Пепел на киноплёнке.

После того утра между ними снова появилась дистанция. Только теперь она ощущалась намного хуже прежней ненависти. Раньше всё было просто: Хан злился на Минхо, Минхо прятался за холодом, а между ними стояла боль, которую можно было назвать. Теперь же всё стало слишком личным. Слишком живым. Минхо всё ещё приходил в «Элизиум». Но больше не оставался до утра. Не садился рядом. Не касался Хана случайно в узких коридорах. Он снова начал исчезать раньше финальных титров. Словно пытался вернуть всё назад. Только это уже было невозможно. Хан чувствовал его присутствие в каждой комнате кинотеатра даже тогда, когда Минхо не было рядом. И от этого становилось только тяжелее. Весь «Элизиум» будто пропитался напряжением между ними. В один из вечеров Хан сидел в архиве и пытался восстановить старую плёнку шестидесятых годов, но руки дрожали слишком сильно. Он уже третий раз неправильно склеивал ленту. Мысли снова возвращались к Минхо. К тому утру. К словам: «Это было ошибкой». Хан ненавидел себя за то, как сильно они задели. Потому что какая-то часть него всё ещё надеялась: Минхо просто испугался. Не передумал. Не разлюбил то, чему ещё даже не дали имени. Просто испугался. Но от этого было не легче. Шаги в коридоре он узнал сразу. Слишком быстро поднял голову. Минхо остановился в дверях архива с привычным усталым выражением лица. На секунду между ними повисло молчание. Опасное. — Ты опять здесь ночуешь? — тихо спросил Минхо. Хан даже не поднял взгляд на него. — Какая разница? Минхо тяжело выдохнул. — Хан— — Не начинай. Резче, чем он хотел. Тишина сразу натянулась тонкой проволокой. Минхо медленно подошёл ближе. — Я не хотел сделать тебе больно. Хан коротко усмехнулся. Пусто. — Но сделал. Минхо замолчал. Потому что спорить было бессмысленно. В архиве тихо жужжал проектор. За окнами снова шёл дождь. Хан продолжал работать с плёнкой, стараясь не смотреть на Минхо. Именно поэтому всё произошло так глупо. Пальцы соскользнули. Старая лента резко натянулась между катушками — и с сухим треском порвалась. Звук оказался неожиданно громким. Хан замер. Несколько секунд он просто смотрел на разорванную плёнку в своих руках. Старую. Хрупкую. Безнадёжно повреждённую. И почему-то внутри сразу стало больно. Очень. — Чёрт… — выдохнул он почти шёпотом. Минхо подошёл ближе. — Её можно восстановить? Хан долго молчал. Потом тихо ответил: — Не полностью. И эти слова внезапно прозвучали совсем не о плёнке. Минхо тоже это понял. Потому что выражение его лица сразу стало тяжелее. Хан резко отвернулся, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Вот так всегда, да? Стоит только тронуть что-то старое — оно сразу начинает ломаться. Минхо медленно опустил взгляд на разорванную ленту. — Хан… — Ты всё время делаешь одно и то же. Наконец он посмотрел прямо на Минхо. И в глазах уже не было только боли. Там была злость. Усталость. — Подпускаешь к себе, а потом отталкиваешь так, будто это спасёт хоть кого-нибудь. Минхо напрягся. — Я пытаюсь— — Защитить меня? — Хан горько усмехнулся. — Или себя? Тишина ударила между ними почти физически. Минхо отвёл взгляд первым. И это почему-то разозлило ещё сильнее. — Знаешь, что самое страшное? — голос Хана дрогнул. — Я всё равно продолжаю ждать тебя каждый вечер. После этих слов в архиве стало абсолютно тихо. Даже дождь за окнами будто стих. Минхо медленно закрыл глаза. На секунду Хану показалось, что он сейчас подойдёт ближе. Обнимет. Скажет что-нибудь настоящее. Но вместо этого Минхо только хрипло выдохнул: — Не надо. Эти два слова прозвучали почти сломанно. И от этого стало ещё больнее. Хан почувствовал, как внутри поднимается отчаяние. — Тогда зачем ты продолжаешь приходить сюда?! Минхо резко поднял взгляд. И в его глазах наконец появилась та самая эмоция, которую он так долго пытался скрывать. Страх. Настоящий. — Потому что рядом с тобой я начинаю забывать, как жить без тебя. Эти слова прозвучали слишком честно. Слишком поздно. У Хана перехватило дыхание. Минхо сам будто испугался сказанного. Он резко отвернулся и сделал шаг назад. Снова. Всегда снова. Хан смотрел на него и чувствовал только ужасную усталость. От этой боли. От недосказанности. От любви, которая появилась слишком не вовремя. Минхо остановился у двери архива. Несколько секунд стоял неподвижно. А потом тихо сказал: — Я не переживу, если снова кого-то потеряю. И ушёл. Дверь закрылась. Хан остался один среди коробок, дождя и разорванной киноплёнки в дрожащих руках. Он долго смотрел на неё в тишине. На тонкую чёрную ленту, которую оказалось так легко уничтожить одним неверным движением. Почти как их самих.