Гермиона Грейнджер и теория космического равнодушия

there is a crack in everything that's how the light gets in - Leonard Cohen

Гермиона проснулась под звуки аплодисментов. Они были тихими и вежливыми, будто кто-то один, но с шестью руками, в темноте театра одобрял хорошо сыгранную ею сцену. Она не открывала глаза несколько секунд, потому что уже знала: если откроет, снова увидит воду, а затем фигуру в желтом одеянии прямо за ней, а потом сознание снова ускользнет от нее, и оказалась права. Черная гладь воды покачивалась у самого края сцены. Над ней возвышались золотые ложи, бесконечный потолок и черные звезды, которых не существовало в реальном небе. Хор звучал в отдалении, она уже знала его литургию наизусть. Гермиона попыталась вспомнить, когда впервые услышала ее. Министерство? Архив? Или этот хор всегда был с ней, воспевал ее величие… Нет, не может быть. Может, тот мокрый клочок бумаги. Нет. Что-то раньше. Рукопись? Театр? Нет. Озеро. Слово пришло раньше мысли, и вместе с ним что-то болезненно дрогнуло внутри головы. « — Ну и зачем ты так истязаешь себя? Не думай об этом. Роли делают мир понятным, дитя. На сцене никто не потребует от тебя невозможного. Любые твои ошибки уже вписаны в сценарий.» Голос в ее голове был мягким и таким заботливым. В его интонации была лишь любовь и вековая мудрость. Гермиона медленно села. Черное платье липло к коже, мокрые волосы прилипли к шее. Что это вообще за наряд? Когда она успела переодеться? Она не помнила. Как не помнила и сколько времени прошло. Когда она ела в последний раз? Спала ли вообще? Иногда ей казалось, что она до сих пор сидит в кабинете Грейсона и говорит все те ужасные вещи. Иногда, что никогда не уходила из архива. Стоп. Кабинет Грейсона. Фото новой жертвы. Голоса авроров, все внимание приковано к ней, она с радостью делится тем, что и как сделала с этим несчастным. И Драко. Он влетел в кабинет так быстро, будто действительно бежал туда. Гермиона помнила выражение его лица в момент, когда он увидел ее живой. Нет, не просто живой. Там, среди остальных. Облегчение ударило по нему так отчетливо, что она заметила это раньше, чем Король успел снова дернуть ее за поводок, и это ощущалось болезненно. Потому что он шел туда, думая, что она исчезла. Шел, прекрасно понимая, что, что бы он ни сказал, никто ему не поверит. Он шел туда готовым к Азкабану, лишь бы предупредить остальных. Лишь бы начать ее поиски. Сердце Гермионы пронзили тысячи стеклянных осколков, на глаза навернулись слезы. Внутренний голос шепотом спросил: Зачем ему это? Потому что это все точно было только из-за нее. Малфой стоял посреди кабинета, окруженный со всех сторон, и даже тогда смотрел только в ее сторону. Все время. Только на нее. Будто пытался понять, сколько Гермионы еще осталось внутри того, что сейчас улыбалось ему ее ртом. А она не могла даже предупредить его. Это было так ужасно… Она продолжала слышать собственный голос, произносящий слова, которые она сама никогда бы не сказала. Она ощущала легкий азарт Короля, как у кошки с насекомым. Он знал все наперед, у Драко в тот день не было ни шанса. Голос Короля из нее лился спокойно, плавно и ласково. Он общался с аврорами, как с детьми. Он говорил через нее, используя ее интонации, как перчатки. И Гермиона ничего не могла остановить. Она помнила, как пыталась пошевелить рукой, хотя бы пальцами. Сказать Драко: «уходи», «не приближайся», «не дай ему забрать и тебя». Что угодно. Но даже тело больше ей не принадлежало. Гермиона вернулась из воспоминания и ощутила, как в груди поднимается ярость. Театр вокруг нее менялся, стоило только отвернуться или моргнуть. Он был подвижным и хрупким, как мираж. Ложи становились выше, коридоры длиннее. Двери исчезали и появлялись в других местах. Что здесь было стабильным, так это сцена. Она всегда оставалась прежней. Сцена любила порядок. Это слово отозвалось внутри приятным теплом. Порядок, роли. Каждый знает, куда должен встать, что должен сказать, когда должен умереть. Никаких ошибок. Никакого страха. Именно это настораживало Гермиону сильнее всего. Не хор, не звезды и не Король, а чувство облегчения и покоя. Потому что часть нее действительно устала бояться, решать все за всех, держать все в себе. А здесь мир был простым. Жестоким? Да, но простым. Тебе дали роль? — Играй. Эта реальность так легко приняла ее в свои объятия, и здесь было так красиво! Она знала, что может остаться. Изо всех сил она лихорадочно пыталась отогнать от себя эти мысли, но вновь и вновь видела озеро Хали, гладкое и прозрачное, где не было ни волн, ни ветра, который бы их поднял, и видела башни Каркосы позади луны. Альдебаран, Алар, тайна Гиад и Хастур скользили в разрывах облаков, которые колебались в космосе, словно лохмотья Короля в Жёлтом… Этот мир был безопасен, и этим он завораживал. Она резко зажмурилась. Нет. Нет-нет-нет. Имя. Нужно помнить имя.

Гермиона Грейнджер.

Имя прозвучало внутри ее сознания, и театр мгновенно вздрогнул. В глубине ложи кто-то зашипел. Хор на секунду сбился. Боль ударила в голову так резко, что Гермиона согнулась пополам, что-то внутри нее ненавидело это имя, мечтало наконец отказаться от него. — Не сопротивляйся нам… Теперь голос звучал ближе, совсем рядом. Владелец этого голоса стоял прямо у нее за плечом. — Ты так устала, милое дитя. Она прижала ладонь ко рту, пытаясь удержать дыхание ровным, потому что голос был прав. Она устала. Мерлин, как же она устала. Новое воспоминание пришло внезапно: вот Гарри спит за столом в архиве, уткнувшись лицом в локоть. Они искали что-то для его расследования. Перо прилипло к щеке и испачкало его чернилами. Она тогда смеялась. Тихо, чтобы не разбудить его. И даже трансфигурировала из чистого листа пергамента плед, чтобы укрыть его плечи. Интересно, как он там? Ее тут же снова накрыла боль. Настоящая, живая. Не театральная. Сцена вокруг нее дрогнула, вода пошла рябью. Хор сорвался на несколько нот. Гермиона резко вдохнула. Гарри. Его имя тоже причиняло боль. Такую простую, человеческую. Она вцепилась в это чувство, как утопающий хватается за край лодки. И тогда театр разозлился. Вода поднялась мгновенно. Черная, ледяная. Сначала по щиколотки, потом по колени. Голоса вокруг стали громче.

Sub stellis nigris—

— Замолчите! Она что есть мочи закричала это, и хор оборвался, всего на мгновение. Этого хватило. Гермиона не помнила, как добралась до коридора. Помнила только как ощущалась дорога босыми ногами по холодному камню, собственное дыхание и свой ужас. Потому что она знала, что это окно скоро закроется. Она снова забудет. Она снова станет Королевой. Снова выйдет на сцену. Нет. Нет. НЕТ. Гермиона сосредоточилась и открыла одну из дверей театра, а затем шагнула в темноту. Она кубарем вывалилась из зеркала в Мэноре. Она не знала, откуда ей так хорошо известно, куда идти. Скорее всего, это рукопись знала. Ноги вели в старое хранилище в библиотеке. Дальше провал, и вот, она внутри, тяжело дышит, упав на колени, а под ладонью поблескивает серебряный кинжал. Она поднялась с пола и взяла в руки листок с программкой. Руки дрожали так сильно, что перо выскальзывало из пальцев. Чернила расплывались. Мысли ускользали быстрее, чем она успевала их записывать. Si fabula aperitur iterum… Что дальше? Что дальше?! Голоса становились ближе. Она снова слышала хор. Слышала воду. Слышала аплодисменты. Гермиона резко вонзила перо в бумагу. Не смотрите им в глаза? Нет. Не слушайте хор? Мало. Нет. Недостаточно. Недостаточно. Пусть остановят это. Пусть убьют ее, но это прекратится. Они обязаны прервать второй акт, любой ценой. Перед глазами внезапно всплыло белое лицо маски, полноценной, а не только нижней половины. Потом руки Малфоя у нее на лице и его внимательные глаза. Старые руны внутри фарфора на стене. Маски. Конечно! Она не помнила, откуда знает это. Но знала. «Persona celat.» Рука сорвалась. Чернила размазались по листу. Голоса были уже совсем рядом. "— Гермиона." — Теперь это был его голос... Низкий, спокойный, усталый. Драко. Она замерла. Услышав его, она почувствовала, что-то внутри нее отзывается. Не только Королева, а она сама. И это было больно. Настолько, что Гермиона едва не закричала, потому что теперь ей пришлось увидеть себя со стороны: сцену, выверенные движения рук без палочки, когда она вырезала еще живым людям веки на глазах, людей, которых она похитила и насильно заперла в театре, людей в креслах, собственные руки, дирижирующие хором. Она задыхалась от ужаса. И одновременно… Часть ее не хотела уходить со сцены. Часть ее хотела сделать то же самое с Драко. Вот она. Настоящее чудовище. Не Король в желтом, а ее мысль, что совсем скоро она перестанет хотеть сопротивляться. Гермиона чувствовала, что Король никогда не лгал ей. Он действительно ничего не забирал силой, ни мысли, ни ее память, ни ее желания. Она сама отказывалась это видеть, а он с радостью делал их тише, как бегунок на приемнике, уменьшающий шум передачи по радиостанции. Все остальное она отдавала ему взамен сама: сначала свой страх, потом сомнения, потом вину, а теперь она уже чувствует, что больше не хочет уходить со сцены, потому что сцена перестала причинять ей боль, а старые воспоминания, вся ее память о друзьях, родителях и прошлом — причиняли. Гермиона резко зажала рот ладонью, чувствуя, что ее вот-вот стошнит от собственных мыслей. Нет. Нет. Это не она. Она не такая. Это не может быть она. Но где тогда проходит граница? Она смотрела на собственные руки, лежащие на мокром камне хранилища, и не узнавала их. Пальцы дрожали совсем как раньше, когда она не спала перед экзаменами, боялась за Гарри, пыталась спасти хоть кого-нибудь… Только теперь эти же руки дирижировали хором и касались чужих лиц, срезая куски их кожи. Память услужливо подбросила это ощущение. Ей нравилось это чувство власти и полного контроля. Это было правильно. Мир наконец начал двигаться по идеальному сценарию, где только она решает, как актер будет стоять, трагедия это или комедия, и вообще всё, до последней детали. Никаких случайных переменных. Часть Гермионы понимала, почему это так соблазнительно. Всю жизнь быть самой умной, быть ответственной, быть той, которая знает решение. Всю жизнь: если ошибешься, кто-нибудь пострадает. А здесь… Здесь ошибка уже вписана в пьесу. Она не твоя. — Видишь? — мягко прошептал голос за ее плечом. — Тебе больше не нужно бояться. Она прошла сквозь дверь, материализовавшуюся в пространстве хранилища. Театр вокруг нее дышал. Ложи росли вверх, словно золотые ребра огромного существа. В воде под сценой что-то двигалось. Один его позвоночник был длиной с небоскреб. Гермиона не обернулась. Она уже знала, что увидит, если посмотрит назад. Желтый шелк. Руки. И фигуру, которая никогда не стояла полностью в одном месте пространства. — Так нельзя… Ты не понимаешь, — прошептала Гермиона, сама не зная, говорит ли вслух. — Напротив, мое милое дитя. — Голос звучал так ласково, будто она действительно была его дочерью. — Я понимаю тебя лучше, чем кто-либо из них способен понять. Гарри. Рон. Джинни. Ее так и не оправившиеся от обливиэйта родители. Даже Малфой. Имя обожгло снова. И вместе с ним вспыхнуло воспоминание: Драко стоит в кабинете Грейсона, бледный, злой, с совершенно безумным взглядом человека, который уже решил, что пойдет за ней, даже если это его уничтожит. Почему? — Вопрос ударил неожиданно остро. Почему ты вообще это делаешь, Драко? Они точно не были друзьями, их жизни со времен школьной скамьи и до недавнего времени шли максимально параллельными путями. Мерлин, она даже сейчас, внутри собственного кошмара, боялась подпускать его к себе. Потому что часть нее хотела предупредить, защитить, вытолкнуть его прочь. А другая… Другая так сильно хотела увидеть, как он взойдет на сцену, потому что пьесе нужен был Принц, а еще лучше — поверженный Дракон. Гермиона резко зажмурилась, отказываясь думать об этом, и в ту же секунду театр содрогнулся. Хор сорвался на несколько октав, певцы перестали брать нужные ноты. Вода поднялась выше, теперь уже до бедер. Ледяная. — Нет! — Выкрикнула она. В голосе Короля появилось что-то новое: разочарование. — Ты все еще цепляешься за свое имя и прошлое. Ты все еще отвергаешь величие, которое мы даровали тебе. Гермиона тяжело дышала, пытаясь удержать мысли вместе, словно рассыпающуюся книгу. — Да. Потому что мое имя и прошлое принадлежат мне, а не тебе. Повисла тишина, а потом из темноты донесся тихий смех. Не жестокий, печальный. — Ты ошибаешься, дитя. Имена никогда не принадлежат людям, они принадлежат богам. Прошлого и вовсе не существует, лишь память. Вам принадлежат только ваши роли. Хор молчал. Вода не двигалась. Сам театр будто ждал, что она ответит. Гермиона подняла голову и вгляделась в темноту капюшона Короля, будто могла увидеть его лицо. — Тогда почему ты так настойчиво пытаешься забрать его у меня? На секунду ей показалось, что звезды над сценой дрогнули. Не от злости, а от любопытства. — Потому что ты так отчаянно продолжаешь цепляться за себя прошлую, а это мешает нам. Ты уже не она, и назад пути нет. Мы лишь подсвечиваем это тебе. Голос Короля звучал спокойно, терпеливо. Он звучал как преподаватель, объясняющий очевидную истину ребенку. — Люди всегда страдают одинаково. Вы называете это своей памятью о пережитом, а потом удивляетесь, что даже ваше имя становится для вас клеткой. Гермиона почувствовала, как внутри снова поднимается эта ужасная усталость. Сладкая, тягучая. Та самая, что шептала: перестань сопротивляться. Сцена под ногами была теплой, обстановка стала уютной. Вода больше не казалась ледяной. Хор ждал лишь одного ее движения, чтобы снова продолжить петь. Часть Гермионы действительно понимала, почему люди идут за ним. Почему надевают маски, выходят на сцену, перестают бояться, поклоняются ему и шепчут его имя. Потому что Король забирал не свободу. Он забирал тяжесть и вину за совершенное зло. Всю жизнь Гермиона Грейнджер была той, которая знает ответ, той, которая справится, той, которая удержит остальных, даже когда ей самой хотелось сдаться. Даже когда было страшно. Даже когда никто не замечал, сколько сил это у нее отнимает. А здесь… Здесь можно было просто играть роль. Без выбора. Без вины. Без страха ошибиться. — Нет. — Тихо сказала она. Голос звучал хрипло и жалко, но театр вздрогнул. Вода пошла рябью. — Нет, я не согласна. Она медленно поднялась на ноги. Так тяжело, словно поднимала вместе с собой что-то огромное. — Люди страдают не из-за имени или груза ответственности. Черная вода вокруг сцены дрогнула сильнее. Хор настороженно замер. — Они страдают, потому что им не все равно. На секунду ей показалось, что тьма за ее спиной стала глубже. Король подошел ближе. — И именно поэтому вы ломаетесь. — Нет. Гермиона медленно вытерла мокрые дрожащие ладони о черное платье. Перед глазами снова вспыхнули воспоминания о друзьях и близких: Гарри, держащий в руке очередной пойманный снитч, Рон, смеющийся с набитым ртом, Джинни, которая всегда была на ее стороне, Драко, стоящий посреди кабинета Грейсона, будто уже принял решение погибнуть вместе с ней. Сердце болезненно сжалось. — Именно поэтому мы продолжаем сопротивляться. Гермиона вдруг поняла: Король не всесилен здесь. Не полностью. Спектакль держится на согласии актеров. Осознание пришло так внезапно, что она едва не задохнулась. Роль! Ну конечно. Это не клетка и не цепь. Только роль, а роли можно играть по-разному. Она плавно подняла руку ладонью вперед, и хор мгновенно затих. Вся вода в театре остановилась. Даже звезды над сценой будто замерли. Гермиона почувствовала это: театр слушал ее. Нет. Каркоса слушалась Королеву. Ужас должен был прийти именно в этот момент, но вместо него пришло другое — ощущение контроля. Маленькое, хрупкое. Опасное. Фигура позади нее улыбнулась. Не как хозяин, а как сценарист, который наконец увидел, что актер понял пьесу. — Вот оно. — Мягко произнес Король. — Ты начинаешь понимать. Гермиона смотрела в черную гладь сцены, видя в ней: себя, белые полумаски, людей в зрительном зале и… Гарри, идущего прямо сюда. Нет. Не просто сюда. К ней. И тогда Гермиона сделала первый по-настоящему важный выбор. Она не стала снова сопротивляться. Вместо этого медленно опустила руку, направляя хор. Так, как направляют и придерживают опасное животное, чтобы оно не бросилось на людей. Хор подчинился. Вода отступила от кресел. Крики в зале стихли. Она почувствовала, как театр перестраивается вслед за ее движением. Стало ясно как день: если Король считает ее Королевой, значит, у нее есть власть над сценой. Пусть временная. Пусть чудовищная. Но власть. — Хорошо, — очень тихо сказала она в темноту. — Тогда давай поставим пьесу правильно. Театр ответил ей восхищенным вздохом. Не ветром. Не эхом. Именно вздохом. Словно огромное существо под сценой медленно перевернулось во сне. Золотые ложи дрогнули. Маски над водой начали вращаться медленнее. Хор стих до едва различимого шепота. От осознания по позвоночнику прошел ледяной холод. Вместе с контролем пришло понимание, насколько опасным стало ее положение. Король больше не пытался сломить ее волю, он ждал, что она сама выберет направление сюжета. — Чего ты хочешь? — Повелительно спросила Гермиона. Тьма за ее спиной чуть шевельнулась. Желтая ткань скользнула по поверхности воды, не оставив волн. Ответ прозвучал почти печально: — Я есть скука и разложение, мое милое дитя. Я всегда жажду Финала. Любая пьеса должна закончиться. И всякая начаться снова. Гермиона медленно сжала пальцы. — И сколько людей должно умереть ради твоего финала? На этот раз пауза длилась дольше, будто вопрос действительно требовал размышления. — Люди всегда умирают в конце историй. — Это не ответ. — Напротив. Голос стал ближе. — Ты просто до сих пор считаешь, что трагедия делает историю плохой, а я - напротив, лишь ей и доволен. Гермиона резко обернулась, и впервые увидела его чуть яснее. Не лицо, оно всегда было скрыто за тканью. Только желтые складки исполинского размера, множество рук, тонкие пальцы на них, и слишком высокую фигуру, размеры которой даже ее мозг не мог осознать целиком. От взгляда на него начинало болеть внутри черепа. — Ты чудовище. Из под капюшона снова раздался этот почти человеческий смешок. — А ты уверена, о юная Кассильда, что, раз уж мой голод до искусства делает меня чудовищем, то, как люди пытаются его утолить, не делает чудовищами вас? Перед глазами Гермионы вспыхнули окровавленные глаза, вырванные веки, застывшие в крике рты, сошедший с ума свидетель. И собственные руки, дирижирующие хором. Она резко отвернулась, потому что часть нее уже понимала, что Король не заставлял ее это делать буквально. Он предлагал вариант, а она согласилась сама. И это было хуже. — Почему я? — Тихо спросила она. Театр вокруг насторожился. Хор замер. — Потому что ты нашла нас, не испугавшись сияния солнц-близнецов. Ты нашла рукопись и вписала свое имя под сенью черных звезд озера Хали. А еще потому что ты так виртуозно умеешь управлять хаосом… Гермиона почувствовала, как внутри нее все неприятно сжимается. — Нет, все было не так. — Все было именно так. — Его тон был таким… терпеливым и заботливым. — Ты всегда делаешь это, дитя. Ты входишь в разрушенный мир и пытаешься придать ему форму. Пытаешься удержать остальных на краю пропасти. Пытаешься стать необходимой. Вода медленно поднялась вокруг ее ног, будто обнимая. Теплая теперь, почти живая. — И ты так устала, потому что никто никогда не замечает, как дорого это тебе обходится. Гермиона закрыла глаза. Удар пришел точно в цель. Слишком точно. Она вспомнила: бесконечные ночи в библиотеке, войну, крестражи, Министерство, попытки удержать всех вместе… И постоянное, бесконечное чувство, что если она отпустит контроль хоть на секунду, все развалится. — Здесь тебе не нужно держать мир одной. Не нужно сомневаться, необходима ли ты. О, твоя роль для нас бесценна, мы будем аплодировать тебе вечно.— Шепот Короля был уже совсем рядом с ее ухом. — Здесь у каждого есть роль, и для тебя есть место. На секунду Гермиона почти поддалась. Мерлин. Это было бы так легко. Просто перестать сопротивляться. Перестать бояться. Позволить сцене нести ее дальше. И именно тогда она услышала: — Гермиона. Не голос Короля. Другой. Настоящий. Глухой, будто пробивающийся сквозь толщу воды. Гарри. А следом еще один. Тихий и усталый. Невыносимо знакомый. — Грейнджер. Драко. Театр тоже услышал их, и содрогнулся, как живое существо, которое почуяло чужаков внутри своей норы, и приготовилось обороняться. — Время пришло. — Произнесла фигура. — Люди должны узнать о новой Королеве в династии, а весь мир — поклониться чёрным звёздам, что висят в небесах над Каркосой.