Игра на выживание

Утро после того самого вечера, когда в СМИ появилась запись с «Гончей», началось для Ируки с запаха блинчиков. Тётя Наруми хлопотала у плиты, напевая себе под нос какую-то старую мелодию, которую Ирука слышал ещё в детстве. За окном светило мягкое солнце, уже не по-летнему жаркое, а какое-то умиротворяющее. Ветер колыхал занавески, принося в квартиру свежесть и едва уловимый запах увядающих листьев. — Садись, завтрак готов, — сказала тётя Наруми, ставя на стол тарелку с горкой румяных блинчиков. — Ешь, пока горячие. Ирука сел, взял вилку. Обычно он набрасывался на еду с аппетитом ведь тётя Наруми готовила так вкусно, что остановиться было невозможно. Но сегодня кусок не лез в горло. Он всё думал о вчерашней ночи. О крыше. О тёплом ветре, который трепал его распущенные волосы. О силуэте, сидящем рядом на парапете, о непослушных пепельных волосах, о бледной коже в свете далёких фонарей, о ровной линии шрама через левый глаз. О Какаши. О том, как тот смотрел на город, долго, молча, будто прощался с каждым огоньком внизу. Как говорил «я теперь не один». Как сжимал его запястье в ту первую ночь, когда Ирука хотел вызвать скорую. Ирука вспоминал их разговоры. Как Какаши рассказывал о своей маме-стюардессе, которая пахла духами и небом. О папе-преподавателе, который всегда откладывал ручку, когда к нему подходил сын. О Рин, той девочке с тёмными волосами и огромными глазами, которая улыбалась так, что забывалось всё плохое. О том, как голос Какаши становился тише, когда он говорил о боли. И как он замолкал, когда молчание говорило громче слов. Ирука не заметил, что давно уже не ест. Вилка застыла в руке а взгляд ушёл куда-то в окно. Он не заметил, как тётя Наруми перестала жевать, отложила вилку и теперь смотрела на него в упор. Внимательно. С той особенной теплотой, которая бывает только у матерей, даже если они не родные. Она видела, как её племянник, обычно живой, активный, вечно спешащий куда-то, вдруг замер, будто внутри него что-то щёлкнуло. Будто он находится где-то далеко, там, куда ей нет доступа. Тётя Наруми смотрела на его профиль, уже не детский, с чёткой линией челюсти, с прямым носом и мягкими, почти взрослыми губами. Волосы сегодня снова были распущены, тёмные, тяжёлые, как шёлк, они падали на плечи, и она вдруг подумала: «Господи, когда он только успел так вырасти?» Она моргнула, и перед глазами на секунду возникло другое лицо — Ирука в пять лет, с разбитой коленкой и огромными глазами, полными слёз. Потом в десять, сжавшийся в комок на похоронах родителей. А теперь — шестнадцать, почти мужчина, смотрит куда-то вдаль и думает о ком-то, кого она не знает. — Ирука, — позвала она тихо. Он вздрогнул, моргнул, будто возвращаясь из другого мира. Вилка выпала из пальцев, звякнула о тарелку. — А? — сказал он растерянно. — Что, мам? Она улыбнулась мягко, без тени осуждения. — Ничего, — сказала она. — Просто смотрю на тебя и думаю: какой же ты у меня уже взрослый. Ирука смутился, опустил глаза. Потянулся за вилкой, но есть по-прежнему не хотелось. В голове снова был Какаши. Только Какаши. Всегда Какаши. — Ирука, — снова позвала тётя Наруми, и в её голосе появилась та мягкость, которая всегда включалась, когда она чувствовала, что ему нужна поддержка. — Ты в последнее время сам не свой. Задумчивый. Рассеянный. Будто где-то далеко. — Она помолчала, попивая чай. — Я понимаю, ты уже почти взрослый, у тебя свои дела... но я же вижу. Ирука поднял на неё глаза, хотел сказать что-то вроде «всё нормально», но не смог. Тётя Наруми смотрела так тепло, так по-матерински, что врать стало невозможно. — Это из-за сердечных дел, да? — спросила она. Не требовательно, не настойчиво, просто, будто спрашивала о погоде. Ирука покраснел. Сразу, мгновенно от шеи до кончиков ушей. Он чувствовал, как горят щёки, и не знал, куда спрятать глаза. Вилка снова выпала из пальцев. — Я... — начал он и запнулся. — Не надо притворяться, — ласково сказала тётя Наруми. — Я не вчера родилась. Ты весь светишься, когда о ком-то думаешь. Или, наоборот, мучаешься. Это любовь, Ирука. Самое прекрасное и самое тяжёлое, что может случиться с человеком. Она отодвинула чашку, положила локти на стол и приготовилась слушать. В её глазах не было осуждения, только тепло и готовность принять любой ответ. — Расскажи мне о той девочке, — попросила она. — Которая тебе нравится. Ирука покраснел ещё сильнее. До кончиков ушей. До шеи. Он чувствовал, как горят щёки, и не знал, куда спрятать глаза. Он сжал вилку так, что костяшки побелели. Девочка. Тётя Наруми думала, что это девочка. А это был Какаши. Какаши с его непослушными волосами, которые шевелил ветер на крыше. С его бархатистым голосом, от которого мурашки бежали по коже. С его серыми глазами, которые смотрели на Ируку так, будто он был самым важным человеком на свете. Но он не мог ей этого сказать. Не мог признаться, что тот, кто занял все его мысли — мужчина. Что он гораздо старше — ему почти двадцать пять, практически на девять лет старше. Что он окутан каким-то странным таинственным ореолом. Ирука открывал и закрывал рот как рыба, которую вытащили на сушу.  — Нет никакой девочки, — выдавил он наконец. — Ах, значит, мальчик? — мягко спросила тётя Наруми без тени осуждения. Ирука замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Он смотрел на неё расширенными глазами, не понимая, как она так спокойно это произнесла. Без отвращения, без страха, без того, чтобы вскочить из-за стола и начать читать нотации. — Я... — начал он и замолчал. Горло сжалось. — Мам, я не могу... Я не могу сейчас... Он опустил голову, чувствуя, как глаза начинают щипать. Он ненавидел себя за эту слабость. За то, что не мог сказать правду. За то, что заставлял её волноваться. За то, что его сердце выбрало именно того, кого оно выбрало, и он ничего не мог с этим поделать. — Тише, тише, — тётя Наруми встала, обошла стол и присела рядом. — Никто тебя не заставляет, Ирука. Никто. Она положила руку ему на голову, провела ладонью по тёмным, прямым волосам, таким мягким, как шёлк. Ирука вздрогнул, потом расслабился, чувствуя это прикосновение такое тёплое, родное, материнское. — Кем бы ни был этот человек, — сказала тётя Наруми тихо, поглаживая его волосы. — Мальчик или девочка. Ровесник или постарше. Если ты обратил на него внимание, значит, этому человеку очень повезло. Потому что ты у меня особенный, Ирука. Ты добрый, чуткий и умеешь любить по-настоящему. Ирука поднял на неё глаза. Она улыбалась очень мягко, без тени давления. В её глазах было только тепло. Только любовь. Только принятие. — А если тот человек не отвечает взаимностью? — спросил он почти шёпотом. — Тогда нужно просто дать ему время, — ответила тётя Наруми. — Всё должно идти своим чередом. Нельзя заставить сердце любить быстрее, чем оно готово. Ни своё, ни чужое. Она притянула его к себе, обняла, и Ирука уткнулся лицом в её плечо прям как в детстве, когда разбил коленку или получил двойку. Пахло от неё стиральным порошком и блинчиками, и чем-то ещё, тем самым, родным, что называется «дом». — Ты у меня уже такой взрослый, — прошептала она, продолжая гладить его по голове. — А я и не заметила, как ты повзрослел. Стоило мне моргнуть — и вот ты уже почти мужчина, с сердечными тайнами и серьёзным взглядом. Ирука не ответил. Он просто сидел, чувствуя её тепло, и думал о том, как ему повезло. Что она есть. Что она не давит, не требует, не заставляет говорить то, что он не может выговорить. А потом его взгляд упал на телевизор. Он тихо работал на фоне почти без звука. Тётя Наруми обычно включала его утром, чтобы слушать новости, пока готовит завтрак. Сейчас на экране шёл какой-то сюжет, и Ирука сначала не обратил на него внимания. Но потом на экране мелькнуло изображение и сердце пропустило удар. Ведущая говорила что-то, а в углу экрана показывали ту самую запись — человек в тёмной одежде и белой маске выбегает из горящего кабинета. Впервые за всё это время Ирука увидел репортаж о «Гончей» и хорошо что он был не в одиночестве, а рядом с тётей Наруми. Но от этого будто вдруг стало ещё страшнее. «— ...человек в белой маске, которого уже окрестили «Гончей», предположительно причастен к убийству сенатора Хирузена Сарутоби, — вещала ведущая. — Полиция пока не комментирует эту информацию, но источники сообщают...» Ирука замер. Блинчик застыл на полпути ко рту. «Гончая». «Адский пёс». «Убийца сенатора». — Ирука? — позвала тётя Наруми, заметив, что он застыл. — Что случилось? Ты побледнел. — Ничего, — сказал он слишком быстро. — Всё нормально. Он отвернулся от телевизора, заставил себя съесть блинчик. Но вкуса не почувствовал. В голове билась одна мысль, от которой становилось холодно внутри. Это не мог быть Какаши. Не мог. Тот человек, которого он аккуратно перевязывал, стараясь не сделать больно. Тот, кто рассказывал ему о своей маме-стюардессе и папе-преподавателе. Тот, кто сидел с ним на крыше и говорил, что Ирука хороший. Тот, про кого тётя Наруми только что сказала «этому человеку очень повезло». Он не мог быть убийцей. Не мог быть чудовищем. Всё нутро Ируки протестовало против этих мыслей. Он чувствовал, как в груди поднимается горячая, тяжёлая волна и в ней было всё и отрицание и страхи и надежда, перемешанные в один тугой ком. Белая маска. Капюшон. Фигура, выбегающая из огня. И Какаши, который держался за правое плечо, потому что оно было ранено. Ранено именно в ту ночь, в ночь убийства сенатора. Совпадение? Или... Нет. Не может быть. Какаши не мог быть убийцей. Ирука это знал. Чувствовал каждой клеткой своего тела. Он видел его глаза, усталые, но живые. Он слышал его голос, бархатистый, тёплый, когда тот говорил «спокойной ночи». Он чувствовал его пальцы, сжимающие его ладонь в ту самую первую ночь. Это не мог быть хладнокровный убийца. Не мог. Тётя Наруми заметила, что он смотрит на экран, и тоже повернулась к телевизору. — Ужас что творится, — сказала она, вздыхая. — Сенатора убили, теперь ищут какого-то человека в маске. Говорят, он опасен. Ты смотри, Ирука, не ходи с друзьями по тёмным переулкам. Кто его знает, где этот тип прячется. — Да, мам, — автоматически ответил Ирука. Но про себя подумал: «Он не опасен. Он не убийца. Я знаю». Он не мог объяснить, откуда знает. Не мог сказать, что этот «опасный тип» — тот самый человек, с которым он сидел на крыше и смотрел на звёзды. Тот, кто называл его «хорошим парнем». Тот, кто сказал «я теперь не один». — Спасибо, мам, — сказал он, вставая. — За завтрак. И за... за всё. Он порывисто, по-юношески, поцеловал её в щёку и вышел из-за стола. Наспех собрал волосы в хвост, надел кроссовки в прихожей, на ходу бросив: «Я скоро!» — Ирука, ты хоть куртку возьми, на улице ветер! — крикнула она вслед. Но он уже не слышал. Он вылетел в подъезд, повернул направо, дёрнул ручку двери и замер. Дверь квартиры Какаши была заперта. Впервые за все дни их общения. Ирука постучал сначала тихо, потом громче. Никакого ответа. Только эхо в пустом подъезде и далёкий шум улицы. — Какаши? — позвал он. Тишина. Он толкнул дверь — заперто. Сердце ухнуло вниз. Холодная тревога разлилась по телу. «Ушёл, — подумал он. — Ушёл, и не сказал ни слова. Не оставил записки. Ничего». Он постоял у двери ещё минуту, чувствуя, как внутри нарастает глухая, тёмная паника. Потом повернулся и пошёл к себе. Он вернулся в квартиру, надел куртку, бросил тёте Наруми что-то невнятное про встречу с друзьями. Вышел во двор, пошёл на баскетбольную площадку. Киба уже был там, гонял мяч. Шикамару сидел на лавочке с книгой. Нору и Кенджи перебрасывали пас. — О, явился! — крикнул Киба. — Давно тебя не было. Играешь? — Да, — сказал Ирука, хотя играть не хотелось. Он бегал, бросал мяч, пасовал, ловил. Но мысли были далеко. Там, у запертой двери квартиры Какаши. Каждый час, выдерживая паузу, Ирука уходил с площадки под предлогом «попить воды» или «отойти на минуту». Он шёл к дому, поднимался на свой этаж, подходил к двери. Заперто. Пусто. Тишина. Он возвращался, молча брал мяч, продолжал играть. Киба заметил, что что-то не так. — Ты какой-то дёрганый сегодня, — сказал он, когда они остались вдвоём. — Что случилось? — Всё нормально, — ответил Ирука. Врать он не умел. Киба это видел, но не стал давить. А к вечеру, когда солнце начало садиться за крыши домов и тени стали длинными, Ирука понял. Он понял, как сильно успел привязаться к Какаши за эти дни. Как привык к его голосу. К его взгляду. К тому, что по ночам на крыше есть кто-то, с кем можно молчать и чувствовать себя не одиноким. И теперь от одной мысли, что он больше никогда его не увидит, становилось страшно. Так страшно, что в груди всё сжималось в тугой, болезненный ком. «Пожалуйста, — прошептал он про себя, глядя на запертую дверь в который раз. — Пожалуйста, вернись. Вернись, и я... я что угодно сделаю. Только вернись». Он прижался лбом к холодной двери, закрыл глаза. Тишина. Только его собственное дыхание и далёкий шум города, который не затихал никогда. Ирука не знал, где Какаши. Не знал, вернётся ли он. Не знал, что будет делать, если тот не вернётся. Он знал только одно. Он больше не мог быть один. И это знание пугало его больше, чем все репортажи о «Гончей», чем полиция и страшные подозрения. Потому что он влюбился. По-настоящему. Впервые в жизни. В человека с пепельными волосами, серыми глазами и шрамом через левый глаз. В человека, которого вся страна теперь считала чудовищем. И от этого некуда было деться. ************************* Было уже около десяти часов вечера. Августовское небо за окнами подъезда давно потемнело, усеявшись бледными, едва заметными звёздами. Ветер стих, и в воздухе повисла та особенная тишина, которая бывает только поздним вечером, когда город затихает перед ночью. Ирука сидел на подоконнике в коридоре — том самом, между своей квартирой и квартирой Какаши. Он пришёл сюда уже в который раз за день, и уже в который раз дверь была заперта, а за ней тишина. Он потерял счёт, сколько раз поднимался сюда. После завтрака. Перед обедом. После обеда. Вечером, когда солнце начало садиться. А теперь почти ночь и Какаши всё ещё нет. Ирука уже сто раз успел мысленно попрощаться с ним. В голове проносились самые страшные сценарии: полиция нашла его, или он уехал навсегда, не попрощавшись, потому что так было безопаснее для них обоих. Ирука прокручивал эти мысли снова и снова, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. «Вернись, — шептал он про себя в который раз. — Пожалуйста, вернись». Он сидел на холодном подоконнике, прислонившись спиной к стене, и смотрел на дверь квартиры Какаши. Надежда умирала последней, он знал это, и всё равно ждал. И когда он уже собрался идти домой, встал, потянулся, достал ключи от своей квартиры, на лестнице внизу послышались шаги. Ирука замер. Шаги были тихими, мягкими, почти бесшумными, такими, какие бывают у человека, привыкшего ступать осторожно, незаметно, будто на охоте. Но в этой бесшумности было что-то знакомое. Что-то, от чего сердце Ируки пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Это были шаги Какаши. Он узнал их. По той особенной плавности, по лёгкой поступи, по ритму, в котором было что-то кошачье, грациозное, почти хищное. Ирука сжал ключи в руке так, что металл впился в ладонь. Шаги приближались, сначала пролёт за пролётом. Потом площадка этажом ниже. Потом поворот, и вот уже фигура появилась в проёме лестницы. Какаши. Ирука шумно выдохнул с облегчением, которое невозможно было скрыть. В груди разлилось тепло такое сильное, что на секунду закружилась голова. — Привет, — сказал Какаши, поднимаясь на этаж. Его голос звучал ровно, буднично, будто он вовсе никуда не уходил на целый день и совсем не пропадал на десяток часов, заставляя Ируку сходить с ума от беспокойства. — Привет, — ответил Ирука, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Но спокойствия не было. Потому что только сейчас, когда Какаши подошёл ближе, Ирука смог его разглядеть, и от увиденного у него пересохло во рту. Какаши выглядел... иначе. Совсем иначе. Он был одет в чёрные брюки карго зауженные к низу, сидящие идеально, подчёркивающие длину ног и узкие бёдра. Чёрная футболка облегала его торс не слишком плотно, но достаточно, чтобы угадывались широкие плечи и сухая, жилистая мускулатура. Поверх футболки была накинута лёгкая куртка бомбер, тоже чёрная, с серебристыми молниями, которая сидела на нём так, будто была сшита специально по его меркам. На ногах были какие-то дорогие кроссовки, тёмно-серые, с белыми шнурками, безупречно чистые. Какаши не был похож на того израненного парня, которого Ирука подобрал грязного на улице несколько дней назад. Не был похож на человека, который лежал на полу в старой футболке и домашних штанах, с бинтами на плече. Он выглядел стильно. Дорого. Немного опасно. Дерзко. И слишком, слишком горячо. От этих различий в голове был такой диссонанс. Он смотрел на Какаши, на то, как чёрная футболка облегает его грудь, как куртка-бомбер сидит на плечах, как брюки карго подчёркивают длинные ноги. Он смотрел на его лицо, на пепельные непослушные волосы, на шрам через левый глаз, на красивую родинку на подбородке, которая сейчас смотрелась так же дерзко как и весь образ в целом. На серые глаза, которые смотрели на него с лёгким любопытством. И чувствовал, как кровь приливает к щекам. — Что? — спросил Какаши, заметив его взгляд. В его голосе послышалась едва уловимая усмешка. — Не узнаёшь? — Всё нормально, — выдавил Ирука, отводя глаза. — Просто... ты выглядишь... Он не закончил. Какаши подошёл ближе, совсем близко, так что Ирука чувствовал запах его парфюма. Что-то свежее, с древесными нотками, совершенно непохожее на запах мыла, которым пахло от него раньше. — Ты чего здесь сидишь? — спросил Какаши, кивнув на подоконник. — Пол дня караулишь? — Ничего я не караулю, — огрызнулся Ирука, чувствуя, как горят уши. — Просто... гулял. Мимо проходил. — Уже раз двадцать за день «мимо проходил», — заметил Какаши. В его голосе послышалась не злая усмешка. — Соседка на улице встретилась, уже начала спрашивать, не потерял ли я ключи. Сказала весь день кто-то ходит топчется под дверью. Ирука покраснел ещё сильнее. — Ты скучал по мне, что ли? — спросил Какаши в шутку с той же лёгкой усмешкой в голосе. — С чего ты взял? — огрызнулся Ирука. — Просто у меня день был свободный. Вот и... шатался без дела. Какаши мягко усмехнулся, почти по-дружески. Ему казалось забавным и милым, что этот подросток так к нему проникся. — Конечно, — сказал Какаши. — Шатался без дела. У двери моей квартиры. Каждый час. Весь день. Ирука захотел провалиться сквозь землю. Но любопытство пересилило смущение. — А ты куда уходил? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. Какаши пожал плечами. — Давно никуда не выбирался, — ответил он. — Ездил по делам. И заодно купил продукты к ужину. Только сейчас Ирука заметил пакет, который Какаши держал в левой здоровой руке, добротный такой, из плотной бумаги, с логотипом дорогого супермаркета. Не чета тем дешёвым пакетам из углового магазинчика, куда обычно забегала тётя Наруми. Наверное, Какаши закупился где-то в другом районе. — Хочешь составить мне компанию за ужином? — спросил Какаши. Ирука хотел ответить «да» сразу, не думая. Но заставил себя сделать паузу, будто размышлял. — Ладно, — сказал он. — Уговорил. Он улыбнулся и понял, что улыбается впервые за этот долгий, тяжёлый день. Они прошли в квартиру Какаши. Внутри всё было таким же, как обычно скромно, по-спартански, но кое-где до сих пор был легкий бардак. Ничего лишнего. Диван, столик, комод, кухня в углу. Те же шторы на окнах, тот же тусклый свет лампы. Ирука понемногу стал успокаиваться. Он смотрел, как Какаши снимает куртку, вешает её на спинку стула, как начинает доставать продукты из пакета и думал о том, что напрочь забыл что Какаши всё-таки взрослый, у него есть свои дела, своя жизнь, и он вовсе не обязан проводить время только с Ирукой. Мысль была горькой, но в ней была и своя правда. — Поможешь? — спросил Какаши, доставая свёрток с мясом. — Да, конечно, — ответил Ирука, подходя ближе. Он заметил, что продукты были не дешёвые, тут были и свежие овощи, и какие-то специи в баночках с иностранными этикетками, и сыр, который стоил, наверное, как недельный бюджет тёти Наруми. И мясо такое красивое, мраморное, явно не из обычного супермаркета. — Стейки любишь? — спросил Какаши, разворачивая мясо. — Очень, — ответил Ирука. — Но мы дома редко их готовим — дорого. — Тогда сегодня будет праздник, — он тепло улыбнувшись. Ирука помогал раскладывать продукты на столе и вдруг заметил. Пакет апельсинового сока. Тот самый, который он любил, в такой же ярко-оранжевой упаковке, какую каждые выходные для него покупала тётя Наруми. — О, — сказал Ирука, беря пакет в руки. — Апельсиновый. — Я запомнил, — спокойно ответил Какаши, не поднимая глаз от мяса. — Ты рассказывал. В ту ночь. Ирука замер. В ту ночь. Когда Какаши лежал на полу раненый, почти без сознания, истекающий кровью. Когда Ирука сидел рядом, сжимая его руку, и рассказывал о тёте Наруми, о её работе в прачечной, об апельсиновом соке, который она покупала ему по выходным. Какаши запомнил. В бреду, в боли, на грани между жизнью и смертью, но он запомнил. В душе у Ируки потеплело. Так сильно, что на секунду защипало в глазах. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не за что, — ответил Какаши. Он поставил разделочную доску на стол, достал нож и тут же поморщился, потрогав правое плечо. — Всё ещё болит? — спросил Ирука. — Немного, — признался Какаши. — Но уже лучше. Спасибо твоим бинтам. Он отложил нож и направился в ванную комнату. — Пойду руки вымою. Ирука кивнул и обомлел. Потому что Какаши, не стесняясь, снял футболку прямо на ходу. Это было так буднично и по-простому, но Ирука проследил взглядом за этим движением. Чёрная ткань скользнула вверх, обнажая спину и широкие плечи с татуировкой на левой стороне, узкую талию, рельефные мышцы, которые перекатывались под бледной кожей при каждом движении. Под футболкой скрывалось по-прежнему красивое, тренированное упругое тело. Какаши заметил его взгляд , трудно было не заметить, потому что Ирука смотрел, не отрываясь, как заворожённый. Заметил и мягко улыбнулся, без насмешки. В общем-то, он уже привык что его внешность оказывает странное влияние на этого забавного подростка. — Мне будет жарко, пока я буду готовить, — объяснил он. — А футболку жалко, если пропотеет. — А, ну да, — выдавил тот, отворачиваясь. Он чувствовал, как горят уши, и ненавидел себя за это. Какаши зашёл в ванную, и Ирука услышал, как зашумела вода. Он выдохнул долго и шумно, прижимая ладони к горящим щекам. «Возьми себя в руки, — сказал он себе мысленно. — Он просто готовит ужин. Просто готовит. Без футболки. На кухне. Рядом с тобой». От этой мысли стало только хуже. Какаши готовил удивительно вкусно. Стейки шипели на сковороде, распространяя по квартире аромат, от которого у Ируки сводило желудок. Они накрыли на стол вдвоём, Ирука расставлял тарелки, раскладывал приборы, Какаши переворачивал мясо и помешивал какой-то соус. — У тебя хорошо получается, — заметил Ирука. — Пришлось научиться. Когда живёшь один, выбора особенного нет. — А ты всегда один? Какаши помолчал секунду. — Почти всегда, — сказал он.  Ирука не стал уточнять, что это значит. Ужин был слишком хорош, чтобы портить его тяжёлыми разговорами. Они ели, шутили, говорили на отвлечённые темы. Ирука узнал, что Какаши закончил школу экстерном, что у него есть странная привычка читать по ночам, а днём спать. — Ты как сова, — сказал Ирука. — Зато ты как жаворонок, — парировал Какаши. И всё это время он был таким нормальным, как будто и не было этой странной таинственной ауры окружавшей его все прошлые дни, он улыбался когда что-то рассказывал, как оказалось его лицо может быть и таким, беспечным, а не трагично сосредоточенным. Ирука не решался спросить о той первой ночи. О том, откуда взялась рана. О репортаже о «Гончей». Он боялся услышать ответ. Боялся, что Какаши скажет что-то, что разрушит этот тёплый уютный вечер, почти домашний. Поэтому они говорили о книгах. И оказалось, что Какаши очень начитанный. Он читал и классику, и современную прозу, и фантастику, и детективы. Всё, что читал Ирука, читал и Какаши и даже больше. — Ты читал «Над пропастью во ржи»? — спросил Ирука. — В средней школе, — кивнул собеседник. — Думал тогда, что Холден — это просто избалованный подросток. А перечитал в двадцать — понял, что это книга о том, как страшно быть одиноким. — А ты боишься одиночества? — вдруг задал вопрос Ирука. Какаши посмотрел на него долго. Потом налил ещё сока в его стакан. — Раньше нет, — сказал он. — Сейчас... возможно. У них оказалось больше общего, чем казалось изначально. Те же книги, похожие вкусы в музыке, общая нелюбовь к людным местам и одинаковое отношение к предательству — не прощать. Ирука чувствовал, как между ними снова протягивается та тонкая нить, но теперь она стала толще, крепче, ощутимее. Не только ночь на крыше, не только тайны и боль. А что-то простое как этот разговор за ужином, общие темы, и даже апельсиновый сок. Потом разговор сам собой зашёл о телевидении. Ирука рассказывал, какие передачи ему нравятся, в основном про животных, про путешествия, иногда комедийные шоу. — А ты? — спросил он. — Что смотришь? — Не люблю телевизор, — ответил Какаши. — Чтение мне нравится больше. Тишина. Возможность самому придумывать картинку. — Я тоже иногда так думаю, — признался Ирука. — Особенно последнее время. После... того, что показывают в новостях. Он осёкся. Потому что понял, что сказал лишнее. Какаши смотрел на него спокойно, без напряжения, но внимательно. — В новостях? — переспросил он. Ирука чувствовал, как внутри всё сжимается. «Молчи, молчи, не говори ничего», — твердил внутренний голос. Но слова уже вырвались. — Да там... всякое, — сказал Ирука, стараясь говорить небрежно. — Вот, например, о том сенаторе, которого убили. Сарутоби. Ужас что творится. И этого человека в маске ищут, Гончей прозвали... Он замолчал. Сердце колотилось где-то в горле. «Зачем я это сказал? Зачем? Я же решил, что не буду...» Какаши жевал стейк, казалось, совершенно спокойно. Потом положил вилку, вытер губы салфеткой. — У сенатора Сарутоби могло быть много врагов, — сказал он ровно. — Он вёл сложные дела, задевал интересы влиятельных людей. Не исключено, что с ним могли расправиться, подослав какого-то убийцу. А человек в маске — возможно, просто исполнитель. Или вообще случайный свидетель, которого теперь пытаются подставить. Ирука смотрел на него. Какаши говорил спокойно, без тени волнения или напряжения. Обсуждал это так, будто речь шла о погоде или новостях из другой страны. Будто это его совершенно не касалось. — Ты так думаешь? — спросил Ирука. — Я так знаю, — ответил Какаши. — Скорее всего, Гончая — это просто козёл отпущения. Его ищут, чтобы отвлечь внимание от настоящих заказчиков. Он взял стакан и отпил глоток. — Не всё, что показывают по телевизору правда. Особенно в таких делах. Ирука слушал и чувствовал, как напряжение медленно отпускает. Он смотрел на Какаши, на его спокойное лицо, на его ровный голос, на то, как он совершенно хладнокровно рассуждает об этом убийстве. И верил, по-настоящему, глубоко, всем своим нутром что это не про него. Гончая — не Какаши. Какаши не убийца. Ирука выдохнул так глубоко, как не дышал весь этот долгий день. — Ты прав, — сказал он. — Наверное, я слишком много думаю об этом. — Выключи телевизор, — посоветовал Какаши. — Жизнь станет легче. — А ты выключил? — спросил Ирука. — У меня его нет, — ответил тот и засмеялся. Ирука рассмеялся тоже, и впервые за весь вечер по-настоящему, не сдерживаясь. И тут же почувствовал, что с его плеч свалилась огромная, тяжёлая гора. Он убедил себя окончательно и бесповоротно. Это всё было не о Какаши. Разве мало в огромном городе других мужчин с сомнительными поступками? Мало ли кто мог быть в том доме в ночь убийства? Какаши — это Какаши. Тот, кому он перевязывал раны. Тот, кто сидел с ним на крыше и смотрел на звёзды. Тот, кто купил апельсиновый сок, потому что запомнил случайную деталь из разговора много дней назад. Он не мог быть чудовищем. ************************* Ужин подошёл к концу. Стейки были съедены, апельсиновый сок выпит, тарелки опустели. Ирука помог вымыть посуду, стоял у раковины, вытирал тарелки полотенцем, и слушал как Какаши рядом складывает оставшиеся продукты в холодильник. — Ты хорошо готовишь, — сказал Ирука. — А ты хорошо моешь посуду, — ответил Какаши честно.— Нам нужно чаще собираться. Ирука улыбнулся. — Было бы неплохо. Он повесил полотенце на крючок, повернулся к Какаши. Тот стоял в шаге от него без футболки, в одних брюках, босой. И выглядел так... так, что у Ируки сбилось дыхание. — Спасибо за вечер, — сказал Ирука. — Спасибо, что составил компанию. Они смотрели друг на друга. Тишина. Слышно было, как за окном шелестит ветер в листве, как где-то далеко лает собака, как в ванной стекает вода по канализационной трубе. — Ладно, — сказал Ирука, отводя глаза. — Я пойду. Завтра ещё увидимся. Какаши покачал головой. — Завтра меня не будет дома, — сказал он. — Я вернусь через три дня. Ирука замер на секунду. Сердце кольнуло коротко, но остро. Три дня. Это было больше, чем он ожидал. Но он кивнул, принимая его слова. В конце концов, Какаши — взрослый. У него свои дела, своя жизнь, в которую Ирука впущен лишь отчасти. И если он сказал, что вернётся, то это значит, что так оно и будет. Ирука не мог требовать большего. Не имел права. — Понял, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тогда через три дня. Какаши смотрел на него внимательно, чуть дольше, чем обычно. — Через три дня, — повторил он. — Спокойной ночи, Ирука. Ирука вышел в коридор, закрыл за собой дверь. Прислонился к стене спиной и закрыл глаза. Три дня. Он подождёт. Он умеет ждать. Он был не просто спокоен. Он был уверен. Потому что Какаши сказал «вернусь» и этого было достаточно. Ирука был полностью счастливый. Это счастье обволакивало всё тело приятным теплом от которого было легко на душе. Он дошёл до своей квартиры, открыл дверь, вошёл внутрь. Тётя Наруми уже давно спала. Ирука на цыпочках прошёл в свою комнату и сел на кровать. Он сидел в темноте и улыбался. Какаши был дома. Какаши приготовил ему ужин. Какаши купил апельсиновый сок, потому что запомнил. Какаши был красивый, умный, внимательный, заботливый. Он уйдёт на три дня. Но он вернётся. Он так сказал. Ирука лёг, укрылся одеялом и понял, что быстро засыпает, без лишних мыслей, как не спал уже много дней. В голове крутилось воспоминание о Какаши без футболки, о его рельефном теле, о том, как он спокойно обсуждал убийство сенатора. Он чувствовал, что это уже не важно. Важно только то, что Какаши вернётся. Что он рядом. Что они увидятся снова. Что, может быть, когда-нибудь Ирука скажет ему то, что сейчас прятал глубоко в сердце. Но не сегодня. Сегодня он был просто невероятно счастлив.