал Кхтон, и его голос обратился к ней. — Ты не умрёшь сегодня. Ты нужна мне живой. Ты — замок. А замки ломают, когда ключ уже вставлен. Сяо У, стоявшая чуть поодаль, сжала кулаки. Её лицо было бледным, но в глазах горел огонь. — Не трогай её! — крикнула она, и в её голосе не было страха — только ярость. — Ты смелая, малышка, — сказал Кхтон, и в его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — Я помню таких. Они умирали первыми. Тан Сань шагнул вперёд, закрывая собой Сяо У. Его лозы, активированные, готовые к атаке, замерли. — Что ты хочешь? — спросил он. — Хочу? — Кхтон усмехнулся — если можно назвать усмешкой то, что не имело ни звука, ни формы. — Мне ничего не нужно. Это вы, люди, нуждаетесь во мне. Вы ищете покоя, ищете тишины, ищете забвения. Я даю это. — Мы не хотим твоего покоя! — крикнул Дай Мубай. — Захочешь, — ответил Кхтон. — Все хотят. Рано или поздно. Вопрос только в том, сколько боли ты готов вынести до этого. Чжу Чжуцин, стоявшая в тени, шагнула вперёд, и её голос, обычно тихий и бесстрастный, прозвучал твёрдо. — Мы выдержим. — Выдержите? — Кхтон снова усмехнулся. — Вы даже не представляете, что я вам покажу. Что я вам дам. Что я у вас заберу. Оскар, побледнев, сжал руку Нин Ронрон. — Не слушайте его, — прошептал он. — Это ложь. — Ложь? — переспросил Кхтон. — Я никогда не лгу. Я говорю правду. Ту, которую вы боитесь себе признать. Ма Хунцзюнь, тяжело дыша, стоял в центре, и его руки, покрытые копотью, дрожали. — Убирайся! — крикнул он. — Убирайся, чудовище! — Я не чудовище, толстый, — ответил Кхтон. — Я — освободитель. Я даю то, что вы ищете всю жизнь. Покой. Тишину. Забвение. — Мы не хотим забывать! — крикнул Бран. — Мы хотим жить! — Жить? — Кхтон снова усмехнулся. — Вы живёте в боли, в страхе, в потерях. Вы живёте, зная, что всё, что вы любите, умрёт. Вы живёте, зная, что вы сами умрёте. Это не жизнь. Это ожидание смерти. — Это жизнь, — ответил Бран. — И она стоит того. Кхтон смотрел на них долго, очень долго. В его глазах, бесчисленных, пустых, не было ничего. Только ожидание. — Хорошо, — сказал он. — Вы выбрали. Я покажу вам, что ждёт вас. Я покажу вам вашу судьбу. Он поднял руку — одну из многих — и щёлкнул пальцами. На фреске. Только на фреске. Но Бран почувствовал этот щелчок. Он отдался в его кольцах, в его костях, в его душе. И мир вокруг него начал таять. Щелчок пальцев Кхтона отозвался не звуком — он отозвался тишиной. Абсолютной, всепоглощающей тишиной, в которой не было ничего: ни дыхания, ни биения сердца, ни даже шороха одежд. А потом эта тишина взорвалась образами, и Бран, Серана и Нин Ронрон провалились в свои собственные кошмары, в свои собственные смерти, в свои собственные концы. Бран стоял на холме. Не на том, где когда-то сидел с Сяо У, глядя на звёзды, — на другом, чёрном, выжженном, покрытом пеплом. Небо над ним было красным, как кровь, и из этого неба, из этой красной, пульсирующей тьмы, падал дождь. Не вода — пепел. Он был горячим, и он обжигал кожу, оставляя на ней чёрные, болезненные пятна. А внизу, в долине, стоял его дом. Не тот, деревенский, где жила Лира, — другой. Тот, где он родился, где вырос, где стал тем, кем был. И этот дом горел. Бран побежал. Он не чувствовал ног, не чувствовал боли, не чувствовал ничего, кроме ужаса, который сжимал сердце, не давая дышать. Он бежал, и пепел падал на него, и ветер, горячий, сухой, обжигал лицо, и голоса, тысячи голосов, кричали ему: «Слишком поздно, слишком поздно, слишком поздно». Он вбежал в дом, и там, в гостиной, где они с матерью пили чай, где она читала ему сказки, где она плакала, когда он уходил в академию, стояла она. Лира. Она была не одна. Над ней, чёрной тенью, клубилась тьма — та самая, что преследовала их всю дорогу, что вырывалась из колец, что шептала в голове. Но теперь она была не просто тьмой — она была формой. У неё были когти. Длинные, острые, чёрные, и они впились в тело Лиры, разрывая его, раздирая на части, и кровь — алая, горячая, живая — брызнула на стены, на пол, на лицо Брана. — Мама! — закричал он, бросаясь вперёд, но ноги не слушались. Они приросли к полу, как корни, и он не мог двинуться, не мог помочь, не мог даже закрыть глаза. Лира смотрела на него. В её глазах, мутных, угасающих, не было страха — только любовь. И боль. И прощание. — Сынок… — прошептала она, и её голос был тихим, как шорох листьев. — Живи… Когти сжались. Тело Лиры разорвалось на части, и кровь, горячая, липкая, залила всё вокруг. Бран упал на колени, и его крик, глухой, звериный, разнёсся над долиной, над городом, над миром. Но Кхтон не закончил. Он потащил Брана дальше, в академию, в классы, где они тренировались, в залы, где они спали, в столовую, где Оскар готовил свои эликсиры. И там, в этих знакомых местах, умирали те, кто стал его семьёй. Флендер стоял на коленях в центре арены, и его глаза, всегда такие спокойные, были полны ужаса. Тени, как верёвки, обвили его руки, ноги, голову, и они тянули, тянули, тянули, пока его тело не начало трещать, пока кости не начали ломаться, пока крик, сорвавшийся с его губ, не затих в мёртвой тишине. Лю Эрлун упала на колени рядом с ним, и её огонь, который никогда не гас, погас, задутый чёрной рукой. Её тело разорвали так же, как тело Флендера, и её кровь смешалась с его кровью на каменных плитах. Юй Сяоган, стоявший чуть поодаль, даже не пытался сопротивляться. Он смотрел на своих друзей, на свою любовь, на свою жизнь, и в его глазах, всегда таких умных, была только пустота. Тени подхватили его, и он исчез в них, растворился, как дым. Бран кричал. Он кричал, пока не сорвал голос, пока не захлебнулся кровью, пока не понял, что его никто не слышит. Кхтон стоял над ним, чёрной тучей, и смотрел, и улыбался своей страшной, пустой улыбкой. — Ты хотел жить, ключ, — сказал он. — Живи. Смотри. Помни. — Нет! — закричал Бран, но его голос потонул в тишине. — Бран! — раздался голос Элекса. — Бран, очнись! Это не реальность! Это видение! Он слышал его. Но не мог ответить. — Бран! — Элекс кричал громче, но голос его слабел, тонул в тьме. — Ты должен вернуться! Он не мог. Он не знал как. — Сынок, — раздался голос Хельга, тихий, почти неслышный. — Ты не один. Мы с тобой. — Я знаю, — прошептал Бран. — Но я не могу… — Тогда слушай, — сказал генерал Лонг Чэнь, и его голос, всегда такой спокойный, сейчас был твёрдым, как сталь. — Я научу тебя одной технике. Старой. Забытой. Её использовали воины моего легиона, когда тьма пыталась поглотить их души. Она называется «Эхо Клятвы». — Что… что это? — спросил Бран. — Вспомни, — сказал генерал. — Вспомни тех, кто с тобой. Вспомни тех, кто верит в тебя. Вспомни тех, ради кого ты сражаешься. Их голоса — твой якорь. Их клятвы — твоя сила. Бран закрыл глаза. Он вспомнил. Серану, Сяо У, Тан Саня, Оскара, Нин Ронрон, Дай Мубая, Чжу Чжуцин, Ма Хунцзюня и Ветра Он вспомнил. Тьма вокруг него начала рассеиваться. Серана стояла в храме. Не в том, где она выросла, — в другом, старом, заброшенном, где стены были покрыты инеем, а пол — льдом. Здесь пахло смертью, и этот запах, знакомый, почти родной, заставлял её сердце биться быстрее. Она была маленькой. Лет пяти, может, шести. На ней было белое платье, и её руки, тонкие, детские, дрожали от холода. Рядом с ней стояли двое — мужчина и женщина. Её родители. Они были красивыми. Высокими, стройными, с серебристыми волосами и глазами, которые светились в темноте, как звёзды. Они смотрели на неё, и в их взглядах была любовь. И страх. — Беги, — сказал отец, и его голос был тихим, но твёрдым. — Беги, дочка. Не оглядывайся. Серана не понимала. Она смотрела на них, и в её глазах, детских, испуганных, был только один вопрос: «Почему?» А потом тьма пришла. Она вырвалась из ниоткуда, из самого воздуха, из стен, из пола, и она была везде. Она схватила родителей, и они, закричав, исчезли в ней, растворились, как дым. А Серана осталась одна. Она не плакала. Она смотрела на тьму, и в её глазах, холодных, пустых, загорался огонь. Тот самый огонь, который делал её такой сильной. — Ты хочешь знать, откуда у тебя сила, девочка? — раздался голос Кхтона, и он звучал не извне — изнутри, из самого её сердца. — От тебя, — ответила Серана, и в её голосе не было страха — только понимание. — Да, — сказал Кхтон. — Я дал тебе эту силу. Через Лунный Обелиск. Через ту самую глыбу льда, что ты нашла в храме. Я выбрал тебя. Ты — мой замок. — Я — не твой замок, — ответила Серана. — Я — это я. — Ты — это я, — усмехнулся Кхтон. — Ты — часть меня. Твоя сила — моя сила. Твой холод — мой холод. И когда придёт время, ты откроешь Врата. — Никогда, — сказала Серана, и в её голосе прозвучала сталь. — Увидим, — ответил Кхтон. Тьма рассеялась, и Серана осталась одна. Но она не плакала. Она сжала кулаки и поклялась, что отомстит. Нин Ронрон стояла перед Сектой Семи Сокровищ. Это был не тот величественный комплекс, который она знала, — это были руины. Стены, ещё недавно такие высокие, лежали в обломках, и золото, которым они были покрыты, почернело от копоти. Вокруг, насколько хватало глаз, валялись тела — ученики, мастера, слуги. Все они были мертвы. Она бежала. Бежала к главному залу, туда, где её отец, Нин Фэнчжи, обычно принимал гостей, туда, где её деды, Гу Жун и Чэнь Синь, обучали её владеть Пагодой. Она бежала, и с каждым шагом её сердце сжималось всё сильнее, потому что она знала — она опоздала. Она вбежала в зал, и там, в центре, стоял он. Кхтон. Не в виде чёрной тучи, не в виде монстра — в виде человека. Высокого, статного, с длинными белыми волосами и глазами, в которых не было ничего. Он держал в руках её отца, и Нин Фэнчжи, обычно такой спокойный и уверенный, сейчас был бледен, как полотно. — Папа! — закричала Нин Ронрон, бросаясь вперёд, но невидимая стена остановила её. — Смотри, девочка, — сказал Кхтон, и его голос был спокойным, почти ласковым. — Смотри, что случается с теми, кто сопротивляется. Он сжал руку, и тело Нин Фэнчжи разорвалось на части. Кровь брызнула на стены, на пол, на лицо Нин Ронрон, и она, закричав, упала на колени. — Не плачь, — сказал Кхтон, подходя к Гу Жуну и Чэнь Синю, которые стояли на коленях, связанные тенями. — Ты ещё увидишь их. В моём царстве. В царстве тишины. Он поднял руку, и тени, как верёвки, обвили Гу Жуна. Они тянули, тянули, тянули, пока его тело не начало трещать, пока кости не начали ломаться, пока крик, сорвавшийся с его губ, не затих в мёртвой тишине. Чэнь Синь смотрел на это, и в его глазах, всегда таких спокойных, была только пустота. Он не кричал. Он не молился. Он просто ждал. — Ты смелый, старик, — сказал Кхтон. — Я запомню это. Он щёлкнул пальцами, и тело Чэнь Синя разлетелось на куски. Нин Ронрон сидела на полу, в крови, в слезах, в отчаянии. Она смотрела на останки своих родных, и в её глазах, обычно таких добрых, загорался огонь. Тот самый огонь, который делал её сильной. — Ты умрёшь, — прошептала она. — Я убью тебя. — Убей, — усмехнулся Кхтон. — Если сможешь. Тьма рассеялась, и Нин Ронрон осталась одна. Но она не плакала. Она сжала кулаки и поклялась, что отомстит. Видение Тан Саня было не таким, как у других. Оно не было наполнено кровью и криками — оно было тихим. Тихим, как сама смерть. Тихим, как прощание, которое не состоялось. Тихим, как любовь, которую оборвали на полуслове. Он стоял у подножия горы. Не той, где они сейчас находились, — другой, знакомой по снам, по обрывкам воспоминаний, которые отец никогда не рассказывал, но которые жили в его крови. Гора была высокой, покрытой серебристым лесом, и в этом лесу, в этой тишине, в этом холоде пахло травой — синей, серебряной, той самой, что была его первым духом, его первой силой, его первой памятью о матери. В небе, нависая над горой, парила фигура. Огромная, ослепительная, с шестью крыльями, такими белыми, что на них было больно смотреть. Ангел. Не тот, о котором рассказывают в храмах, — настоящий, живой, с мечом в руке, с глазами, горящими золотом, и с аурой, от которой замирало сердце. Его звали Цянь Даолю. Верховный жрец Зала Боевой Души, обладатель духа Шестикрылого Ангела, один из сильнейших мастеров континента. Но сейчас он был не собой — его глаза, обычно золотые, были чёрными, как бездна, и в них не было ничего, кроме воли Кхтона. Тан Сан смотрел на него, и в его груди, там, где билось сердце, разгоралась боль. Он знал, что сейчас произойдёт. Он видел это во сне сотни раз. Но каждый раз, когда это случалось, он не мог отвести взгляд. Внизу, у подножия горы, стояли двое. Тан Хао — его отец, молодой, сильный, с Молотом Хаотянь в руках, с глазами, полными ярости и отчаяния. И она. А Инь. Сине-Серебряная Императрица, стотысячелетний дух травы, принявшая человеческий облик, чтобы любить, чтобы родить, чтобы умереть. Её волосы, длинные, серебристые, развевались на ветру, и в её глазах, тёмных, глубоких, не было страха — только любовь. — Уходи, — сказала она, и её голос был тихим, но твёрдым. — Уходи, Хао. Забери сына и уходи. — Я не оставлю тебя! — закричал Тан Хао, и в его голосе была такая боль, что у Тан Саня сжалось сердце. — Ты должен, — ответила она. — Ради него. Ради нашего сына. Ангел в небе поднял меч. Свет, исходящий от лезвия, был таким ярким, что Тан Саню пришлось зажмуриться. А когда он открыл глаза, он увидел, как мать отбрасывает отца с младенцем в руках в пещеру, как она закрывает вход серебряной травой, как её тело, прекрасное, живое, начинает таять, превращаясь в ту самую траву, что стала его первым духом. — Прощай, — прошептала она, и её голос был тихим, как шорох листьев. — Прощай, мой сын. Я люблю тебя. Ангел ударил. Меч прошёл сквозь её тело, и она, не закричав, упала на колени. Её глаза, ещё секунду назад такие живые, потухли, и из них, как слёзы, потекли серебряные искры. Она не умерла — она стала травой. Синей, серебряной, той самой, что росла у входа в пещеру, той самой, что питала Тан Саня все эти годы. Тан Сан упал на колени. Его лозы, синие, серебряные, вырвались из рук, и они тянулись к тому месту, где мать исчезла, но не могли достать. Он смотрел на ангела в небе, и в его глазах, всегда таких спокойных, загорался огонь. Тот самый огонь, который делал его сильным. — Ты убил её, — прошептал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Не я, — ответил Кхтон, и его голос звучал не извне — изнутри, из самого сердца ангела. — Это сделал ты. Ты и твоя сила. Если бы ты не родился, она бы жила. — Ложь, — сказал Тан Сан, и его лозы, вырвавшись, ударили в небо, но ангел исчез, растворился в свете, оставив после себя только тишину. — Ложь? — усмехнулся Кхтон. — Посмотрим. Сяо У стояла в лесу. Не в том, где она выросла, — в другом, тёмном, мёртвым, где деревья были чёрными, а земля — красной. Здесь пахло кровью, и этот запах, знакомый, почти родной, заставлял её сердце биться быстрее. Она знала это место. Она знала, что здесь произошло. И она знала, что сейчас увидит то, что пыталась забыть всю жизнь. В центре поляны лежал Да Мин. Огромный, величественный, с чешуёй, переливающейся всеми оттенками синего. Лазурный Питон-Бык, стотысячелетний зверь, её старший брат, который защищал её, когда она была маленькой. Он был мёртв. Его тело было разорвано на части, и из его груди, из его глаз, из его пасти текла кровь, чёрная, густая, и она впитывалась в землю, питая этот проклятый лес. Рядом с ним лежал Эр Мин. Титан-обезьяна, её второй брат, который всегда был таким сильным, таким шумным, таким живым. Он был мёртв. Его голова была отделена от тела, и его глаза, широко открытые, смотрели в небо, и в них не было ничего — только пустота. Только тишина. Только покой. Чуть поодаль, раскинув крылья, лежал Цзыи Шиван. Пурпурный Крылатый Лев, её младший брат, который всегда был таким заботливым, таким нежным, таким ласковым. Он был мёртв. Его крылья были сломаны, и из них, как из ран, сочилась кровь, фиолетовая, почти чёрная, и она смешивалась с кровью его братьев, создавая на земле огромное, чёрное озеро. А в центре, на возвышении из черепов, стояла она. Её мать. Стотысячелетний Мягкий Кролик с Изумрудным Мехом, та, кто родила её, кто учила её, кто любила её. Она была жива. Но недолго. Жрецы стояли вокруг неё, и их лица, скрытые капюшонами, были спокойны, почти безмятежны. Они смотрели на неё, и в их глазах, пустых, белых, не было ничего — только ожидание. — Ты сильная, — сказал один из них, и его голос, шипящий, как у змеи, разнёсся над поляной. — Твоя кровь будет полезна Кхтону. — Не трогайте её! — закричала Сяо У, бросаясь вперёд, но невидимая стена остановила её. — Смотри, девочка, — сказал другой жрец, и его голос был низким, гортанным. — Смотри, что случается с теми, кто сопротивляется. Они подняли руки, и из их пальцев вырвались чёрные щупальца. Они обвили мать, и она, закричав, упала на колени. Её тело, прекрасное, сильное, начало таять, растворяться, превращаться в ту самую траву, что росла вокруг. — Нет! — закричала Сяо У, и её голос сорвался. — Да, — ответил жрец. — Да. Мать исчезла. На её месте осталась только трава, изумрудная, мягкая, и Сяо У, упав на колени, смотрела на неё, и в её глазах, всегда таких живых, застыла пустота. — Ты умрёшь, — прошептала она. — Я убью вас всех. — Убей, — усмехнулся жрец. — Если сможешь. Оскар стоял в кухне. Не в той, где он готовил для Девятки, — в другой, чужой, где стены были из мяса, а пол — из костей. Здесь пахло гнилью, и этот запах, тошнотворный, липкий, заставлял его желудок сжиматься. Он знал это место. Он знал, что здесь произошло. И он знал, что сейчас увидит то, что пытался забыть всю жизнь. В центре кухни, на огромном, чёрном столе, лежали они. Его эликсиры. Не те, что он создавал с любовью и заботой, — другие, чёрные, пульсирующие, с лицами, искажёнными болью. Они кричали. Они звали его по имени. Они умоляли о помощи. — Оскар… помоги… больно… — Оскар… почему ты не спас нас? — Оскар… мы верили тебе… Он хотел закрыть уши, но не мог. Его руки, его верные помощники, были привязаны к столу, и он не мог двинуться. А на стене, напротив, висела картина. Не та, что в прошлом зале, — другая, живая, дышащая. На ней были изображены они. Все. Тан Сань, Сяо У, Дай Мубай, Чжу Чжуцин, Нин Ронрон, Ма Хунцзюнь, Серана, Бран. Их лица были спокойны, почти безмятежны, и в их глазах, пустых, белых, не было ничего — только ожидание. — Ты хотел накормить их, — раздался голос Кхтона, и он звучал не извне — изнутри, из самого сердца тьмы. — Ты хотел дать им силу. Я дам тебе эту возможность. Из стены вырвались щупальца. Они схватили эликсиры, чёрные, пульсирующие, и потащили их к картине. Оскар смотрел, как они исчезают в лицах его друзей, как те, кто был нарисован, начинают меняться, превращаясь в чудовищ. Тан Сань закричал. Его лозы, синие, серебряные, вырвались из его тела, но они были не его — они были чёрными, и они душили его, рвали его на части. Сяо У упала на колени. Её ноги, быстрые, ловкие, были сломаны, и она не могла двинуться. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, обнявшись, сгорали в чёрном пламени. Нин Ронрон, её Пагода, разбитая на куски, валялась у её ног, и она смотрела на Оскара, и в её глазах, всегда таких добрых, была только боль. — Оскар… — прошептала она. — Почему ты не спас нас? — Я… я не мог… — прошептал он, и его голос дрожал. — Ты не хотел, — сказал Кхтон. — Ты всегда думал только о себе. О своих эликсирах. О своей кухне. Ты не заслуживаешь их. Щупальца сжались. Тела его друзей разорвались на части, и кровь, алая, горячая, брызнула на стены, на пол, на лицо Оскара. Он упал на колени, и его крик, глухой, звериный, разнёсся над кухней, над академией, над миром. — Ты хотел накормить их, — снова сказал Кхтон. — Ты накормил их. Смертью. Тьма рассеялась. Оскар остался один. Но он не плакал. Он сжал кулаки и поклялся, что отомстит. Видение Дай Мубая было не таким, как у других. Оно не было личным — оно было вселенским. Он видел не свою боль — он видел боль целого мира. Мира, который он поклялся защищать. Мира, который он не смог спасти. Он стоял на балконе своего дворца. Не того, где он вырос, — другого, большего, величественного, с колоннами из белого мрамора и золотыми куполами, уходящими в небо. Это была его империя. Империя Белого Тигра, которую его предки строили тысячу лет. Империя, которой он должен был править. Империя, которая сейчас горела. Небо было красным. Не от заката — от крови. Она лилась с неба, как дождь, и она была тёплой, липкой, и она падала на его лицо, на его руки, на его доспехи, и он не мог её стереть. Внизу, насколько хватало глаз, простирался город. Огромный, многолюдный, с площадями и храмами, с рынками и садами, с домами, где жили те, кто верил в него, кто надеялся на него, кто любил его. Город был мёртв. Тени текли по улицам, как чёрная река, и они не щадили никого. Дети падали, не успев закричать. Женщины падали, прикрывая собой младенцев. Старики падали, протягивая руки к небу, к богам, которые не слышали. Мужчины падали, сжимая мечи, которые не могли защитить. И кровь, алая, горячая, текла по мостовым, смешиваясь с грязью, с пеплом, с отчаянием. Дай Мубай смотрел на это, и в его груди, там, где билось сердце, разгоралась боль. Он хотел бежать, хотел помочь, хотел спасти, но не мог. Его ноги приросли к полу, и он стоял, как статуя, как памятник собственному бессилию. А потом он увидел их. Своих родителей. Они стояли на площади, в центре города, и вокруг них клубилась тьма. Тысячи, десятки тысяч теней, и они не нападали — они ждали. Они смотрели. Они наслаждались. — Сынок, — сказала мать, и её голос был тихим, но твёрдым. — Не смотри. — Я не могу отвернуться, — ответил Дай Мубай, и его голос дрожал. — Тогда запомни, — сказал отец, и его голос был спокойным, почти безмятежным. — Запомни, что ты должен сделать. Ты должен отомстить. Тени двинулись. Они обвили родителей, и они, не закричав, упали на колени. Их тела, сильные, красивые, начали трещать, ломаться, разрываться на части. И Дай Мубай смотрел, как их разрывают пополам, как их кровь, тёмная, почти чёрная, заливает площадь, как их глаза, ещё секунду назад такие живые, тускнеют, гаснут, исчезают. — Нет! — закричал он, и его голос сорвался. — Да, — ответил Кхтон, и его голос звучал не извне — изнутри, из самого сердца тьмы. — Да. Смотри. Помни. И знай: ты не смог их защитить. Дай Мубай упал на колени. Его руки, сжатые в кулаки, дрожали. Его лицо, обычно такое спокойное, было искажено болью. Он смотрел на тела своих родителей, на свою империю, на свой народ, и в его глазах, всегда таких твёрдых, застыла пустота. Видение Чжу Чжуцин было тихим. Тихим, как сама смерть. Тихим, как прощание, которое не состоялось. Тихим, как любовь, которую оборвали на полуслове. Она стояла в тени. Не в той, что была её убежищем, — в другой, чужой, где тени не прятали, а убивали. Здесь пахло смертью, и этот запах, знакомый, почти родной, заставлял её сердце биться быстрее. Она знала это место. Она знала, что здесь произошло. И она знала, что сейчас увидит то, что пыталась забыть всю жизнь. В центре зала, на возвышении из черепов, стояла её семья. Её отец, невысокий, плотный мужчина, с глазами, которые видели всё. Её мать, красивая женщина с длинными чёрными волосами и улыбкой, которая могла растопить любой лёд. Её братья и сёстры, которых она не видела много лет. Они стояли, не двигаясь, и смотрели на неё, и в их глазах, пустых, белых, не было ничего — только ожидание. Тени двинулись. Они обвили её семью, и они, не закричав, упали на колени. Их тела, сильные, красивые, начали трещать, ломаться, разрываться на части. И Чжу Чжуцин смотрела, как её отец падает первым, как его тело разрывают на куски, как его кровь, тёмная, почти чёрная, заливает пол. Как её мать падает второй, как её лицо, ещё секунду назад такое живое, тускнеет, гаснет, исчезает. Как её братья и сёстры падают следом, один за другим, и их крики, глухие, звериные, разрывают тишину. — Нет! — закричала Чжу Чжуцин, и её голос сорвался. — Да, — ответил Кхтон, и его голос звучал не извне — изнутри, из самого сердца тьмы. — Смотри. Помни. И знай: ты не смогла их защитить. Чжу Чжуцин упала на колени. Её руки, сжатые в кулаки, дрожали. Её лицо, обычно такое спокойное, было искажено болью. Она смотрела на тела своей семьи, на свою жизнь, на свою боль, и в её глазах, всегда таких пустых, застыла пустота. Ма Хунцзюнь стоял в академии. Не в той, где они тренировались, — в другой, пустой, тёмной, где стены были покрыты кровью, а пол — костями. Здесь пахло смертью, и этот запах, знакомый, почти родной, заставлял его сердце биться быстрее. Он знал это место. Он знал, что здесь произошло. И он знал, что сейчас увидит то, что пытался забыть всю жизнь. В центре зала, на возвышении из черепов, лежали они. Девятка. Его друзья. Его семья. Они были мертвы. Их тела были разорваны на части, и из их ран, из их глаз, из их ртов текла кровь, и она впитывалась в камень, питая этот проклятый зал. Тан Сань лежал на спине, и его глаза, всегда такие спокойные, были широко открыты, и в них не было ничего — только пустота. Сяо У лежала рядом, и её косички, которые он так любил дёргать, были оторваны, и её лицо, всегда такое живое, было бледным, как полотно. Дай Мубай и Чжу Чжуцин лежали, обнявшись, и их руки, сжатые в кулаки, были сломаны. Нин Ронрон лежала у его ног, и её Пагода, разбитая на куски, валялась рядом. Оскар лежал у стены, и его эликсиры, разбитые, растоптанные, валялись вокруг. А в центре, на том месте, где он обычно сидел, стояла она. Серана. Она была жива. Но это было хуже смерти. — Ты любишь её, толстый, — раздался голос Кхтона, и он звучал не извне — изнутри, из самого сердца тьмы. — Я знаю. Я вижу. Ты думал, что скрываешь, но я вижу всё. — Нет, — прошептал Ма Хунцзюнь, и его голос дрожал. — Не трогай её. — Смотри, — сказал Кхтон, и его голос стал мягче, почти ласковым. — Смотри, что случается с теми, кого ты любишь. Тени обвили Серану, и она, закричав, упала на колени. Её холод, который всегда был её силой, не мог защитить её. Они рвали её одежду, её кожу, её плоть, и она кричала, кричала, кричала, пока её голос не сорвался, пока не захлебнулся кровью, пока не затих. Ма Хунцзюнь рванулся вперёд, но тени, как верёвки, обвили его, удерживая на месте. — Смотри, — снова сказал Кхтон. — Смотри, как умирает твоя любовь. Серана подняла голову. Её глаза, холодные, пустые, смотрели на него, и в них не было ничего — только прощание. — Толстяк, — прошептала она. — Прости… Тени сжались. Её тело разорвалось на части, и кровь, алая, горячая, брызнула на стены, на пол, на лицо Ма Хунцзюня. Он упал на колени, и его крик, глухой, звериный, разнёсся над академией, над миром. — Ты хотел защитить её, — сказал Кхтон. — Ты не смог. Ты никогда не сможешь. — Я убью тебя, — прошептал Ма Хунцзюнь, и его голос был тихим, но твёрдым. — Это я уже слышал тысячи, даже миллион раз, — усмехнулся Кхтон. Тьма рассеялась. Ма Хунцзюнь остался один. Но он не плакал. Он сжал кулаки и поклялся, что отомстит. Бран очнулся первым. Не потому, что был сильнее — потому, что генерал Лонг Чэнь успел вовремя применить «Эхо Клятвы». Тьма, ещё секунду назад душившая его, отступила, и он, жадно глотая воздух, открыл глаза. Вокруг него, на холодном каменном полу, лежали его друзья. Они были бледны, их лица были искажены болью, и из их глаз, ещё не открытых, текли слёзы. Видения Кхтона не отпускали их. — Вставай, — раздался голос Элекса. — Ты должен разбудить их. — Как? — спросил Бран, чувствуя, как его кольца пульсируют в такт сердцу. — Твоя сила, — ответил Элекс. — Твоя связь с ними. Используй её. Бран подошёл к Серане. Она лежала на боку, и её лицо было таким бледным, что казалось прозрачным. Он взял её за руку, и его первое кольцо, серое, тёплое, отозвалось пульсацией. Он закрыл глаза и представил их связь — ту, что была между ними, ту, что делала их ключом и замком. И эта связь, тонкая, но прочная, передала его силу ей. — Проснись, — прошептал он. Серана вздрогнула, и её глаза, мутные, расфокусированные, открылись. Она посмотрела на него, и в её взгляде, ещё не до конца вернувшемся к реальности, мелькнуло узнавание. — Бран… — прошептала она. — Ты… ты вернулся. — Я вернулся, — ответил он. — И ты вернулась. Помоги мне разбудить остальных. Она кивнула, и они вместе принялись будить друзей. Каждому требовалось своё прикосновение, своё слово, своя связь. Тан Саня разбудила его лоза, которая, почувствовав боль хозяина, сама потянулась к нему. Сяо У разбудила её неугомонная энергия, которая не могла спать долго. Дай Мубая разбудил рёв, который сорвался с его губ, когда он увидел во сне смерть родителей. Чжу Чжуцин разбудила тень, которая коснулась её лица, как рука матери. Оскара разбудил запах эликсиров, которые он держал в кармане. Нин Ронрон разбудила Пагода, которая, даже разбитая во сне, продолжала светиться. Ма Хунцзюня разбудил крик — его собственный, застрявший в горле. Они стояли, тяжело дыша, и смотрели друг на друга. Все были живы. Все были здесь. Но то, что они видели, навсегда осталось в их памяти. — Мы должны идти, — сказал Тан Сань. — Алтарь близко. Они двинулись дальше, и коридор, по которому они шли, начал расширяться. Света становилось больше, и Бран, привыкший к темноте, щурился, не понимая, откуда он идёт. А потом они увидели это. Зал был огромным. Настолько огромным, что его стены терялись где-то в темноте, а потолок уходил вверх, в бесконечность. В центре зала, на возвышении из чёрного камня, стоял алтарь. Он был не таким, как те, что они видели раньше, — он был живым. Он пульсировал, как сердце, и из него, как кровь, текла тьма. А вокруг алтаря стояли они. Семеро. Жрецы Кхтона. Их чёрные балахоны, расшитые серебряными нитями, развевались на невидимом ветру, и их лица, скрытые капюшонами, были обращены к Девятке. В центре, чуть впереди остальных, стоял Верховный Жрец. Он был не похож на других. Его балахон был не чёрным, а фиолетовым — глубоким, насыщенным цветом, напоминающим закатное небо перед самой страшной бурей. Эта ткань, казалось, впитывала свет, но не гасила его, а перерабатывала в нечто иное — в давящую, почти осязаемую ауру власти. На его груди висел амулет — не кость, не камень, а глаз. Настоящий, живой глаз, который смотрел на Девятку, и в его взгляде было что-то такое, от чего хотелось бежать. Вокруг этого глаза, как вены, тянулись фиолетовые прожилки, пульсирующие в такт биению алтаря. Его лицо было открыто. Оно было старым, но не дряхлым — лицо человека, который видел слишком много, чтобы удивляться, и слишком много потерял, чтобы сожалеть. Глубокие морщины прорезали его щёки и лоб, а глаза, тёмные, почти чёрные, смотрели на Девятку с ледяным спокойствием. В них не было ни злобы, ни радости, ни даже равнодушия — только абсолютная, бесповоротная уверенность в своей правоте. — Вы пришли, — сказал Верховный Жрец, и его голос был спокойным, почти ласковым, но в нём чувствовалась такая сила, что даже воздух вокруг, казалось, замер. — Мы ждали вас. Знали, что вы придёте. — Что вам нужно? — спросил Тан Сань, и его лозы, готовые к атаке, замерли. — Ничего, — ответил Верховный Жрец. — Мы уже получили то, что хотели. Он поднял руку, и вокруг них заклубилась тьма. Тени, тысячи, десятки тысяч теней, вырвались из алтаря, из стен, из пола, и они были везде. — Тот ужас, что вы пережили в видениях, — сказал Верховный Жрец, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Кхтон впитал его. Ваши страхи, ваши боли, ваши потери — всё это стало его силой. Скоро он явится. И тогда… тогда всё кончится. — Мы не дадим ему прийти снова! — крикнул Бран. — Вы не сможете его остановить, — ответил Верховный Жрец. — Никто не сможет. Он щёлкнул пальцами, и тени двинулись. Они набросились на Девятку, и те, не ожидавшие такой атаки, не успели построиться. Тени хватали их, утаскивали в разные стороны, разлучая, разрывая связь. Дай Мубай, закричав, исчез в темноте вместе с Нин Ронрон. Сяо У, Ма Хунцзюнь и Оскар были утащены в другой проход. Тан Сань и Чжу Чжуцин исчезли в третьем. А Бран и Серана остались. Они стояли, прижавшись друг к другу, и перед ними, преграждая путь, стоял Жрец Боли. — Мы снова встретились, девочка, — сказал он, обращаясь к Серане, и его голос был спокоен, почти ласков. — Ты думала, что победила меня? Ты думала, что я слаб? — Ты слаб, — ответила Серана, и её холод, вырвавшись, ударил в него. Жрец Боли даже не пошевелился. Он поднял руку, и боль, та самая, что она чувствовала, когда её ранили, вернулась, ударив с такой силой, что она упала на колени. — Я специально давал вам себя побеждать, — сказал Жрец Боли, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Я хотел, чтобы вы думали, что меня можно легко победить. Чтобы вы расслабились. Чтобы вы поверили в свою силу. Он шагнул вперёд, и Бран, выставив руки, попытался атаковать его тенями. Но Жрец Боли даже не заметил. — Твоя сила не работает против меня, ключ, — сказал он. — Я — боль. А боль нельзя победить. Её можно только терпеть. Он поднял руку, и из его пальцев вырвались чёрные щупальца. Они обвили Брана и Серану, и они, не в силах сопротивляться, упали на колени. — Теперь вы мои, — сказал Жрец Боли. — И Кхтон скоро явится. Нин Ронрон и Дай Мубай очнулись в темноте. Вокруг них не было ничего — только холодный каменный пол и далёкий, едва слышный шум воды. А над ними, нависая, стоял он. Жрец Плоти. Его руки, покрытые символами, пульсировали багровым светом, и его лицо, открытое, без капюшона, было спокойным, почти безмятежным. — Вы пришли, — сказал он, и его голос звучал ровно, спокойно, почти ласково. — Я ждал вас. — Что ты хочешь? — спросил Дай Мубай, пытаясь подняться, но его тело не слушалось. — Я хочу, чтобы вы смотрели, — ответил Жрец Плоти. — Смотрели, как ваш мир умирает. Сяо У, Ма Хунцзюнь и Оскар очнулись в маленькой комнате. Стены здесь были из плоти, и они пульсировали, как живое сердце. В проходе, загораживая выход, стоял Жрец Костей. Его амулет, выточенный из человеческой кости, светился, и в его глазах, пустых, белых, было что-то такое, от чего хотелось кричать. — Толстый, — сказал он, обращаясь к Ма Хунцзюню, и его голос был низким, гортанным. — Мы снова встретились. Я обещал, что мы ещё встретимся. — Отпусти их, — сказал Ма Хунцзюнь, и его голос был тихим, но твёрдым. — Отпущу, — ответил Жрец Костей. — Когда вы все сдохните. Тан Сань и Чжу Чжуцин очнулись в комнате, окружённой водой. Она была везде — на стенах, на полу, на потолке, и она пульсировала, как живая. Единственный выход, узкий проход, был загорожен фигурой в чёрном балахоне. Жрец Памяти. Его лицо, скрытое капюшоном, было невидимо, но его глаза, пустые, белые, светились в темноте. — Вы помните? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Вы помните, как умирали ваши близкие? — Заткнись! — крикнул Тан Сань, и его лозы, вырвавшись, ударили в него. Жрец Памяти даже не пошевелился. Он поднял руку, и перед ними, как наяву, возникли образы — их прошлое, их боль, их потери. — Смотрите, — сказал он. — Смотрите и помните.