Боевой континент: наследие мёртвых душ

Бран и Серана стояли спиной к спине в узкой каменной камере, окружённой стенами, которые, казалось, дышали. Каждый вдох отдавался эхом, каждый выдох становился видимым облачком пара — холод Жреца Боли проникал даже сквозь их защиту. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом железа и старой крови. Жрец Боли стоял напротив них, не торопясь. Его чёрный балахон, расшитый серебряными нитями, изображающими сцены мучений, слегка колыхался, хотя ветра не было. Лицо его было открыто — молодое, почти красивое, с высокими скулами и тонкими губами. Но глаза… глаза были белыми, без зрачков, и в них плескалась чистая, концентрированная боль. — Ты думала, что победила меня в прошлый раз, девочка? — голос Жреца Боли был тихим, почти ласковым, но в нём чувствовалась такая глубина страдания, что у Брана по спине пробежали мурашки. — Ты думала, что твой лёд может остановить то, что питается криками? Серана не ответила. Её четвёртое кольцо уже светилось холодным, фиолетовым светом, и лёд начал покрывать пол вокруг них тонкой, хрупкой коркой. Бран чувствовал, как её рука, сжимающая его ладонь, дрожит — не от страха, от напряжения. Она уже готовилась отдать всё. Жрец Боли сделал шаг вперёд. От этого простого движения по камере прокатилась волна боли — невидимая, но ощутимая. Бран почувствовал, как внутри него что-то рвётся: старые раны, старые страхи, старые потери. Он стиснул зубы, активируя второе кольцо. Молчаливый Суд обрушился на Жреца Боли, но тот лишь улыбнулся. — Твои мёртвые не могут причинить мне вреда, ключ, — сказал он. — Я — боль. Я питаюсь ею. Чем сильнее ты сопротивляешься, тем вкуснее становишься. Он поднял руку, и из его пальцев вырвались чёрные нити — тонкие, как паутина, но острые, как иглы. Они полетели к Серане. Бран рванулся вперёд, закрывая её собой, и нити вонзились в его плечо. Боль была мгновенной и невыносимой — она не просто ранила тело, она ранила душу, вытаскивая на поверхность все самые страшные воспоминания: смерть Хельга, холод пограничной ночи, разорванное небо над Днестром, лицо матери, которое он, возможно, никогда больше не увидит. Бран закричал, но не отступил. — Отпусти её, — прохрипел он, и его голос был полон ярости. — Если тебе нужна сила — возьми мою. Жрец Боли рассмеялся — тихо, почти нежно. — Твоя сила мне не нужна, ключ. Ты — инструмент. А вот она… — он кивнул на Серану, — она — замок. Лунный Обелиск внутри неё — идеальный якорь для ритуала. Я могу забрать его силой. Но это будет больно. Очень больно. Для вас обоих. Он щёлкнул пальцами, и по всей пещере, по всем проходам, где сейчас сражались остальные члены Девятки, прокатилась волна боли. Бран почувствовал её эхом — крик Сяо У, рычание Дай Мубая, стон Оскара, молчаливую ярость Чжу Чжуцин. Жрец Боли показывал им, что происходит с их друзьями прямо сейчас. — Выбор простой, — сказал Жрец Боли, и его голос стал ещё тише, ещё ласковее. — Либо вы оба умрёте здесь, и я заберу вашу силу силой, открыв Врата через вашу смерть. Либо девочка добровольно отдаст мне Лунный Обелиск. Ритуал пройдёт чисто. Быстро. Без лишней боли для остальных. Твои друзья выживут. Ты выживешь. А она… она просто уснёт. Навсегда. Серана сжала руку Брана сильнее. Её пальцы были ледяными. — Не слушай его, — прошептала она. — Он лжёт. — Я не лгу, — ответил Жрец Боли. — Я — боль. Я знаю, когда она нужна, а когда — нет. Отдай мне Обелиск, девочка. И твои друзья проживут ещё один день. Ещё один бой. Ещё одну надежду. Бран почувствовал, как внутри него всё кипит. Четвёртое кольцо требовало выхода, воины Легиона рвались в бой, но он знал — если он атакует сейчас, Жрец Боли просто усилит давление на остальных. Он видел это в его глазах. Жрец не блефовал. — Бран… — голос Сераны был тихим, но в нём уже звучало решение. — Если я отдам… — Нет, — отрезал он. — Мы не будем торговаться с ним. Мы найдём другой способ. Жрец Боли улыбнулся шире. — Тогда смотри, ключ. Смотри, как умирают твои друзья. Он поднял руку, и по всей пещере прокатилась новая волна боли — сильнее, глубже. Бран услышал далёкий крик Сяо У, рычание Дай Мубая, стон Ма Хунцзюня. Жрец Боли не убивал их — он медленно ломал их, наслаждаясь каждой секундой. Серана посмотрела на Брана. В её холодных глазах, обычно таких спокойных, сейчас была решимость, смешанная с отчаянием. — Бран… — прошептала она. — Я не могу позволить им умереть. — Мы не позволим, — ответил он, но в его голосе уже звучала трещина. Жрец Боли ждал. Он знал — выбор всегда приходит. Рано или поздно. Нин Ронрон и Дай Мубай оказались в каменной темнице, где стены были не из камня, а из живой, пульсирующей плоти. Они дышали. Они сокращались. Они издавали влажные, чавкающие звуки, словно огромный желудок, переваривающий добычу. Воздух здесь был густым, тяжёлым, пропитанным запахом сырого мяса и железа. Каждый вдох оставлял на языке привкус крови. Дай Мубай стоял, широко расставив ноги, и его тело уже начало дрожать. Жрец Плоти не торопился. Он стоял в центре темницы, массивный, с голыми руками, покрытыми пульсирующими багровыми символами, и просто смотрел. Его улыбка была широкой, почти детской, но в ней не было ничего человеческого — только голод. — Ты сильный, тигрёнок, — сказал Жрец Плоти, и его голос звучал низко, с влажным, чавкающим оттенком. — Но сила без защиты — просто мясо. Он щёлкнул пальцами, и тяжесть обрушилась на Дай Мубая. Не гравитация Чжао Уцзы — нечто хуже. Это была тяжесть плоти. Тяжесть собственного тела, которое вдруг стало чужим, слишком тяжёлым, слишком слабым. Ноги Дай Мубая подкосились. Колени ударились о пол с таким звуком, будто кости треснули. Он зарычал, пытаясь подняться, но тело отказывалось подчиняться. Каждый мускул, каждая жилка, каждая кость — всё кричало от боли. Нин Ронрон бросилась к нему, активируя Пагоду Семи Сокровищ. Четыре яруса вспыхнули, пытаясь дать ему усиление, снять тяжесть, защитить. Но Жрец Плоти только рассмеялся — тихо, почти ласково. — Ты думаешь, твоя маленькая башня может остановить меня, девочка? Я — плоть. Я — то, из чего сделаны все ваши тела. Я могу сделать так, чтобы твоя пагода почувствовала, что значит быть мясом. Он поднял руку, и символы на его предплечьях засветились ярче. Нин Ронрон вскрикнула. Её Пагода, обычно такая лёгкая и сияющая, вдруг начала тяжелеть. Ярусы, один за другим, начали трескаться. Золотые и серебряные узоры покрылись чёрными прожилками, словно вены, наполненные гнилой кровью. Пагода дрожала, как живое существо, которому медленно ломают кости. — Нет… — прошептала Нин Ронрон, пытаясь удержать контроль. — Не смей… — Смотри, тигрёнок, — обратился Жрец Плоти к Дай Мубаю. — Смотри, как ломается то, что ты пытаешься защитить. Ты всегда был сильным. Всегда был щитом. А теперь смотри, как твой щит трескается у тебя на глазах, и ты ничего не можешь сделать. Дай Мубай зарычал, пытаясь встать. Его боевой дух уже рвался наружу, но Жрец Плоти только усилил давление. Тяжесть стала такой, что кости Дай Мубая начали скрипеть. Он чувствовал, как его собственное тело предаёт его — мышцы рвутся, суставы трещат, позвоночник гнётся под весом, которого не должно было быть. Нин Ронрон упала на колени. Её Пагода уже трещала по швам. Один из ярусов раскололся с громким, болезненным хрустом, и из трещины брызнул золотистый свет, смешанный с чёрной, вязкой жидкостью. Она закричала — не от физической боли, а от того, что чувствовала, как часть её самой умирает. — Пожалуйста… — прошептала она, глядя на Дай Мубая. — Не смотри… не надо… — Я не оставлю тебя, — прохрипел Дай Мубай, пытаясь ползти к ней, но тело не слушалось. — Никогда… Жрец Плоти рассмеялся — тихо, почти нежно. — Как трогательно. Вы готовы умереть друг за друга. Но я не хочу вашей смерти. Я хочу, чтобы вы смотрели, как ломается всё, что вы любите. Как ломается она. Как ломаешься ты. Как ломается весь ваш маленький мир. В этот момент издалека, сквозь толщу камня, до них донёсся крик. Крик Сераны — полный боли, отчаяния, но всё ещё живой. За ним — голос Брана, яростный, но уже надломленный. Нин Ронрон и Дай Мубай одновременно подняли головы. — Они… — прошептала Нин Ронрон. — Они тоже… — Время на исходе, — сказал Жрец Плоти, и его улыбка стала шире. — Скоро ваш ключ и ваш замок сломаются. А потом придёт очередь всех вас. Дай Мубай попытался встать ещё раз. Его глаза горели яростью. — Я… не позволю… — выдавил он, но тело снова предало его, и он рухнул на пол. Нин Ронрон, дрожа, обняла его, прижимаясь лицом к его плечу. — Мы не сдадимся… — прошептала она, хотя слёзы уже текли по её щекам. — Мы не сдадимся… Но в её голосе уже звучало отчаяние. Они слышали крики своих друзей. Они чувствовали, как время утекает. И понимали — их время на исходе. Сяо У, Ма Хунцзюнь и Оскар оказались в комнате, которая больше напоминала склеп, чем темницу. Стены здесь были сложены из человеческих костей — не просто украшены, а полностью построены из них. Позвонки, рёбра, черепа, берцовые кости — всё это было тщательно подогнано друг к другу, образуя жуткий, дышащий узор. Кости слегка пульсировали, словно всё ещё жили своей собственной, мёртвой жизнью. Пол под ногами был скользким от старой крови, а потолок низко нависал, заставляя инстинктивно пригибаться. Жрец Костей стоял в центре этой костяной клетки. Его балахон был расшит бледными, желтоватыми прожилками, похожими на настоящие кости, а на груди висел амулет — выточенная из человеческого ребра фигурка ключа. Лицо его было открыто: худое, с впалыми щеками и глазами, которые казались двумя пустыми глазницами, хотя в них что-то слабо мерцало. — Наконец-то, — произнёс он низким, гортанным голосом, в котором слышался скрежет трущихся костей. — Толстый… я так долго ждал тебя. Ма Хунцзюнь инстинктивно шагнул вперёд, закрывая собой Оскара и Сяо У. Его руки уже начали светиться огнём, но Жрец Костей лишь усмехнулся. — Не спеши, мясо. Твои кости… они такие крепкие. Такие сочные. Я уже чувствую их вкус. Он медленно поднял руку, и Ма Хунцзюнь вдруг ощутил, как внутри его тела что-то шевельнулось. Не мышцы — кости. Они начали слегка вибрировать, словно кто-то провёл по ним невидимым смычком. Сначала это было просто неприятное ощущение, но через секунду боль ударила резко и глубоко. Толстяк зарычал, схватившись за грудь. Его рёбра, сильные и широкие, вдруг начали трещать — тихо, но отчётливо, как сухие ветки под ногами. Каждое движение отдавалось острой, ломящей болью в позвоночнике, в бёдрах, в плечах. — Что… ты делаешь… — прохрипел он, падая на одно колено. — Вытягиваю силу из твоих костей, — спокойно ответил Жрец Костей. — Они такие красивые. Такие большие. Из них получится отличный амулет. Может быть, даже два. Оскар попытался создать эликсир — быстрый, восстанавливающий, тот, что всегда спасал их в бою. Но стоило ему сосредоточиться, как из стен вырвались тонкие костяные нити. Они метнулись к его сумке, к рукам, к пальцам, выхватывая ингредиенты, разрывая пакетики с травами, разбивая флаконы. Оскар закричал, пытаясь защитить свою сумку, но нити были быстрее. Они крали, ломали, рассыпали всё, что он нёс с собой. — Нет… нет, не надо! — кричал он, падая на колени и пытаясь собрать хотя бы щепотку порошка. — Это всё, что у меня есть! Сяо У не стала ждать. Она сорвалась с места, активируя Танец Кролика на полную мощь. Её тело стало размытым пятном, она метнулась к Жрецу Костей, пытаясь ударить его в горло, в грудь, в амулет. Но комната была слишком мала. Слишком тесная. Её скорость, всегда бывшая главным оружием, здесь превратилась в проклятие. Она врезалась в стену, отскочила, попыталась развернуться — и снова ударилась о кости, торчащие из пола. Жрец Костей даже не пошевелился. Он просто стоял и смотрел, как она мечется, словно птица в клетке. — Бесполезно, кролик, — сказал он почти ласково. — Здесь нет места для твоей скорости. Здесь есть место только для боли. Ма Хунцзюнь закричал громче. Его рёбра уже трещали отчётливо, и каждый вдох отзывался острой, режущей болью. Он пытался подняться, пытался выпустить огонь, но кости внутри него не слушались — они гнулись, ломались, перестраивались под чужой волей. — Толстый… — прошептала Сяо У, останавливаясь на мгновение. — Держись! — Я… держусь… — прохрипел Ма Хунцзюнь, но его голос уже сорвался. В этот момент издалека, сквозь толщу камня, до них донёсся крик Сераны — полный боли, отчаяния, но всё ещё живой. За ним — яростный, надломленный голос Брана. Сяо У, Толстяк и Оскар одновременно подняли головы. — Они… — прошептала Сяо У, и в её глазах мелькнул ужас. — Они тоже в беде… Жрец Костей рассмеялся — тихо, почти нежно. — Время на исходе, толстый. Твои кости уже почти мои. А твои друзья… они скоро присоединятся к тебе. В виде красивых, белых амулетов. Ма Хунцзюнь попытался встать ещё раз, но новая волна боли заставила его рухнуть на пол. Оскар, дрожа, пытался собрать хотя бы крошки ингредиентов. Сяо У стояла, сжав кулаки, и понимала — её скорость здесь бесполезна. Комната слишком мала. Жрец слишком силён. Они слышали крики своих друзей. И понимали — их время на исходе. Тан Сань и Чжу Чжуцин очнулись в комнате, где не было стен. Только бесконечные зеркала — высокие, тёмные, покрытые тонким слоем инея. Зеркала отражали не их самих, а воспоминания. Каждое зеркало показывало момент из их прошлого, и эти моменты двигались, жили, дышали. Комната была огромной, но одновременно тесной — зеркала стояли так близко, что между ними едва можно было пройти. В центре, на возвышении из чёрного стекла, стоял Жрец Памяти. Его балахон был тёмно-серым, почти прозрачным, и сквозь ткань просвечивали силуэты — лица, глаза, руки, которые когда-то принадлежали тем, кого он забрал. Лицо его было скрыто глубоким капюшоном, но когда он повернулся к ним, они увидели, что вместо глаз у него — два зеркальных осколка, в которых отражалось всё, что они когда-либо теряли. — Вы пришли, — сказал Жрец Памяти. Его голос был тихим, шелестящим, как страницы старой книги. — Я ждал вас. Я всегда жду тех, кто пытается забыть. Тан Сань встал первым, его лозы уже начали медленно извиваться вокруг рук, готовые к бою. Чжу Чжуцин бесшумно скользнула в тень за его спиной, но здесь даже тени были зеркальными — они отражали её собственное прошлое, заставляя её видеть себя маленькой девочкой, которую семья отправляла в клан Дай, чтобы укрепить союз. — Что это за место? — спросил Тан Сань, голос его звучал спокойно, но в нём уже чувствовалась сталь. — Это место, где правда не может лгать, — ответил Жрец Памяти. — Здесь нет иллюзий. Здесь только то, что вы прячете даже от себя. Он щёлкнул пальцами, и одно из зеркал вспыхнуло ярче остальных. В нём Тан Сань увидел себя маленьким мальчиком, стоящим у постели матери. А Инь лежала бледная, слабая, и её серебряные волосы разметались по подушке. Рядом стоял отец — Тан Хао, ещё не сломленный, но уже с пустотой в глазах. — Ты не смог её спасти, — прошептал Жрец Памяти. — Ты родился, и она умерла. Если бы тебя не было, она бы жила. Тан Сань стиснул зубы. Лозы вокруг его рук задрожали. — Это ложь, — сказал он. — Это правда, — мягко возразил Жрец. — Ты — причина её смерти. Твоя сила, твоя кровь, твоё существование. Она отдала жизнь, чтобы ты родился. А ты… ты даже не смог отомстить как следует. Другое зеркало вспыхнуло. В нём Чжу Чжуцин увидела себя в детстве — маленькую девочку в роскошном платье клана Чжу, которую отец отправлял в клан Дай, как подарок. «Ты должна стать сильной, — говорил отец. — Ты должна стать достойной. Если не сможешь — лучше умри». Чжу Чжуцин отвернулась, но зеркало повернулось следом, заставляя её смотреть. — Ты всегда была тенью, — прошептал Жрец Памяти. — Тенью своего брата, тенью Дай Мубая, тенью клана. Ты никогда не была собой. Ты всегда была тем, кем тебя сделали другие. Чжу Чжуцин молча активировала своё умение. Она исчезла в тени, но тени здесь были живыми — они отразили её обратно, заставив увидеть себя в зеркале: одинокую, холодную, всегда на краю, всегда в тени. Тан Сань шагнул вперёд, его лозы взметнулись, пытаясь разбить зеркала. Но лозы, коснувшись стекла, начали увядать, превращаясь в сухие, чёрные плети. — Ты не можешь уничтожить память, — сказал Жрец Памяти. — Ты можешь только жить с ней. Или умереть от неё. Он поднял руки, и все зеркала одновременно вспыхнули. В них появились новые видения — смерть их друзей, падение академии, уничтожение всего, что они любили. Голоса, крики, боль — всё это обрушилось на них одновременно. Тан Сань упал на одно колено, сжимая голову. Чжу Чжуцин, появившись из тени, стояла рядом, но её руки дрожали. — Мы… мы не сдадимся, — прошептал Тан Сань, но его голос уже был надломленным. Жрец Памяти улыбнулся под капюшоном. — Все говорят так. А потом… потом они просят меня забрать воспоминания. Забрать боль. Забрать всё. В этот момент издалека, сквозь толщу камня, до них донёсся крик Сераны — полный боли, отчаяния, но всё ещё живой. За ним — яростный, надломленный голос Брана. Тан Сань и Чжу Чжуцин одновременно подняли головы. — Они… — прошептал Тан Сань. — Они тоже в беде… Чжу Чжуцин сжала кулаки. Её глаза, обычно такие холодные, сейчас горели яростью. — Мы не можем здесь торчать, — сказала она. — Мы должны прорваться. Жрец Памяти рассмеялся — тихо, почти нежно. — Попробуйте. Но помните: каждый шаг вперёд будет стоить вам воспоминаний. Каждое сопротивление — новой боли. Тан Сань встал. Его лозы, несмотря на то, что они увядали, снова начали расти — синие, упрямые, полные жизни. — Тогда мы заплатим, — сказал он. — Но мы не остановимся. Чжу Чжуцин шагнула в тень, исчезая из виду, но её голос прозвучал рядом: — Вместе. Они двинулись вперёд, сквозь зеркальный лабиринт, где каждое отражение пыталось сломать их. Жрец Памяти смотрел им вслед, и его улыбка становилась всё шире. — Интересно, сколько вы продержитесь, — прошептал он. — Сколько воспоминаний вы готовы потерять, чтобы спасти друг друга. Жрец Боли стоял неподвижно, но воздух вокруг него дрожал, словно сама реальность не выдерживала его присутствия. Его белые глаза без зрачков смотрели прямо на Серану, и в этом взгляде не было ни злобы, ни торжества — только холодная, абсолютная уверенность, что всё уже решено. Бран чувствовал, как давление нарастает: невидимые нити боли тянулись от жреца к ним обоим, впиваясь в кожу, в кости, в саму душу. Каждый вдох давался с трудом, каждый удар сердца отдавался острой, режущей болью в груди. — Время на исходе, — произнёс Жрец Боли тихо, почти ласково, но в его голосе не было тепла. — Я слышу их крики. Твои друзья… они ломаются. Один за другим. Толстый уже почти на грани. Девочка-кролик пытается бежать, но её скорость здесь бесполезна. Лидер и его тень… они всё ещё сопротивляются, но их воля трескается. Скоро они все будут нашими. А потом — твоя очередь, ключ. Ты останешься один. Совсем один. Бран стиснул зубы так сильно, что почувствовал вкус крови на языке. Его четвёртое кольцо пульсировало бешено, воины Легиона рвались наружу, но он сдерживал их — знал, что если сейчас атакует, Жрец Боли просто усилит давление на остальных. Он видел это в его глазах. Жрец не блефовал. Он наслаждался каждым мгновением их отчаяния. — Не слушай его, — прохрипел Бран, поворачиваясь к Серане. Его голос дрожал, но в нём была отчаянная решимость. — Он лжёт. Мы прорвёмся. Вместе. Серана не ответила сразу. Она стояла, глядя на жреца, и её холодные глаза, обычно такие спокойные и отстранённые, сейчас были полны чего-то нового — глубокого, тяжёлого, почти неизбежного. Она медленно повернула голову к Брану, и в этот момент он увидел в её взгляде то, чего боялся больше всего: решение. Решение, которое она уже приняла. — Бран… — прошептала она, и её голос был тихим, почти нежным. — Я помню… всё. Она закрыла глаза, и мир вокруг них словно замер. Жрец Боли не мешал — он стоял и смотрел, улыбаясь своей страшной, пустой улыбкой, зная, что сейчас произойдёт то, чего он ждал. Серана начала вспоминать. Она видела себя маленькой девочкой в высоком, холодном храме Лунного Обелиска, где стены были из чистого льда, а воздух всегда был наполнен серебристым сиянием луны, даже днём. Её родители стояли рядом — высокие, стройные, с серебристыми волосами и глазами, которые светились в темноте, как звёзды. Отец держал её за руку, а мать гладила по голове. — Ты особенная, дочка, — шептала мать, и её голос был мягким, как снег. — Лунный Обелиск выбрал тебя. Он поёт только для тебя. Маленькая Серана подходила к огромному, прозрачному обелиску в центре зала. Он был холодным, но не ледяным — живым. Когда она касалась его ладонью, обелиск отзывался тихой, мелодичной песней, и по её телу разливался холод, который не обжигал, а успокаивал. Она чувствовала, как сила входит в неё — древняя, чистая, лунная. Жрицы храма склонялись перед ней, шепча молитвы. Она была избранной. Потом были годы обучения. Долгие, холодные ночи, когда она сидела перед обелиском и училась управлять своим даром. Она училась замораживать воду в воздухе, создавать ледяные стены, которые могли выдержать удар тарана, училась превращать свой холод в оружие и в щит. Жрицы учили её не бояться холода, не бояться одиночества, не бояться самой себя. — Ты — Лунный Обелиск, — говорили они. — Ты — холод, который защищает. Ты — холод, который исцеляет. Ты — холод, который убивает. Однажды храм разрушили. Враги пришли ночью — тёмные фигуры в чёрных балахонах, с символами Кхтона на груди. Они убивали жриц одну за другой, и кровь текла по ледяному полу, смешиваясь с талой водой. Серана спряталась за обелиском, и он, почувствовав её страх, впустил её в себя. Она стала частью него. Он стал частью неё. Когда враги нашли её, она была уже не девочкой — она была силой. Её первый настоящий удар Ледяным Дыханием заморозил троих нападавших за секунду. Она выжила. Но храм был уничтожен. Родители погибли, защищая её. Потом был долгий путь. Через несколько империй — через снежные равнины, через горные перевалы, через леса, где тени шептали её имя. Она шла одна, холодная, молчаливая, с обелиском внутри себя. Она искала место, где могла бы стать сильнее. Искала академию, где учат контролировать силу, а не бояться её. И там, на тракте, ведущем к Тяньдоу, она увидела его. Мальчика, стоящего у фонтана. Брана. Их взгляды встретились, и в тот момент что-то щёлкнуло внутри неё. Она почувствовала, что он такой же — другой, пустой, но полный силы. Она отвернулась тогда, но не забыла. Позже, в академии Шрек, когда они впервые заговорили, она поняла — он тот, кто сможет понять её холод. Тот, кто не испугается его. Тренировки с Девяткой. Первые совместные бои. Первая улыбка Брана, когда он сказал ей, что её холод — не проклятие, а сила. Первое прикосновение его руки, которое было тёплым даже сквозь её лёд. Первая ночь, когда они сидели на крыше и смотрели на звёзды, и она впервые за долгое время почувствовала, что не одна. — Ты не холодная, — сказал он тогда. — Ты просто другая. Как и я. Она вспомнила, как её сердце, всегда такое холодное, впервые потеплело. Как она научилась улыбаться — не часто, но искренне. Как она научилась верить, что можно любить, даже если весь мир вокруг — тьма и боль. Серана открыла глаза. Жрец Боли смотрел на неё, и его улыбка стала шире. — Ты вспомнила, — прошептал он. — Хорошо. Теперь ты знаешь, что всё это — сделал и дал тебе Кхтон. Твоя сила, твоя жизнь, твоя любовь — всё это он дал тебе, но воеменно. А теперь… отдай это обратно. Добровольно. Бран повернулся к ней, его глаза были полны отчаяния. — Серана, нет… — его голос дрожал. — Не слушай его. Мы найдём другой способ. Пожалуйста… не делай этого. Не оставляй меня. Он схватил её за плечи, сжимая так сильно, что пальцы побелели. — Я не могу без тебя, — прошептал он, и в его голосе было столько боли, сколько она никогда раньше не слышала. — Пожалуйста… останься. Мы справимся. Вместе. Как всегда. Серана посмотрела на Брана. В её холодных глазах, обычно таких спокойных и отстранённых, сейчас была вся её жизнь — вся боль, вся любовь, вся сила, которую она накопила за эти годы. Она смотрела на него так, словно пыталась запомнить каждую чёрточку его лица, каждый шрам, каждую морщинку, каждую тень, которая падала на его щёки от тусклого, фиолетового света, пробивавшегося сквозь трещины в камне. Она смотрела так, словно прощалась. — Бран… — прошептала она, и её голос был тихим, почти нежным, но в нём уже звучала та особая, стальная нота, которую он слышал только в самые важные моменты. — Я люблю тебя. Именно поэтому… я должна. Она отпустила его руку. Её пальцы, всегда такие холодные, скользнули по его ладони в последний раз, и Бран почувствовал, как что-то внутри него оборвалось. Он попытался схватить её снова, но она уже шагнула вперёд, к Жрецу Боли, и между ними словно выросла невидимая стена — стена её воли, её решения, её жертвы. Жрец Боли смотрел на неё, и его пустые, белые глаза, лишённые зрачков, вдруг вспыхнули. Он улыбнулся — той самой страшной, голодной улыбкой, которая говорила о том, что он получил то, чего ждал. Его чёрный балахон, расшитый серебряными нитями, изображающими сцены пыток и страданий, затрепетал на невидимом ветру, и воздух вокруг него загустел, наполняясь предвкушением. — Да, девочка, — прошептал он, и его голос был полон торжества. — Иди ко мне. Отдай мне Лунный Обелиск. Отдай мне свою силу. Отдай мне свою душу. Кхтон будет доволен. Серана не ответила. Она просто стояла, глядя на него, и в её глазах, холодных, спокойных, не было ни страха, ни сомнения — только тихая, абсолютная решимость. Она подняла руки, и вокруг неё начал закручиваться холод. Не тот, который Бран знал — не ледяное дыхание, не морозный вихрь, не стена льда. Это было что-то иное. Что-то, что шло из самой глубины её существа, из того места, где когда-то в маленькой девочке проснулся Лунный Обелиск, из той самой искры, которая зажглась в ней в тот день, когда она коснулась ледяного камня в разрушенном храме. Её кольца — четыре, такие знакомые, такие родные — начали светиться. Сначала слабо, едва заметно, потом всё ярче, всё интенсивнее. Первое, жёлтое, вспыхнуло золотым светом, и от него по телу Сераны разлилось тепло — необычное для неё, почти чуждое. Второе, тоже жёлтое, отозвалось серебристым сиянием, и в этом свете Бран увидел отражение луны — той самой, под которой она когда-то стояла на крыше академии и смотрела на звёзды. Третье, фиолетовое, засветилось так ярко, что на него стало больно смотреть, и в этом свете Бран услышал песнь — тихую, мелодичную, похожую на ту, что пели жрицы в храме Лунного Обелиска. Четвёртое, чёрное, вспыхнуло последним — тёмным, глубоким светом, который, казалось, впитывал в себя всё остальное, превращая сияние в нечто единое, цельное, неразрывное. Жрец Боли замер. Его улыбка стала шире, и он протянул руки к Серане, словно хотел принять её дар. — Да, — прошептал он, и его голос дрожал от предвкушения. — Да, давай. Отдай мне её. Отдай мне всё. Серана закрыла глаза. А потом раздался звук. Сначала Бран подумал, что это лёд — тот самый, который она так часто создавала, трескается под ногами. Но звук был слишком громким, слишком глубоким, слишком всепроникающим. Он шёл не снаружи — изнутри. Из самой Сераны. Он был похож на треск замерзающего озера, когда лёд ломается под тяжестью зимы, на хруст миллиарда кристаллов, разлетающихся в разные стороны, на крик чего-то древнего, что не хотело умирать. Этот звук нарастал. Он заполнил всю камеру, отражаясь от стен, усиливаясь, превращаясь в настоящий гул, от которого закладывало уши. Бран почувствовал, как его кольца — четыре, такие же, как у неё, — отозвались на этот звук пульсацией, словно они тоже чувствовали боль, которую она сейчас испытывала. И тогда он увидел. Кольца Сераны начали умирать. Не гаснуть — умирать. Первое, жёлтое, дрогнуло, и по нему пошли трещины — тонкие, как паутина, но глубокие, проникающие в самую суть. Свет, который он излучал, начал меркнуть, становясь всё бледнее, всё прозрачнее, пока не превратился в едва заметное, призрачное сияние. А потом кольцо рассыпалось. Не исчезло — именно рассыпалось, как осколки льда, разлетевшись в воздухе тысячами крошечных, сверкающих частиц, которые, падая на каменный пол, звенели, как разбитые колокольчики. Второе кольцо последовало за первым. Оно не треснуло — оно взорвалось, разлетевшись на миллионы искр, которые на мгновение осветили камеру ослепительным, серебристым светом. В этом свете Бран увидел лицо Серан — бледное, почти прозрачное, но спокойное. Она не кричала. Она не плакала. Она просто стояла и смотрела, как её сила покидает её. Третье кольцо замерцало, словно пытаясь сопротивляться, удержаться, остаться. Фиолетовый свет, который оно излучало, пульсировал в такт её сердцу, но сердце билось всё слабее, всё реже. И когда пульс замер, кольцо рассыпалось, как сухой лёд, превращаясь в облако холодного тумана, который, клубясь, оседал на пол, на стены, на лицо Брана. Четвёртое кольцо, чёрное, умирало дольше всех. Оно не трескалось и не взрывалось — оно таяло. Медленно, словно не желая расставаться с той, кто носила его так долго. Оно становилось всё тоньше, всё прозрачнее, пока не превратилось в едва заметную, дрожащую нить. А потом исчезло. Просто исчезло, оставив после себя только лёгкий, едва уловимый запах озона и тишину. Бран смотрел на это, и он не мог дышать. Он слышал, как Жрец Боли закричал — от ярости, от отчаяния, от понимания того, что его обманули. Но звук его голоса был далёким, приглушённым, словно доносился из-под толщи воды. Всё, что имело значение, было там, перед ним. Серана стояла на коленях. Её лицо было белым, как мел, глаза закрыты, дыхание — поверхностным, прерывистым. Вокруг неё не было колец. Вокруг неё не было силы. Вокруг неё была только пустота. Бран упал на колени рядом с ней, обхватил её плечи, прижал к себе. — Серана… — прошептал он, и его голос сорвался. — Что ты наделала? Она открыла глаза. Они были мутными, расфокусированными, но в них, сквозь боль и слабость, теплилась искра — маленькая, едва заметная, но живая. — Я… я не дала ему забрать меня, — прошептала она. — Я… я осталась с тобой. Жрец Боли закричал снова. Его крик был полон ярости и бессилия. Он хотел получить её силу, хотел использовать её как замок, хотел открыть Врата. А она уничтожила всё. Взорвала изнутри. Не оставила ему ничего. — Ты… ты заплатишь за это, — прошипел он, и его голос дрожал от ненависти. — Ты заплатишь, девочка. Серана не ответила. Она только закрыла глаза и провалилась в темноту, оставляя Брана одного с её телом, с её жертвой, с её любовью. Тишина, наступившая после того, как последнее кольцо Серан рассыпалось ледяной пылью, была оглушительной. Она давила на уши, на глаза, на самую душу, и Бран, стоя на коленях рядом с её телом, чувствовал, как эта тишина проникает в него, заполняя пустоту, которую она оставила. Её лицо было белым, как мел, губы посинели, а дыхание — такое слабое, такое поверхностное — казалось, вот-вот оборвётся. Он сжимал её руку, но не чувствовал привычного холода — только тепло. Тёплое, живое, настоящее. Тепло, которое говорило о том, что она ещё здесь. Что она ещё дышит. Что она ещё борется. Жрец Боли смотрел на неё, и его пустые, белые глаза, ещё секунду назад полные торжества, теперь горели яростью. Не той, холодной и расчётливой, которую Бран видел раньше, — настоящей, животной, неконтролируемой. Его чёрный балахон, расшитый серебряными нитями, затрепетал, и от него, как от раскалённой печи, начала исходить волна боли — невидимая, но осязаемая, она сжимала воздух, заставляя его дрожать. — Ты… ты уничтожила их, — прошептал Жрец Боли, и его голос, обычно такой спокойный и ласковый, сейчас дрожал от ненависти. — Ты уничтожила свою силу. Свои кольца. Всё, что делало тебя замком. Ты… ты не имела права. Он поднял руку, и из его пальцев вырвались чёрные нити — не те, тонкие, как паутина, что ранили Брана раньше, а толстые, пульсирующие, похожие на змей. Они тянулись к Серане, к её беззащитному телу, к её слабому, угасающему дыханию. — Если я не могу забрать твою силу, — прошипел он, — я заберу твою жизнь. Твоя смерть тоже откроет Врата. Кхтон будет доволен. Бран не думал. Он просто двигался. Он вскочил на ноги, заслоняя Серану собой, и его левая рука, та самая, где пульсировала кость титана, вспыхнула. Руны, древние, каменные, покрыли её, и они засветились тёмно-серым светом — таким ярким, что даже Жрец Боли на мгновение зажмурился. За спиной Брана начал формироваться силуэт. Сначала — едва заметная тень, потом — очертания, потом — огромная, почти нереальная фигура. Титан. Тот самый, который дал ему эту кость. Он был таким, каким Бран видел его в видении — огромным, величественным, древним. Его глаза горели тем же серым светом, что и руны на руке Брана, и он смотрел на Жреца Боли с таким презрением, что даже тот, казалось, почувствовал это. — Наследие Титана, — прошептал Жрец Боли, и в его голосе впервые прозвучал страх. — Ты… ты снова пробудил его. Титан ударил. Не физически — он просто шагнул вперёд, и земля под ногами Жреца Боли дрогнула, треснула, разошлась глубокими, тёмными провалами. Чёрные нити, тянувшиеся к Серане, рассыпались в прах, и Жрец Боли, отшатнувшись, прикрылся руками. — Ты не тронешь её, — сказал Бран, и его голос звучал иначе — в нём слышалось эхо древних битв, эхо титана, эхо всех тех, кто когда-то стоял на границе миров. — Она моя. Я не отдам её тебе. Жрец Боли смотрел на него долго, очень долго. Потом медленно опустил руки. — Хорошо, — сказал он, и его голос снова стал спокойным, почти ласковым. — Сегодня ты победил, ключ. Но игра только начинается. Твоя девочка больше не замок. Она просто… девочка. Слабая. Уязвимая. И ты не сможешь защитить её вечно. Он начал таять, растворяться в воздухе, и последнее, что услышал Бран, был тихий, едва уловимый шёпот: — Мы ещё встретимся. Он исчез. Камера опустела. Только чёрный пепел, медленно оседающий на камни, напоминал о том, что здесь только что была битва. Бран опустился на колени рядом с Сераной. Его руки дрожали, и он, не в силах сдержаться, прижал её к себе, чувствуя, как её тело, такое холодное всегда, сейчас было тёплым. Тёплым, как живое. Тёплым, как настоящее. Тёплым, как надежда. — Серана, — прошептал он, и его голос дрожал. — Ты слышишь меня? Она не отвечала. Её глаза были закрыты, дыхание — слабым, но ровным. Он прижал ухо к её груди и услышал сердцебиение. Тихое, почти неслышное, но живое. — Ты жива, — выдохнул он. — Ты жива. Он сидел рядом с ней, обняв её, и чувствовал, как из его глаз текут слёзы. Не от боли, не от страха — от облегчения. Она была здесь. Она была с ним. И это было главное. Вокруг, в других камерах, всё ещё шли бои. Сяо У, Ма Хунцзюнь и Оскар сражались с Жрецом Костей. Нин Ронрон и Дай Мубай — с Жрецом Плоти. Тан Сань и Чжу Чжуцин — с Жрецом Памяти. Они ещё не знали, что Серана уничтожила свою силу. Они ещё не знали, что Врата не откроются сегодня. Они ещё не знали, что Бран снова спас их — не силой, не оружием, а любовью. Бран смотрел на Серану, на её бледное, но спокойное лицо, и чувствовал, как внутри, в духовном море, его кольца пульсируют ровно, спокойно, напоминая о том, что он не один. — Она жива, — раздался голос Хельга, тёплый, как отцовская рука на плече. — Ты спас её. — Она спасла себя, — ответил Бран. — Она спасла всех нас. — Она сильная, — сказал генерал Лонг Чэнь, и в его голосе прозвучало уважение. — Сильнее, чем я думал. — Она — замок, — добавил Элекс, и в его голосе прозвучала улыбка. — Но теперь она — не просто замок. Она — человек. И это делает её сильнее. Бран кивнул и, прижимая Серану к себе, поднял голову к потолку, где в темноте мерцали кристаллы. — Мы выберемся, — сказал он. — Все. Вместе.