Игра на выживание

Какаши было шесть лет, когда одна ночь изменила его жизнь навсегда. Он проснулся от того, что громко хлопнула входная дверь. Сначала он не понял, что это было. Сон ещё держал его в своих цепких объятиях, сознание плыло, он моргал в темноте, пытаясь понять, что его разбудило. Входная дверь? Но зачем кому-то открывать дверь в такое время? Он прислушался, ничего, полная тишина.  Странно. Такой шум не мог не разбудить кого-то ещё маму или папу. Но было тихо. Слишком тихо. Будто квартира вымерла. Какаши полежал ещё немного, глядя в потолок. Глаза привыкли к темноте, в комнате было почти ничего не видно только силуэты мебели, да слабый свет от уличного фонаря, пробивающийся сквозь щель в шторах. Любопытство пересилило страх. Он откинул одеяло, спустил ноги с кровати. Пол был холодным, босые ступни коснулись деревянного паркета, и по телу пробежали мурашки. Он вышел из комнаты, потирая ладонью сонные глаза. Коридор был тёмным, но в конце горел свет. Торшер в гостиной. Мама всегда говорила, что он жжёт слишком много электричества, но папа иногда забывал его выключать. Какаши пошёл на этот свет. Сначала он не понял, что видит. Просто замер на пороге, глядя на комнату, в которой всё было перевёрнуто. Стол сдвинут, стулья опрокинуты, ваза разбита, осколки стекла блестели в свете торшера. Книги с полок валялись на полу. Диван съехал в сторону. Не может быть, чтобы родители могли оставить всё в таком беспорядке. Мама всегда убирала перед сном, а папа никогда не оставлял вещи на полу. Какаши сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его ступня наступила во что-то тёплое. Мягкое. Он опустил глаза. Большая тёмная лужа растекалась по паркету, подбираясь к середине гостиной. Он наступил в неё. Жидкость была тёплой, липкой, она облепила его ступни, оставляя на коже чёрные разводы. В комнате пахло чем-то тяжёлым. Металлическим. Этот запах нагнетал неприятное чувство беспричинной паники, которое поднималось откуда-то из груди, сжимало горло и мешало дышать. Какаши поднял глаза. Проследил взглядом, откуда текла лужа.  Они лежали рядом. Мама и папа. Мама на спине, её глаза были открыты и смотрели в потолок, а светлые волосы разметались по полу, в них запутались осколки стекла. Папа лежал на боку, лицом к ней, рука вытянута вперёд, будто он пытался её коснуться. Они не двигались. Какаши стоял и смотрел на них. Внутренне он понимал, что даже если их позвать то они не ответят. Откуда он это понял, он и сам не знал. Просто стоял так, в оцепенении, не в силах шевельнуться. Даже закричать не мог. В горле стоял такой ком, что невозможно было выдать ни звука. Будто кто-то нажал на кнопку и отключил ему голос, как в игрушке, у которой села батарейка. Он смотрел на родителей. На их неподвижные тела. На тёмную лужу, которая растекалась по полу и касалась его босых ног. Так прошло, наверное, пять минут. Или десять. Он не знал. Время остановилось. Снаружи послышались звуки приближающихся сирен. Сначала далёкие, потом всё ближе, громче, пронзительнее. Кто-то кричал в коридоре, хлопали двери, раздавались чужие, тяжёлые шаги. В квартиру ворвались люди в форме. Они что-то кричали друг другу, но Какаши не слышал их. Он видел только родителей. Кто-то подбежал к нему. Это была женщина в полицейской форме. Она опустилась на корточки, прижала его к себе, и закрыла ему глаза ладонью, чтобы маленький ребёнок не смотрел на своих мёртвых родителей. Она плакала. Её плечи дрожали, голос срывался, когда она пыталась его успокоить. Но Какаши не плакал. Не хныкал, как другие маленькие дети. Он просто оцепенел. Женщина взяла его на руки и с маленьких босых ног на паркет закапали капли крови. Он не знал, кто это сделал. Не знал, почему. Он знал только одно: его мама и папа больше не встанут. И что мир, в котором он жил, только что рухнул. Он не плакал. Он просто молчал. И смотрел в пустоту. После произошедшего его куда-то забрали в машине с мигалкой. Он сидел на заднем сиденье, сжавшись в комок, босые ноги были грязными и липкими от крови. Рядом с ним сидела та самая женщина-полицейский. Она что-то тихо говорила, успокаивающе, но слова доходили до него, как сквозь вату. — Теперь о тебе позаботятся, — говорила она, поглаживая его по голове. — Ты будешь проводить много времени с другими детьми. Нужно будет прилежно учиться. Светлое будущее ждёт тебя, Какаши. Ты такой послушный и красивый мальчик... Какаши не улавливал смысла её слов. И даже не старался. Перед глазами стояла та самая картина: мама и папа на полу, тёмная лужа, запах металла, который въелся в ноздри. Ком в горле, который не давал произнести ни слова, так и остался там и был твёрдый, колючий, невыносимый. Машина остановилась. Женщина вышла, вытащила его из машины, она держала его на руках, а он смотрел на высокое, серое здание с решётками на окнах. Потом она ушла, и вокруг него остались другие люди. Мужчины и женщины в белых халатах. Они осмотрели его, проверили глаза, уши, заглянули в рот, измерили рост и вес. Что-то писали в своих бумагах, переглядывались, кивали. Какаши не сопротивлялся. Он просто стоял и смотрел в одну точку. Потом его отвели в большую комнату, где стояло много кроватей. На них лежали дети, кто-то спал, кто-то сидел и смотрел в стену, кто-то плакал. Ему показали свободную кровать, и он лёг, повернувшись лицом к стене. В этом месте он пробыл месяц. Может, больше. Дни сливались в одно серое пятно, без начала и конца с гнетущим чувством безнадёги. Дети вокруг были разного возраста. Те, кто был помладше, часто плакали по ночам, звали маму и папу. Те, кто были старше, били младших, чтобы заткнулись, или просто не делали ничего. Какаши не шёл на контакт ни с теми, ни с другими. Он просто молчал. Когда кто-то из старших подходил к нему, он смотрел на них пустым взглядом, и они отходили. Не трогали. Когда приходили люди в белых халатах, он не чувствовал от них ни заботы, ни тепла. Эти взрослые просто выполняли свою работу. Наверное, следили, чтобы никто никого не прибил, чтобы дети были сыты и одеты. Но в их глазах не было ни жалости, ни сочувствия, только усталость. Какаши не шёл на контакт и с ними. Просто молчал. Однажды, когда пришла женщина, приносившая чистое бельё, она посмотрела на него с брезгливостью. Он сидел на кровати, сжав колени, глядя в стену. Она тряхнула головой, цокнула языком и сказала: — Ну точно волчонок. Глазищи какие злые. И молчит, будто что-то задумал. Но Какаши не злился. Он просто не мог сказать об этом. Да и был ли в этом смысл? Он почти привык к этому месту. К запаху хлорки и казённой еды. К шуму, который иногда стихал, а иногда становился невыносимым. К серым стенам, серым одеялам, серым лицам. Но в один день приехали другие взрослые. Они были одеты как священники, в чёрные сутаны, с белыми воротничками. Они приехали на машине с крестом на капоте, с важными лицами и толстыми папками. В этих папках были какие-то списки, так сказали взрослые. Списки детей, которые поедут с ними в приют Святой Магдалины. Всех построили в длинную шеренгу. Какаши стоял в середине, смотрел в пол. Начали называть фамилии и дети по очереди выходили, подходили к священникам, и их забирали. Несколько мальчиков, несколько девочек. Все маленькие. Все возраста Какаши. — Хатаке. Какаши услышал свою фамилию сквозь шум в голове. Слово долетело до него, коснулось сознания, но он не сделал ни шагу. — Хатаке, — повторил мужчина в сутане, громче, настойчивее. Какаши не двигался. Ноги не хотели подчиняться. — Хатаке! — повторил он в третий раз. Голос стал раздражённым, почти злым. И тут та самая женщина, которая называла его волчонком, выволокла его из шеренги. Она больно схватила Какаши за руку, до синяков, и поставила перед священником. — Да вот он, — сказала она с фальшивой улыбкой. — Наверное, решил позлить вас, святой отец. Очень несносный ребёнок. От такой наглости в обращении с собой хотелось заорать. Какаши открыл рот, но и тут не мог выдавить ни звука. Ком в горле стал ещё больше. Священник посмотрел на него с любопытством, наклонился, заглянул в глаза: — Ты теперь в милости Божьей, — сказал он. Какаши смотрел на него и не верил ни одному слову. Позже он поймёт, что милости Божьей не существует. ******************* Приют Святой Магдалины оказался ещё более серым местом, чем распределительный центр. Само здание было холодным. Оно примыкало к старому собору, и стены его были выложены из того же тёмного камня, который, казалось, впитывал всё тепло и свет, оставляя внутри только сырость и мрак. Даже летом здесь было зябко. По коридорам гуляли сквозняки, а по ночам завывал ветер, пробиваясь сквозь щели в оконных рамах. Детей здесь было много. И всех без исключения заставляли читать молитвы по несколько часов в день. Они стояли на коленях в холодном зале, глядя на распятие, и бормотали слова, смысла которых не понимали. Воспитатели ходили между рядами, поправляли осанку, били по рукам, если кто-то отвлекался. Какаши не мог вымолвить ни слова. Когда наступала его очередь читать, он открывал рот, но из горла не вырывалось ни звука. Только хрип, только пустота. Тогда его выводили в центр класса, ставили к доске, заставляли смотреть на распятие и били указкой по заднице. Он не плакал. Но в его глазах поселилась ненависть. Глубокая, тихая, как чёрная вода в колодце. Потом его запирали в тёмной кладовке, как и других провинившихся. Такое наказание было страшным среди детей. В кладовке было темно, холодно, пахло сыростью и чем-то гниющим. Дети боялись этого места, потому что там водились крысы. Но Какаши не боялся ни темноты ни крыс. Напротив, в этой кладовке он мог выдохнуть спокойно. Хотя бы здесь не было воспитателей с их злыми лицами и громкими голосами. Здесь он мог просто сидеть в углу, обхватив колени руками, и ни о чём не думать. Но не только взрослые, но и другие дети  здесь были жестокими. Они смеялись над тем, что Какаши молчит. А раз он молчит, значит, он не будет жаловаться и можно делать с ним всё, что угодно. Сначала это выглядело как невинные шалости. Кто-то толкал его в коридоре, кто-то прятал его вещи, кто-то дёргал за рукав, когда он проходил мимо. Какаши никак не реагировал. Он просто шёл дальше, уставившись в пол, но это только раззадоривало их. И чем дальше, тем было хуже. Они начали бить его, когда никто не видел. Щипать, толкать, ставить подножки. Однажды они вылили на него ведро холодной воды, когда он сидел в туалете. Какаши вышел весь мокрый, дрожащий, и пошёл в класс. Никто из взрослых будто бы не заметил и никто не спросил, что случилось. Пока наконец однажды Какаши не выдержал. Самый главный зачинщик травли, толстый мальчишка с кудрявыми волосами, снова толкнул его в коридоре. Какаши упал, больно ударился локтем и почувствовал, как по руке течёт кровь, а мальчишка громко и зло засмеялся. — Волчонок упал! — крикнул он. — Смотрите, волчонок лежит! Какаши встал. В его глазах потемнело, но не от боли, а от ярости, которая копилась в нём месяцами. Он размахнулся и со всей дури заехал тому мальчишке в нос. Кровь хлынула из носа зачинщика. Он заорал, схватился за лицо и заревел. Какаши стоял над ним, сжимая кулаки, и внутри не чувствовал ничего, только пустоту. Мальчишка же пожаловался воспитателю. Какаши опять побили, а потом посадили под замок, на этот раз надолго. Он сидел в кладовке, прижимая колени к груди, и смотрел в одну точку. Внутри него не было ни гнева, ни страха. Только всё та же пустота. И вот тогда-то в его жизни появился Обито. Какаши не знал, как он нашёл его. Кладовка была заперта, но Обито каким-то образом открыл дверь, то ли подобрал ключ, то ли просто сломал замок. Он сел рядом, не спрашивая разрешения, и сказал: — Я слышал, ты врезал этому кудрявому. Молодец. Какаши не ответил. Он смотрел в стену. — Он давно это заслужил, — продолжил Обито, будто не замечая его молчания. — Он всех достал. Ты ему хорошо врезал. Я бы на твоём месте добавил бы ещё пару раз. Но Какаши молчал. — Ты чего молчишь? — спросил Обито. — Я ж не воспитатель. Можешь говорить. Обито не издевался. Он не смеялся над ним. Он просто сидел рядом и молчал, или говорил о чём-то своём, не требуя ответа. Он рассказывал смешные выдуманные истории, про то, как он сбежит отсюда и станет великим воином, про то, как найдёт свою маму, про то, как он выучится на летчика и будет летать выше облаков. Какаши слушал его, не понимая, зачем этому мальчику вообще нужно с ним общаться.  Но потом Обито стал приходить снова и снова. Каждый день. Он находил Какаши в разных частях приюта: в кладовке, во дворе, в столовой, в углу класса. И каждый раз пытался вывести его на диалог. В один из таких дней Какаши сидел на скамейке, как всегда в углу, сжавшись в комок, смотря на старое дерево у стены. Он не знал, сколько прошло времени с тех пор, как его привезли сюда. Дни слились в одно серое пятно. — Привет! — раздался знакомый голос рядом. Какаши не поднял головы. Он привык, что к нему подходят только для того, чтобы ударить или посмеяться. Он ждал. — Эй, да это же я, Обито, — продолжил голос. — А ты так и не сказал как тебя зовут, ну сегодня-то скажешь? Тишина. — Эй, я с тобой разговариваю. Ты что, правда глухой? Но Какаши молчал. — Ну и ладно, — сказал Обито и сел рядом. — Я могу и так поговорить. Ты же не против? Хотя если ты и против, то всё равно не скажешь, потому что ты молчишь. Так что я буду говорить. И он опять заговорил, как всегда, с этой своей непосредственностью. О том, как здесь скучно, о том, что воспитатели  дураки, о том, что он хочет сбежать отсюда и найти свою маму. О том, что он видел вчера во сне, будто летает. О том, как ему нравится дождь. Какаши слушал, не отвечал, но слушал. А Обито не замолкал ни на минуту. Он говорил и говорил, пока у Какаши не заболела голова. И когда показалось, что он вот-вот лопнет от этого бесконечного потока слов, он не выдержал: — Меня Какаши зовут! — рявкнул он. — Отстань уже от меня! Обито, кажется, обалдев, замолчал всего на секунду. Потом его лицо расплылось в широченной улыбке. — Ого! — сказал он. — А я думал, ты немой. А ты просто вредный. Какаши открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл подходящих слов. — Какаши, — повторил Обито, пробуя имя на вкус. — Смешное имя. — Твоё тоже, — буркнул Какаши. Обито засмеялся так громко, что несколько детей обернулись. — Ладно, — сказал он. — Будем знакомы, Какаши. Я Обито. Ты теперь мой друг. Даже если не хочешь! Какаши хотел возразить. Но почему-то не стал. Это было так странно. Что ему надо? Какаши не понимал. А Обито был весёлым, громким, дерзким. Он точно так же получал от воспитателей, как и Какаши. Но в его случае он нарывался сам. Он не прятался, не молчал. Он бросал вызов. Однажды он бросил жабу в голову толстой злой воспитательнице. Жаба была мокрой и скользкой, она упала прямо на её седые волосы, и воспитательница завизжала, схватившись за голову. Обито захохотал во весь голос и бросился бежать, а она носилась за ним через весь двор, орала на него, размахивая руками. Обито удирал от неё и хохотал как безумный. Какаши смотрел на это со стороны. И вдруг, сам того не заметив, захохотал в голос. Громкий, искренний, смех без контроля вырвался наружу. Он не помнил, когда смеялся последний раз. Это было странное, почти забытое чувство. Воспитательница наконец поймала Обито. Схватила за шиворот и потащила к выходу. А потом увидела Какаши, он стоял и смеялся, глядя на эту картину. — Пресвятая Матерь Божья! И ты туда же! — заорала она, выдергивая его за компанию. Какаши не сопротивлялся. Он просто смотрел на Обито, и они оба продолжали смеяться, пока их тащили в кабинет для наказания. В тот день они получили поровну. Воспитательница отходила их обоих указкой по спинам, пока не выдохлась. Потом, тяжело дыша, она махнула рукой в сторону коридора. — В кладовку! Обоих! Посидите там, пока не научитесь вести себя прилично! Их заперли вместе. Дверь захлопнулась, и в лицо ударила сырая, холодная темнота, она обволакивала их как мокрое одеяло. Какаши слышал, как за дверью отдаляясь стихают шаги воспитательницы. Потом наступила тишина. Только где-то далеко капала вода, и слышно было, как по трубам бегают крысы. Какаши опустился на пол в углу, обхватил колени руками и по обыкновению уставился в одну точку. Он не боялся темноты. Он привык к ней. Она была единственным местом, где его никто не трогал. Обито не пошёл в угол. Он остался стоять посреди кладовки, ощупывая стены руками. Потом усмехнулся. — Да уж, она нас заперла, — сказал он. — Мы теперь вдвоём. Какаши молчал. — Эй, ты там живой? — спросил Обито, поворачиваясь в его сторону. — Живой, — ответил Какаши. — А почему ты всегда молчишь? — Не хочу говорить. — А я хочу, — сказал Обито и плюхнулся рядом. Не рядом с Какаши, а прямо напротив. — И что, будем сидеть и молчать? Так же скучно. — Можно спать, — ответил Какаши. — Я не хочу спать. Я хочу знать, почему ты всегда молчишь. Какаши поднял голову. В темноте он не видел лица Обито, только его смутный силуэт. — Тебе то какое дело? — спросил он. — Мне интересно, — ответил Обито. — Ты не такой, как все. Ты не плачешь, не жалуешься. Ты просто... молчишь. Как будто тебя здесь нет. — Меня здесь нет, — сказал Какаши отводя взгляд в сторону. Обито помолчал, потом сказал: — Это неправда. Ты здесь. Я тебя вижу. Какаши ничего не ответил. — Ты думаешь, если будешь молчать — тебя не тронут? — спросил Обито. — Я тоже так думал. Но они всё равно трогают. Лучше уж смеяться, чем молчать. Тогда они хотя бы думают, что тебе всё равно. — А мне и так всё равно, — отрешённо сказал Какаши. — Неправда, — повторил Обито. — Ты боишься. — Чего? — Что они сломают тебя. Что ты станешь таким же, как они. Какаши замолчал. Слова Обито застряли в груди, как заноза. — Я не боюсь, — упрямо сказал он. — Врёшь, — усмехнулся Обито. — Но это нормально. Я тоже боюсь. Просто я не показываю. — А я показываю? — Ты показываешь по-другому, — сказал Обито. — Ты молчишь, а это тоже страх. Какаши сжал колени сильнее. Он хотел возразить, но не мог. Потому что понимал — Обито был прав. — Мне страшно, — признался он вдруг. — Когда они бьют меня. Когда они смотрят на меня. Когда я остаюсь один. Я боюсь, что я... сломаюсь. Обито не ответил сразу. Он просто сидел напротив в темноте. Потом протянул руку и положил ладонь на колено Какаши. — Ты не сломаешься, — уверенно сказал он. — Я не дам. Какаши поднял голову. В темноте он не видел его лица, но чувствовал его тепло. — Как ты можешь это обещать? — спросил он. — Потому что я тоже боюсь, — ответил Обито. — Но если держаться вместе — бояться не так страшно. Какаши не знал, что ответить. Он просто сидел и чувствовал тепло ладони на своём колене. Впервые за долгое время ему не хотелось молчать. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил он тогда. Обито улыбнулся, Какаши почувствовал это по голосу: — Про что? — Про свою маму, — сказал Какаши. — Расскажи. Обито помолчал, потом начал говорить. Он рассказывал о маме, о том, как она пахла сиренью, как она пела ему на ночь, как она смеялась, когда он пытался танцевать. Какаши слушал. Слушал и чувствовал, как внутри него появляется что-то тёплое, слабое, хрупкое, но настоящее. Впервые за всё время, проведённое в приюте, он почувствовал себя не одиноким. Не просто забытым, не просто потерянным, а по-настоящему не одиноким. Теперь рядом был кто-то, кто говорил с ним не из жалости, не из обязанности, а просто потому что хотел. Потому что ему было не всё равно. Они говорили долго. Обито рассказывал, Какаши слушал. Иногда он задавал робкие, неуверенные вопросы, но Обито отвечал на них без раздражения и без насмешки. Они говорили о том, что будет, когда они вырастут. О том, что они скоро сбегут отсюда. О том, что найдут своё место в мире. Время шло. Голос Обито становился тише, слова медленнее. Какаши чувствовал, как усталость наваливается на него и веки тяжелеют, а тело начинает клониться вбок. Он не помнил, в какой момент они уснули. Помнил только, что проснулся утром от холода и от тепла. Они лежали, прижавшись друг к другу. Обито обнимал его, уткнувшись носом в плечо, и дышал ровно, спокойно. Какаши чувствовал его настоящее, живое, человеческое тепло. Он не отодвинулся. Не убрал руку. Он просто лежал и чувствовал его. Это было первое тепло, которое он ощутил от другого человека после смерти родителей. Он не знал, как это назвать. Дружба? Доверие? Спасение? Он просто знал, что не хочет, чтобы это заканчивалось. Он закрыл глаза и позволил себе ещё немного поспать в объятиях человека, который уже стал для него всем. ******************** Прошло ещё несколько недель после той ночи в кладовке. Какаши и Обито стали неразлучны. Они сидели рядом за едой, стояли рядом в шеренге, вместе прятались от воспитателей в дальних углах приюта. Какаши всё ещё мало говорил, но с Обито он перестал молчать. Иногда он даже улыбался, робко, неуверенно, но улыбался. Обито был его единственным другом. Единственным человеком, которому он доверял. И однажды Обито сказал: — Я хочу тебя кое с кем познакомить. — С кем? — удивлённо спросил Какаши. — Ты увидишь. Они вышли во двор после обеда. Солнце было бледным, осенним, оно почти не грело, и ветер гулял по пустынному двору, срывая с деревьев последние листья. Какаши стоял, засунув руки в карманы, и ждал. Обито куда-то убежал. Вернулся через несколько минут и не один. За ним, чуть позади, шла девочка. Маленькая, худая, с тёмными волосами, с аккуратной стрижкой. Она выглядела хрупкой, слишком хрупкой для этого места, где детей ломали каждый день. Но в её глазах не было страха. Они смотрели на Какаши с явным любопытством. — Это Рин, — сказал Обито, подводя её ближе. — Она живёт в крыле для девочек. Я с ней познакомился, когда прятался от воспитателей за кухней. Она тоже там пряталась. Рин робко улыбнулась, но от этой её улыбки на душе стало тепло. — Привет, — сказала она. — Ты Какаши, да? Какаши кивнул. Он не знал, что сказать. Девочки, они были для него чем-то далёким, почти нереальным. В их крыле девочек не было. Они жили отдельно, и дети могли свободно контактировать только во дворе, в столовой или на службе в церкви. — Я о тебе слышала, — продолжила Рин. — Обито много рассказывал. — Он вообще много говорит, — ответил Какаши. Рин засмеялась, тихо, но искренне. — Да, — сказала она. — Я заметила. Она шагнула ближе и села на скамейку рядом с ними. Ветер дунул сильнее, и она поёжилась, обхватив себя руками. — Холодно, — сказала она. — А ты, вот, между нами садись, — ответил Обито. Рин улыбнулась. — Я уже сижу. Какаши смотрел на неё. Она была не такой, как другие дети. Не плакала, не жаловалась, не боялась. Она просто была здесь, рядом, и это казалось правильным. Они сидели втроём, глядя на деревья. Рин рассказывала о том, как её привезли в приют. Она не помнила родителей. Она помнила только старый дом, тёплый, где пахло пирогами. И женщину с добрыми глазами, которая, наверное, была её мамой. — Я не знаю, где она, — сказала Рин. — Но я хочу найти её. — Мы найдём, — уверил её Обито. — Когда вырастем. Мы все найдём то, что ищем. Какаши слушал. Он не верил в обещания, но когда Обито говорил такие вещи, ему почему-то хотелось в них верить. И с того дня они стали дружить втроём. Они прятались в заброшенной кладовке за кухней, делились хлебом, который Рин умудрялась выкрадывать из столовой. Они сидели на скамейке во дворе, глядя на старое дерево, и говорили о том, что будет, когда они сбегут отсюда. О том, что они уедут далеко-далеко, туда, где солнце светит ярче, а люди добрее. О том, что они никогда не будут одинокими. Какаши не знал, что такое дружба. Но с ними он начинал это чувствовать. Однажды, когда они сидели в кладовке, Рин положила голову ему на плечо и закрыла глаза. — Я рада, что мы подружились, — сказала она. Какаши не ответил. Но он чувствовал, как внутри него становится теплее. Теперь, вдвоём с Обито, мальчики оберегали Рин. Это стало их негласной обязанностью: следить чтобы её не обижали старшие, чтобы она не замёрзла на прогулке, чтобы у неё всегда была еда. Рин не просила об этом. Но они делали это сами. Потому что она была их другом. И потому что она была хрупкой, не по-детски хрупкой, и им казалось, что её нужно защищать. С Рин тоже было весело. Она не боялась их дурацких игр, не плакала, когда Обито случайно толкал её в коридоре, не жаловалась, когда Какаши молчал слишком долго. Она просто была рядом. Как-то раз сидя в кладовке, Обито, как обычно, разглагольствовал о том, как они сбегут отсюда, как станут богатыми и знаменитыми, как купят большой дом с садом. Какаши слушал его, закатывая глаза. Рин сидела рядом, перебирала пуговицы, которые нашла где-то на полу. И вдруг Обито замолчал, долгим, задумчивым взглядом он всматривался в Рин, потом перевёл взгляд на Какаши. — Знаешь, — сказал он, — когда мы вырастем, я женюсь на Рин. Какаши посмотрел на него с недоумением. — На ком? — На Рин, — повторил Обито, будто это и так было очевидно. — Зачем? — Как зачем? — Обито нахмурился. — Чтобы она была моей женой. Какаши не поверил своим ушам. Он вообще не понимал, зачем надо жениться и как это устроено. Ему казалось, что это какая-то взрослая, непонятная вещь, которая не имеет к ним никакого отношения. — А потом? — спросил он. Обито задумался, но потом его лицо озарилось. — А потом мы поцелуемся, и у нас родится ребёнок! Какаши замер. — Поцелуетесь? То есть как, по-настоящему что-ли? — переспросил он в непонимании. — Ну да, — сказал Обито. — Так все делают. Я слышал, как старшие говорили. Сначала целуются, а потом дети появляются. Какаши уставился на него в полном шоке. Он не мог поверить, что дети появляются от поцелуев. Это звучало глупо и неправдоподобно. — Фу, — сказал он, брезгливо морщась. — Какая гадость. — Что гадость? — обиделся Обито. — Целоваться, — ответил Какаши. — Это же противно. — Это не противно! — возразил Обито. — Это... это романтично! — Слово «романтично» тоже противное, — тут же парировал Какаши. Обито открыл рот, чтобы спорить, но Рин вдруг искренне рассмеялась.  — Вы оба глупые, — сказала она. — Взрослые так не делают. Они же не просто целуются. Они... — она замолчала, не зная, как объяснить. — Что «они»? — спросил Обито, любопытно подаваясь вперёд. — Нужно не только целоваться, — сказала Рин с важным видом. Мальчики переглянулись. Они смотрели на неё с искренним удивлением. — А что надо ещё? — спросил Какаши. Рин замялась. Она посмотрела по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и понизила голос до шёпота. — Старшие девочки обсуждали это между собой, — сказала она. — Они говорили, что нужно, чтобы оба — и мужчина, и женщина — легли в кровать голыми. Какаши уставился на неё. Его лицо удивлённо вытянулось. — Да ладно?  Правда голыми?! — переспросил он, отказываясь верить своим ушам. — Голыми, — подтвердила Рин с серьёзным лицом. — Зачем? — спросил Обито, прищурившись. — А если они замёрзнут? — Это я не знаю, — призналась Рин. — Но они говорили, что так надо. Какаши представил эту картину и поморщился. — Это ещё более гадко, чем целоваться, — сказал он. — Я не хочу ни на ком жениться, если для этого нужно ложиться с кем-то голым. Обито задумался. Потом его лицо снова озарилось. — А если это будет Рин? — спросил он. Какаши посмотрел на него, потом на Рин, которая покраснела до кончиков ушей. — Фу, — сказал он снова. — Оба вы дураки. Обито фыркнул, а Рин засмеялась, закрывая лицо руками. — Хватит! — сказала она. — Вы меня смутили! — Это ты нас смутила, — ответил Обито. — Кто вообще говорит о таких вещах? — Ты начал! — возразила Рин. Они заспорили, кто начал первым. Какаши сидел и слушал их, чувствуя, как внутри становится тепло. Эти глупые, наивные разговоры были его единственным счастьем. Какаши ещё не знал, что эти разговоры потом станут для него одними из самых тёплых воспоминаний о детстве. ******************** Прошло четыре года. Какаши, Обито и Рин стали не разлей вода. Они были везде вместе, в столовой, во дворе, в заброшенной кладовке, которую теперь считали своей. Даже воспитатели привыкли видеть их втроём и перестали обращать внимание. Мальчиков больше никто не трогал из детей. Даже старшие предпочитали не связываться, Обито и Какаши заработали репутацию драчунов и балагуров. Они проказничали, иногда безобидно, а иногда и более серьёзно, за что отправлялись в кладовку уже больше чем на одну ночь. Воспитатели их терпеть не могли и секли от всей души за малейшую провинность. Рин иногда принимала участие в их проказах, но лишь на второстепенных ролях. Ей доверяли быть на стрёме или что-то подобное, чтобы ей не досталось. Девочек обычно не наказывали так, как мальчиков, но всё равно Какаши и Обито старались не вмешивать её, если хотели дурачиться по-крупному. Учёба Какаши давалась в принципе легко. Он быстро схватывал темы и многое просто запоминал, на что учителя и воспитатели ещё больше не понимали, как при таких способностях он умудряется вести себя как последний негодяй. Для Обито всё обстояло иначе. Ему было трудно воспринимать информацию, он не понимал, как то или иное нужно применять в решении задач. Какаши всегда давал ему списывать, чтобы тот не пропадал потом в классе из раза в раз, пытаясь написать контрольную. Так у них появлялось больше времени проводить вместе. Какаши любил читать. Папа научил его читать ещё в четыре года, и иногда он брал из библиотеки книги. Обито читать не любил, ему казалось это скучным занятием, но он никогда не мешал Какаши и просил рассказывать ему истории, которые тот прочитал. Но Обито обожал комиксы. В приюте их практически невозможно было достать, только у детей, которых иногда навещали родственники. В один из таких дней Обито раздобыл где-то комикс про супергероев и на уроке истории религии читал его, прикрывшись учебником. Он был в таком нетерпении что не мог дождаться окончания учебного дня, чтобы тайком почитать его в их укромном месте. Урок вёл толстый священник в сутане. Он расхаживал между рядов и поднимал учащихся для ответа на свои вопросы. Тема была о чудесах Христовых. Дети вставали, отвечали на вопросы и затем смиренно садились на место. — Обито, — назвал он вдруг. Обито так зачитался, что не услышал, как его назвали. Какаши толкнул его локтем в бок, но было поздно. Священник подошёл к нему, и от неожиданности комикс упал на пол. Обито поднял его, но священник отобрал и брезгливо начал рассматривать это чтиво. — Какие чудеса Христовы ты знаешь? — спросил он, глядя на Обито суровым взглядом. И, не дожидаясь ответа, демонстративно порвал комикс на несколько частей и бросил на пол. Обито сначала молчал, уставившись глазами в пол. — Судя по тому, что я живу в этом месте, я никаких не знаю, сэр, — вдруг сказал он улыбаясь, и с вызовом зыркнул на священника. Весь класс засмеялся. Священник стал пунцовым от злости. — Ах ты! — заорал он. — Как тебе не стыдно! Тебе и всем остальным сволочам, которым повезло, что они здесь! Дети греха! Отродья проклятья! Христос отдал всё, что имел, и у него ничего не было, как и у тебя! Неблагодарная дворняга! Он резко дёрнул Обито за плечо. — Ты что, язык проглотил?! Ну?! Какаши не выдержал. Он подлетел, вступаясь за друга, и начал колотить священника в спину изо всех своих сил. Кулаки были маленькими, слабыми, но он бил с такой яростью, что священник пошатнулся. — Шакалята! — заорал он и отбросил Какаши в сторону. Он вытащил обоих за шкирку, как котят, и поставил на колени перед святым распятием. Потом хорошенько отходил их указкой по спинам. Удары были сильными, тяжёлыми — раз, два, три, четыре, пять. Какаши считал их, но не издал ни звука. Обито тоже молчал, только сжал зубы так, что побелели костяшки на руках. Другие дети смотрели на это. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то смотрел с ужасом. Кто-то — с ненавистью к священнику. Но никто не сказал ни слова. Отдышавшись, священник бросил указку на пол. — Все девочки сегодня будут заперты в своём крыле! — объявил он. — А мальчики не получат еду, пока вы оба не покаетесь перед Господом! Это был приговор всем. Какаши стоял на коленях, глядя в пол. Рядом Обито и оба молчали. Оба знали, что не покаются. Даже если это будет стоить им еды, свободы, или ещё одной ночи в кладовке. Они не покаются. А вечером, как и было обещано, после ужина девочек увели в их крыло. Мальчики пришли в столовую следом, уже голодные, озлобленные и готовые к бунту. Но буфет был закрыт на замок. Какаши знал — это ненадолго. Обито умел отпирать замки. Где он научился этому, тот не рассказывал, но Какаши помнил, как Обито впервые  пришёл к нему тогда, когда его заперли после того, как он навалял толстому мальчишке за издевательства. Оказалось, тогда Обито просто вытащил из кармана какой-то кусок проволоки и через пару секунд замок щёлкнул. И теперь ему не составило большого труда соорудить отмычку из девчачьей заколки, которую он нашёл на полу в коридоре и припрятал на всякий случай. Остальные мальчики сидели за столами и стучали ложками по тарелкам, протестуя против наказания. Шум стоял такой, что, казалось, стены дрожали. Но стоило Обито подойти к буфету, вставить отмычку в замок и повернуть как раздался громкий щелчок. — Получилось! — крикнул кто-то. — Ура! Мальчики ломанулись к буфету, расталкивая друг друга, хватая хлеб, сыр, всё что попадалось под руку. Кто-то смеялся, кто-то радостно свистел. И на мгновение приют Святой Магдалины стал похож на обычное место, где дети могут быть детьми. Обито отошёл в сторону, пропуская остальных. Он улыбнулся Какаши своей широкой улыбкой и смущённо почесал затылок. — Ну что? — спросил он. — Неплохо, да? Какаши смотрел на него. На его растрёпанные волосы, на улыбку, которая освещала всё вокруг, на глаза, в которых горел тот самый огонь, который ему так нравился. «Он настоящий супергерой, — подумал Какаши. — Не то что те, из комиксов. Он — настоящий». Но не сказал этого вслух. Просто кивнул и улыбнулся в ответ. Когда шум в столовой стих и воспитатели наконец разобрались, кто устроил этот бунт, виноватых нашли быстро. Обито и Какаши не прятались. Они сидели за столом и ели хлеб, который успели взять, и не пытались отрицать свою вину. — Ради Христа! — негодующе заорала воспитательница. — Опять вы двое! Вечно от вас одни проблемы! Их, ожидаемо, снова заперли в кладовке. Темнота была привычной, как и холод. Какаши сел в углу, обхватив колени руками. Обито опустился рядом. Они прижались друг к другу, чтобы согреться, и молчали. Сначала было тихо, но потом Обито всхлипнул. Какаши замер. Сначала он не поверил своим ушам, ведь его друг никогда не плакал. Даже когда их били, даже когда запирали на сутки без еды, даже когда Рин плакала от обиды на воспитателей Обито держался. Он всегда был сильным, громким, неуязвимым. Но сейчас он плакал. — Обито? — позвал Какаши. — Я не отродье, — сказал Обито сквозь слёзы. — Я не ребёнок греха. Моя мама хорошая женщина. Она не... она не такая. И я не дворняга. Какаши не знал, что сказать. Он просто сидел рядом и слушал, как Обито тихо, сдавленно плачет, как будто боялся, что кто-то услышит. — Он не должен был говорить это, — продолжал Обито вспоминая слова того священника. — Но он... он сказал, что мы все грешники. Что мы никому не нужны. Что мы... Он не договорил. Какаши сделал то, что когда-то сделал для него Обито. Он протянул руку и обнял его. Крепко, как мог. — Ты не дворняга, — твёрдо сказал он. — Ты — мой лучший друг. Обито уткнулся лицом в его плечо и заплакал. Какаши держал его и молчал. Он не знал, как утешать, но знал только одно: он не даст ему сломаться. Как когда-то Обито не дал сломаться ему. Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу. — Какаши, — сказал он сквозь слёзы. — Я больше не могу здесь оставаться. Надо бежать. Так жить уже невыносимо. Какаши молчал. Он смотрел в темноту перед собой и чувствовал, как внутри из самой глубины души поднимается что-то тяжёлое и тёмное. Он ненавидел это место. Если бы ему дали факел, он бы без колебаний сжёг здесь всё дотла. Стены, в которых его били. Пол, по которому он ходил, сжав зубы. Коридоры, в которых он прятался от воспитателей. Каждую секунду, проведённую здесь. Он ненавидел это место так сильно, что слова не могли этого выразить. — Мы убежим, — сказал он в твёрдой решимости. — Я убегу вместе с тобой. Голос его прозвучал жёстко и уверенно, так, будто он уже всё решил. Обито перестал плакать. Наверное, твёрдость в голосе Какаши звучала убедительно. Он шмыгнул носом и вытер глаза рукавом. — А куда мы пойдём? — спросил он. — Не знаю, — ответил Какаши. — Куда угодно. Лишь бы не здесь. — А как же Рин? Какаши помолчал. Он не думал о том, что они не смогут взять её с собой. Для него это было очевидно. — Её мы тоже возьмём, — сказал он. — Мы не бросим её. Обито кивнул. В темноте Какаши не видел его лица, но чувствовал, как тот снова улыбается. — Вместе, — сказал Обито. — Вместе, — повторил Какаши. Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и строили планы на побег. Какаши ещё не придумал, как они это сделают. Но знал, что сделают. Обязательно. ******************** После той ночи наказания, проведённой в кладовке, Какаши и Обито твёрдо решили: они будут бежать из этого места. И больше не будет никаких молитв, никаких указок, никаких холодных стен. Они выберутся, чего бы это ни стоило. Этой своей идеей они поделились с Рин. Она восприняла это как настоящее приключение. Её глаза загорелись, когда Обито шёпотом рассказывал о побеге, о том, как они уйдут ночью, когда все будут спать и найдут дорогу к свободе. — А если нас поймают? — спросила она. — Не поймают, — ответил Обито с той же уверенностью, с которой когда-то сказал Какаши. — Мы будем умнее их. Рин кивнула, и с того дня вся троица начала подготовку. План родился не сразу. Они обсуждали его в кладовке, шёпотом, при свете маленького фонарика, который Обито где-то раздобыл. Каждый предлагал свои идеи, каждый искал пути. И однажды Рин сказала: — Я знаю, где лежат досье. Мальчики переглянулись. — Какие досье? — переспросил Какаши. Рин рассказала, что как и другие девочки, она время от времени убиралась в административных кабинетах приюта. Кабинет руководителя не был исключением. Она заметила, что когда приезжали новые дети, на столе у директора появлялись папки с их личными досье. В них значились имя и фамилия, возраст, причины статуса сироты и контакты любых родственников, на случай непредвиденных ситуаций. — Он запирает их в сейф, — сказала Рин. — Он стоит в углу кабинета. Я видела. Какаши смотрел на неё, чувствуя, как внутри закипает надежда. — Ты можешь показать, где? — Могу, — ответила Рин. План возник сам собой. Они проберутся в кабинет ночью, когда все будут спать. Рин будет на стрёме. Обито отомкнёт замок на сейфе, у него это получалось лучше всего. Какаши будет искать досье. В этих папках они найдут родственников. Кого-то, кто сможет их забрать. Кого-то, кто даст им шанс на другую жизнь. Так и решили. На следующую ночь Какаши и Обито крадучись вышли из спальни мальчиков. Они старались идти так тихо, чтобы ни одна живая душа не услышала их. Такая походка уже стала привычным делом, в стенах этого места все дети старались быть тише воды, ниже травы, чтобы не привлекать к себе внимания воспитателей и, как следствие, не получить указкой. Сейчас оба мальчика понимали: если их поймают, они непременно получат сверх меры. По ночам нельзя было выходить из спальни до самого утра. Но шанс получить свободу был слишком притягательным. Риск был велик, но без преувеличения стоил того. Лучше попытаться, чем никогда не узнать, что было бы. Сердца у обоих колотились. Казалось, будто их тонкие тела прошибала эта вибрация от громких ударов сердца, от макушки до самых пальцев на ногах. Но они всё равно шли в полной темноте. У Обито был маленький фонарик, но они не пользовались им, чтобы никто не мог их засечь. В условленном месте они встретились с Рин. Маленькая храбрая девочка в одиночку вышла из своей спальни. Ей тоже было очень страшно, но предвкушение другой жизни манило её точно так же, как и их. Она обняла их обоих, когда они встретились у статуи Магдалины в коридоре, и жестом позвала за собой. Они пришли в административное крыло. Мальчики практически не бывали здесь, но Рин знала это место. Она указала на дверь кабинета директора. Шёпотом объяснила, где стоит сейф, сказала, куда можно спрятаться на случай опасности. Она будет на стрёме и подаст сигнал. Мальчики понимающе кивнули. Сейчас от их слаженной работы зависело будущее. Обито отпер замок двери. Она так громко скрипнула, и казалось, что в тишине этот скрип станет началом конца. Все трое замерли, сердца колотились где-то в горле, они замерли прислушиваясь. Но нет, обошлось. Как и сказала Рин, в углу кабинета стоял сейф. Он был заперт на обычный небольшой амбарный замок. Обито пришлось немного повозиться, но замок поддался, и какое же облегчение они испытали, когда заветная дверца распахнулась. Внутри действительно лежали досье в алфавитном порядке. Какаши светил в сейф фонариком и бегло искал их имена. Наконец, найдя все три папки, он вытащил их, они с Обито сели на пол, и начали изучать содержимое. Первым было досье Рин. «Нохара Рин. Возраст поступления в приют Святой Магдалины — 4 года. Отец погиб в военном конфликте. Мать погибла попав под машину. Опекун — бабушка, умерла от сердечной недостаточности. Контактов других родственников нет.» Мальчики переглянулись. Они не знали, как потом сказать Рин о том, что мамы, которую она мечтала найти, больше не нет. Потом они открыли досье Обито. «Сукеа Обито. Возраст поступления в приют Святой Магдалины — 6 лет. Отец неизвестен. Мать умерла от онкологического заболевания. Контактов других родственников нет.» В лунном свете, озарявшем кабинет, Какаши видел, как лицо Обито потяжелело. Он чувствовал, что для друга это был такой сильный удар, что тряслись руки, и он скрипнул зубами, стараясь перебороть в себе эти эмоции. Какаши положил ему на плечо ладонь, как бы говоря: «Я здесь, я с тобой». Обито кивнул. Дошла очередь до досье Какаши. «Хатаке Какаши. Возраст поступления в приют Святой Магдалины — 6 лет. Отец застрелил мать и покончил с собой.» Какаши прочёл это и внутри всё оцепенело. Он почувствовал давно забытый ком в горле, тот самый, который сопровождал его в первые месяцы пребывания в приюте и он будто насмехался над ним, нахально напоминая о себе: «Не забыл меня, дружочек? А я тебя помню». Но он отбросил эти мысли и взял себя в руки. В графе «родственники» было одно имя: «Сенджу Джирайя.» И адрес. И номер телефона. Мальчики переглянулись, не в силах пошевелиться. Оба понимали: вот оно. То, что они искали. И от этого знания хотелось танцевать. — Найдём его, — прошептал Обито. — Да, — ответил Какаши. И теперь, хочет этот Джирайя или нет, они найдут его. Они собрали папки и аккуратно положили всё, как было. Заперли замок и так же тихо удалились из кабинета. Рин встретила их, стоя в темноте. — Ну что? — шепотом спросила она. Обито сложил рукой знак «ок» и подмигнул ей. Она так обрадовалась, что чуть не захлопала в ладоши. Все трое вернулись в свои спальни. Но Какаши не мог уснуть. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и не верил в то, что прочитал там, в кабинете. О своих родителях. Их семья всегда казалась ему счастливой, но он знал, что кто-то перечеркнул это счастье. Он не верил воспитателям, когда они от злости бросали ему, что его папаша — самоубийца. Нет, он не верил. И сейчас, мог ли он поверить в то, что значилось в личном досье? Нет. Он не допускал даже мысли, что это может быть правдой. Потом когда-нибудь он обязательно выяснит правду. Но для начала надо было найти этого Сенджу. Каким был этот человек? Что он за родственник? Почему Какаши никогда не слышал о нём от родителей? Эти вопросы занимали голову, начисто лишив сна. А сердце всё никак не хотело униматься от адреналина. «Джирайя Сенджу, — подумал Какаши. — Я найду тебя.» ******************** Судьба будто сама была благосклонна к ним. Рано утром воспитатели разбудили всех и объявили, что благотворительная организация корпорации уважаемого сенатора Хирузена Сарутоби приедет завтра и проведёт праздник для всех детей. Толстая воспитательница, та самая, что гонялась за Обито с жабой, стояла в центре спальни и окидывала взглядом притихших мальчиков. — Все, кто будет плохо себя вести, будут немедленно изолированы, дабы не мешать другим, — сказала она, и её голос прозвучал как приговор. С этими словами она пристально посмотрела на Какаши и Обито. Будто особо выделяя, кого именно она имеет в виду. Мальчики выдержали её взгляд, не опуская глаз. Она ушла, а они серьёзно переглянулись. Оба поняли: это тот самый момент. Весь день все дети наводили порядок в приюте. Хотя всё и так блестело чистотой ведь за грязь и неаккуратность обязательно били, но всё равно все были заняты делом. Никто не хотел пропустить праздник. Какаши и Обито тоже. Ведь это была идеальная ситуация, при которой можно было сбежать, воспользовавшись суматохой. И в их планы не входило попасть под замок в кладовку потому что Рин без них не сможет убежать одна. К ним было приковано пристальное внимание воспитателей, но мальчики вели себя как ангелы божьи. И понемногу это внимание притуплялось. Наверное, у воспитателей и самих были дела поважнее перед встречей благотворителей, чем глядеть за двумя десятилетками. Какаши не спал всю ночь. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал, как за окном шумит ветер. Рядом в темноте сопел Обито, он тоже не спал, но молчал. Они оба знали, что завтра всё изменится. К утру следующего дня они приехали. И это действительно был настоящий праздник. Во двор въехали машины с яркими наклейками. Приехали аниматоры в костюмах клоунов и принцесс, раздали воздушные шары, сладкую вату и игрушки. Играла громкая музыка, дети смеялись, бегали, танцевали. На один день приют Святой Магдалины перестал быть тюрьмой. Какаши стоял в стороне, наблюдая за происходящим. Обито уже утащил Рин на конкурсы, и они смеялись, пытаясь попасть шариком в мишень. На всякий случай все трое заранее собрали свои вещи и отнесли их в заброшенную кладовку, где часто проводили время. Вещей было не много, и всё поместилось в один небольшой рюкзак. Много ли у сирот вещей? Старая книга, несколько потрёпанных комиксов, фотография, которую Рин нашла в кабинете директора и тайком забрала, на ней была женщина, похожая на неё, а Какаши стащил тогда из своего досье фотографию, где он был маленьким на руках родителей. Оставив вещи там, Какаши, Обито и Рин пошли веселиться со всеми. Какаши впервые за долгое время позволил себе улыбнуться не робко, не через силу, а по-настоящему. Он смотрел на Обито, который пытался выиграть плюшевого мишку, и на Рин, которая прыгала вокруг него и хлопала в ладоши. — Ещё! Ещё бросай! — подначивая весело кричала она. Обито бросил кольцо и оно наконец насадилось на горлышко бутылки. — Есть! — заорал он. — Я выиграл! Он получил медведя и тут же протянул его Рин. — Держи. Он твой. Рин покраснела, прижала игрушку к груди. — Спасибо, Обито. Она посмотрела на него, на его растрёпанные волосы, на его широкую улыбку, на глаза, в которых горел тот самый огонь, который они любили. И, не думая, она шагнула вперёд, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щёку. Обито замер и Какаши тоже. Рин отступила, её лицо было красным, как помидор. — Это... это тебе за медведя, — сказала она смущённо, не глядя на него. Обито стоял, прикоснувшись рукой к щеке, и не мог вымолвить ни слова. Потом его лицо расплылось в улыбке. — Ого, — сказал он. — Я думал, только взрослые так делают. — А ты не хочешь быть взрослым? — спросила Рин, всё ещё краснея. — Хочу, — ответил Обито. — Но тогда мне же придётся жениться на тебе. — А ты что, не хочешь жениться? Обито посмотрел на неё. Потом на Какаши. Потом снова на Рин. — Хочу, — сказал он. Рин улыбнулась, всё ещё краснея, но в её глазах появилась та самая тёплая искорка, которую Какаши так хорошо знал. — Ты обещал, — сказала она. — Когда мы станем взрослыми, ты женишься на мне. Обито посмотрел на неё. На её тёмные волосы, развевающиеся на ветру. На её глаза, в которых отражалось небо. На её улыбку, которая делала этот серый приют чуточку светлее. — Обещал, — сказал он уверенно. — И я всегда держу свои обещания. Какаши стоял и смотрел на них, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Он не знал, что это — надежда, радость или предвкушение свободы. Но он знал, что этот день он запомнит навсегда. А праздник продолжался. Музыка играла, дети смеялись, воздушные шары улетали в небо, и даже серые стены приюта казались не такими унылыми. Какаши, Обито и Рин стояли в стороне, держась вместе, как и всегда. Между детьми то там, то здесь ходили фотографы. Они щёлкали камерами, ловили улыбки, смех, моменты радости. Один из них, молодой мужчина с добрыми глазами и лёгкой улыбкой, подошёл к троице. — Вы трое! — сказал он, присаживаясь перед ними на корточки. — Такие дружные! Можно вас сфотографировать? Они переглянулись. Обычно к ним не подходили с такими предложениями. Но этот человек казался другим, не таким, как воспитатели или священники. Он улыбался искренне, и в его глазах не было осуждения. — Давайте! — сказал Обито, вставая рядом с Рин и Какаши. — Мы согласны, — кивнула Рин. Какаши промолчал, но шагнул ближе к ним. Фотограф щёлкнул камерой, потом ещё раз. Он был весёлым, общительным, задавал вопросы, шутил. И разговор завязался сам собой. — А вы давно здесь? — спросил он. — Давно, — ответил Обито. — С тех пор как себя помню. — А я здесь с шести лет, — добавил Какаши. — А я — с четырёх, — тихо прибавила Рин. Фотограф вздохнул, покачал головой. — Дети не должны расти в таких местах, — сказал он. — Но я рад, что вы есть друг у друга. Какаши посмотрел на него. И вдруг, сам не зная почему, задал вопрос, который вертелся у него в голове с той самой ночи, когда они нашли досье: — А вы что-нибудь слышали о Джирайе Сенджу? Фотограф удивлённо приподнял бровь. — О Джирайе Сенджу? — переспросил он. — Конечно. Его все знают. Он крупный бизнесмен, медиамагнат и писатель. Очень влиятельный человек. — Он улыбнулся. — Он часто участвует в благотворительности. Вместе с сенатором Сарутоби они оплачивают подобные праздники в разных детских домах. Какаши замер. Рядом с ним Обито и Рин тоже замерли. Все трое переглянулись. У всех троих пронеслось в голове одно и то же: как такой влиятельный и богатый человек мог оставить своего маленького родственника здесь? Может, он не знал о его существовании? Или не хотел знать? Какаши сжал кулаки. Внутри закипела злость. Он ничего не сказал, но твёрдо решил: он найдёт этого Джирайю. И спросит его в глаза. — Ну что, ребята! — прервал его мысли фотограф. — Давайте я вас сфотографирую! По-настоящему! Они кивнули, и он сделал три кадра на Polaroid. Фотографии проявились прямо на глазах, как по волшебству. На первой они строили забавные рожицы. На второй обнимались. На третьей просто стояли рядом и улыбались. — Держите, — сказал фотограф, отдавая им снимки. Какаши взял свою фотографию, Обито свою. Рин протянула руку за своей, но когда она посмотрела на снимок, её лицо омрачилось. — У меня смазалось, — сказала она тихо. — Лицо не видно. Она расстроенно посмотрела на фотографию, на которой её изображение было размытым, нечётким. Обито тут же шагнул к ней. — Возьми мою, — сказал он, протягивая ей свой снимок. — А я себе твою возьму. Рин подняла на него глаза. — Правда? — Правда, — улыбнулся Обито. — Мне и твоя смазанная нравится. Ты на ней как привидение. Я такое люблю. Рин рассмеялась, и её лицо снова засияло. — Ты дурак, Обито, — сказала она, но взяла его фотографию и прижала к груди. Какаши стоял рядом и смотрел на них. На Обито, который улыбался своей широкой улыбкой. На Рин, которая снова была счастлива. Он не знал, что это их последний праздник вместе. ******************** Отбой был позже, чем обычно. Все дети были под впечатлением от этого волшебного дня, когда дети были детьми, а взрослые дарили им радость, и даже приютские работники не вмешивались в это. Это было чем-то нереальным. Вымотанные таким богатым на эмоции днём, дети быстро засыпали. Какаши и Обито ждали. Они лежали в своих кроватях, не раздеваясь, накрывшись одеялами, и слушали каждый звук. Вот главная воспитательница объявила отбой. Вот ещё немного — и везде погас свет. Было далеко за полночь, когда все звуки детской возни в кроватях затихли. Какаши кивнул Обито. Они тихо, как мыши, проследовали в свою кладовку за кухней. Там они ждали Рин. Через какое-то время она пришла. — Мы готовы? — прошептала она. — Готовы, — ответил Обито, надевая на спину рюкзак с их вещами. Они пошли к чёрному ходу. Но здесь было что-то не так. Впервые за столько лет нахождения в стенах приюта дверь была заперта. Обито ковырял замок, но он не поддавался. — Не могу, — прошептал он. — Замок новый. Я такой не видел. — Есть другой путь, — сказала Рин. — На третьем этаже, в административном крыле, есть окно. Я видела, его легко открыть. Мы можем спуститься по водосточной трубе. Они переглянулись. — Другого выхода нет, — сказал Какаши. Они поднялись на третий этаж. Окно и правда было не заперто. Какаши выглянул наружу, труба казалась старой, но держалась крепко. — Ты не боишься? — спросил он у Рин. Она посмотрела на него. В её глазах читалась решимость. — Нет, — ответила она. — Я не боюсь. Первым спускаться начал Обито. Он ухватился за трубу, проверил, держится ли, и начал скользить вниз. За ним — Рин. Она двигалась осторожно, но уверенно. Какаши ждал, пока они спустятся. Когда он увидел, что они уже на земле, он полез сам. И только он начал спускаться, как ржавые железные хомуты, прижимавшие трубу к стене, разошлись. Труба начала с громким треском крениться в бок. Ничего не оставалось, как спрыгнуть вниз, не думая о последствиях. Какаши упал на спину, больно ударившись о землю. К нему подбежал Обито и помог встать, хоть это и было очень больно. — Ты как? — спросил он. — Жив, — выдохнул Какаши. От шума в некоторых окнах зажёгся свет. Стало ясно их засекут. Наверное, пока Обито нёс Какаши, воспитатели успели обнаружить отсутствие детей в своих постелях. Слышно было, как началась суматоха. Воспитатели вооружились фонариками и стали их искать, выкрикивая угрозы. — Стоять, паршивцы! — орала толстая воспитательница. — Я вас поймаю! Вы у меня получите! До крови! До синяков! Вы пожалеете, что родились на свет! — Отродья дьявола! — вторил ей мужской голос, принадлежавший одному из священников. — Бесы! Я вас запру в подвале на месяц! Без еды! Без воды! Вы будете молить о пощаде! Собаки лаяли ещё громче. Где-то рядом лязгнула цепь, кто-то спускал псов с привязи. Какаши чувствовал, как страх пронизывает его тело, но ноги несли его вперёд. Он знал: если их поймают, они не переживут этого наказания. Воспитатели убьют их. Не буквально, но сломают так, что они уже никогда не будут прежними. Вся троица затаилась в кустах ракитника. Адреналин стучал в висках, но отступать было нельзя. — Куда? — прошептала Рин. Какаши огляделся. Один момент, о котором они не подумали, как перелезть через высокую ограду, отделявшую их от свободы? А потом они услышали приближающийся лай собак. Рин замерла от ужаса. — Они нас найдут, — прошептала она. — Нет, — сказал Обито, обнимая её за плечи. — Всё будет хорошо. Не нужно бояться. Они ничего не сделают. Мы с тобой. Он говорил это так убедительно, что невозможно было не поверить. Какаши посмотрел в сторону собора, примыкавшего к их приюту. Он был обнесён строительными лесами. На уровне третьего этажа был спуск за ограду, нужно было всего лишь перебраться по строительным лесам. — Там! — сказал он, указывая в сторону собора. Они побежали. Было совсем не сложно залезть по строительным лесам. Какаши опирался на Обито. Рин бежала сама, чуть отстав. — Быстрее! — крикнул ей Обито. Они перебирались по лесам, когда услышали, как огромный пёс нагоняет Рин. Вот-вот он вцепится ей в ногу. — Рин! — закричал Какаши. Но она вырвалась. Она бежала изо всех сил, и ей удалось оторваться от собаки. Мальчики уже перебежали по лесам на противоположную сторону и начали спуск вниз, Рин бежала следом. И не заметила дырку в доске. Она запнулась. Потеряла равновесие. Коротко вскрикнула. Мальчики обернулись. Они увидели, как она уже летит вниз, будто в замедленной съёмке. Её тёмные волосы развевались. Руки тянулись к ним. Рин упала на асфальт, и больше она не шевелилась. Какаши замер. Он смотрел на её тело, на тёмную лужу, которая растекалась вокруг её головы. Смотрел и не мог пошевелиться. — Рин... — прошептал он. Обито стоял рядом, глядя на неё. Его лицо было бледным, как полотно. Он не плакал. Он просто смотрел. — Рин... — снова сказал Какаши. Но она не ответила. Собаки лаяли всё громче. Голоса воспитателей приближались. Их засекут. Их поймают. Но Какаши не мог отвести взгляд от её тела. — Нужно бежать, — сказал Обито. Голос его был глухим, будто мёртвым. — Они нас поймают. — Но она... — Она уже не нуждается в нас. Какаши посмотрел на Обито. Его друг смотрел на него с пустотой в глазах. И в этой пустоте была боль, которую он не мог показать. Они побежали. Они бежали, не оглядываясь. Мимо домов, мимо дворов, мимо всего, что они видели, и бежали до тех пор пока не кончились силы. А когда они упали на землю, в какой-то канаве, среди мусора и грязи, Обито заплакал. — Я должен был держать её за руку, — прошептал Обито, уткнувшись лицом в плечо Какаши. — Я должен был не отпускать её. Я обещал... я обещал, что буду защищать её. Это моя вина. — Нет, — сказал Какаши, и голос его дрогнул. — Это моя вина. Обито поднял голову, посмотрел на него. — Что? — Я упал, — сказал Какаши. — Если бы я не упал с той трубы, тебе не пришлось бы меня тащить. Она бы не отстала. Мы бы бежали вместе. Рин не пришлось бы догонять нас в одиночку. Она бы не упала. Обито смотрел на него, в его глазах смешались боль и ярость. — Ты не виноват, — сказал он. — Ты тоже не виноват, — ответил Какаши. Они смотрели друг на друга. Двое мальчишек, которые только что потеряли того, кто был им дороже всего. — Мы оба виноваты, — сказал Обито. — Мы оба, — согласился Какаши. Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и плакали. Оба чувствовали вину. Оба знали, что эта вина останется с ними навсегда. Потом между ними повисла тяжёлая тишина, давящая, как могильная плита. Какаши смотрел на свои руки, и ему мерещилась кровь Рин. Он посмотрел на Обито. Его друг сидел, обхватив колени руками, и его тело сотрясали рыдания. — Мы должны идти, — сказал Какаши. — Если нас поймают... — Мне всё равно, — ответил Обито. — Мне уже всё равно. — Нет, — Какаши схватил его за плечи, развернул к себе. — Нет, Обито. Ты не сдашься. Рин бы не хотела, чтобы ты сдался. Она хотела, чтобы мы жили. Чтобы мы были счастливы. Мы не можем предать её память. Обито смотрел на него. В его глазах была пустота, такая глубокая, что, казалось, она не заполнится никогда. — Я не могу, — сказал он. — Я не могу без неё. — Сможешь, — ответил Какаши. — Мы сможем. Вместе. Он не знал, правда ли это. Не знал, выживут ли они. Не знал, смогут ли когда-нибудь забыть этот звук — звук падения, звук удара тела о землю, звук, который Рин издала перед тем, как замолчать навсегда. Но он знал одно: они должны идти. Иначе всё, что она сделала для них, будет напрасным. Они встали, шатаясь, держась друг за друга. Взяли рюкзак, который всё ещё был с ними. И пошли дальше в темноту, в неизвестность, в новую жизнь, где Рин уже с ними не будет. Какаши чувствовал, как в груди разрастается пустота, такая же тёмная, как та лужа, которая растекалась вокруг головы Рин. Он знал что никогда не сможет забыть эту ночь. И никогда не сможет простить себя за то, что не смог ничего сделать. Они шли, держась друг за друга, и молчали. Внутри каждого из них навсегда поселилась та боль, которая никогда не пройдёт. Рин было девять лет. Она никогда не станет взрослой. И они никогда не перестанут помнить её. ******************** Они бежали всю ночь. Какаши не знал сколько километров они преодолели, ноги гудели, дыхание сбивалось, но они не останавливались. Только когда небо начало светлеть, а вдалеке послышались звуки просыпающегося города, они позволили себе упасть в канаву у обочины, обессиленные, голодные, но живые. Они сидели в грязи, тяжело дыша, глядя друг на друга. Обито вытер лицо рукавом, на рукаве остались следы грязи и слёз. Какаши смотрел на него и чувствовал, как внутри снова разрастается пустота, которую не нельзя заполнить. — Мы должны найти его, — сказал Какаши. — Джирайю. Обито кивнул. — Я помню адрес, — сказал Какаши. — И номер телефона. Наизусть. — Как мы туда доберёмся? — спросил Обито. — Мы даже не знаем, где мы. У нас нет денег. Нет еды. Ничего. Какаши посмотрел на него. В его глазах была та же пустота, но он не позволил ей себя сломать. — Мы будем идти, — твёрдо сказал он. — Пока не дойдём. И они шли. День за днём. Через поля, леса, маленькие деревни. Еду они подворовывали в магазинчиках по пути: хлеб, фрукты, иногда консервы. Спали где придётся: в амбарах, в стогах сена, прямо в чистом поле у дороги. Хорошо, что было лето, иначе они точно погибли бы от холода зимой. К прохожим они не обращались, потому что боялись: если их ищут, прохожие могут отвезти их обратно в приют. Умывались и чистили зубы в туалетах на заправках, пили воду из кранов, и старались быть максимально незаметными. — Мы дойдём, — говорил он Обито каждый раз, когда тот начинал сомневаться. — Дойдём, — повторял Обито, не понимая верить в это или нет. Так они скитались почти месяц. В один из дней, когда они сидели на обочине и ели краденый хлеб, Обито вдруг сказал: — А если попросить кого-нибудь из дальнобойщиков подвезти нас? Они же едут в столицу. Какаши посмотрел на него. — А если они сдадут нас? — Мы рискуем, — ответил Обито. — Но терять нам уже нечего. Какаши помолчал, переваривая эту мысль, но потом кивнул. Они подошли к стоянке фур. Большие машины стояли в ряд, из кабин доносилась музыка, кто-то курил у колёс. Мальчики оглядели водителей, выбирая того, кто выглядел добрее. — Вон тот, — прошептал Обито, кивая на мужчину в потёртой кожаной куртке, который стоял у своего трака и пил кофе. Они подошли. Мужчина заметив их приподнял бровь: — Эй, пацаны, — сказал он. — Вы чего тут потеряли? Какаши сделал шаг вперёд. Он старался говорить уверенно, хотя внутри всё дрожало. — Мы отстали от школьной экскурсии, — сказал он. — Нам нужно в столицу. Вы не могли бы нас подвезти? Мужчина посмотрел на них. На их грязную одежду, на худые лица, на стоптанные ботинки. — Не похоже, чтобы вы отстали от экскурсии, — усмехнулся он. Мальчики напряглись. Какаши почувствовал, как сердце забилось быстрее. Но мужчина вдруг широко, добродушно улыбнулся. — Но это, конечно, не моё дело, — сказал он. — Раз два джентльмена просят, значит надо помочь. Он отхлебнул кофе, поставил кружку на капот. — Залезайте. Подброшу вас до столицы. Какаши и Обито переглянулись. В глазах обоих зажглась надежда. Они залезли в кабину фуры. Она была старой, потёртой, пахла дизелем и табаком, но для них она была как дворец. Они сидели на пассажирском сиденье, прижавшись друг к другу, и чувствовали, как страх понемногу отпускает. Эту ночь они провели в дороге, засыпая под мерный гул мотора. Какаши смотрел в окно на тёмные поля, на редкие огни деревень, на бесконечную дорогу, которая вела их в неизвестность. Рядом сопел Обито, и это давало ему силы. Они проснулись утром и не поверили своим глазам. Грузовик въехал в столицу. Город просыпался: высокие здания, широкие проспекты, машины, люди. Мальчики прильнули к окну, жадно разглядывая всё, что видели по дороге. Стеклянные небоскрёбы, рекламные вывески, мосты, парки. Это был мир, которого они никогда раньше не видели. — Ничего себе, — прошептал Обито. Они ехали по городу, пока водитель не спросил: — Ну что, пацаны? Куда вас дальше? Обито переглянулся с Какаши. — Мы ищем Джирайю Сенджу, — сказал он. — Вы не знаете, где он живёт? Водитель удивлённо поднял бровь. — Джирайю Сенджу? — переспросил он. — Это вы что, к нему едете? — Да, — ответил Какаши. Водитель покачал головой, посмеиваясь. — Ну, тогда вам не ко мне, а в Jiraiya Tower, — сказал он. — Это его главный офис. Не знаю, живёт ли он там, но все вопросы решает через этот офис. — А где это? Водитель объяснил. Потом посмотрел на них, на их грязную одежду и усталые лица, и достал из кармана несколько купюр. — Держите, — сказал он. — На такси. Проезд для большегрузов в центр города запрещён. Какаши хотел отказаться, но Обито уже взял деньги. — Спасибо вам, — сказал он. — Вы... вы очень добрый человек. Водитель улыбнулся. — Бывайте, пацаны. Удачи. Он высадил их на окраине города, и они долго смотрели вслед уезжающему траку. Грязный, старый, с облупившейся краской, он казался им самым красивым на свете. — Видишь, — сказал Обито. — Не все взрослые такие, как в приюте. Какаши не стал спорить. Они взяли такси и поехали к Jiraiya Tower. Через какое-то время машина остановилась у входа в огромное здание. Какаши и Обито вышли, подняли головы и замерли. На фасаде сверкали золотые буквы: JIRAIYA TOWER. Здание уходило куда-то в облака, стеклянные стены отражали небо, и казалось, что оно бесконечно. — Ого, — выдохнул Обито. — Твой родственник, наверное, самый богатый человек на планете! Какаши не знал этого наверняка. Но он чувствовал, что вот-вот все их проблемы решатся в один миг, и больше никогда не придётся ощущать себя крысой, украдкой крадущей корм, чтобы выжить. Они вошли в вестибюль. Внутри было так роскошно, что захватывало дух. Мраморные полы, много света от хрустальных люстр, высокие потолки. Везде были расставлены огромные вазы с живыми цветами, на стенах висели картины, а за стойкой ресепшн сидела красивая женщина в безупречном костюме. Хорошо одетые люди шли по своим делам, бросая на них удивлённые взгляды. Они оба были грязными и оборванными, худыми и измождёнными, будто вылезли из помойки. Их одежда висела на них как тряпки, а ботинки были стоптаны до дыр. К ним подошёл грозного вида мужчина в сером костюме с наушником в ухе. Широкоплечий, с квадратной челюстью и холодным взглядом. — Это наверное охранник, — прошептал Обито. Они оба напряглись. — Вы чего тут забыли? — грозно спросил он, хватая обоих за шкирки. — Ночлежка в другой стороне. Они начали вырываться. — Пусти, дубина! — крикнул Обито. — Мы ищем Джирайю Сенджу! Охранник посмотрел на них как на двух сумасшедших. — Ах, Джирайю Сенджу? — усмехнулся он. — Сейчас я вам покажу, где его искать! Он потащил их к выходу. Но Какаши не унимался. Он дёргался, пытаясь вырваться, и кричал: — Отведи нас к Джирайе! Я его племянник! Он тебе заплатит за то, что ты нас приведёшь! Я требую встречи с ним! Это была ложь. Какаши был уверен, что этот Джирайя даже и знать не знает ни о каком племяннике. Но больше аргументов не было. Охранник на секунду задумался. Отпустил их. Посмотрел на грязного и худого Какаши, с горящими глазами. Потом достал телефон и позвонил кому-то. — Алло, — сказал он в трубку. — Тут какой-то оборванец в лохмотьях требует встречи. — Он оглядел Какаши и добавил: — Грязный, худой, но глазищи как у волчонка. Стоит, не боится. Он выслушал ответ, коротко сказал «понял» и сбросил звонок. — За мной, — бросил он мальчикам. Они вошли в лифт. Он был полностью зеркальным. Какаши увидел в отражении двух замызганных детей в лохмотьях и рядом с ними на контрасте здоровенного охранника, одетого с иголочки. Охранник нажал на кнопку 46. — Ого, — воскликнул Обито. — Здесь 46 этажей? — Нет, — усмехнулся охранник. — Здесь 58. Мальчики переглянулись. Они не могли поверить в это, но кнопки в лифте говорили о том, что охранник не врал. Лифт остановился на 46 этаже. Двери распахнулись, и мужчина вышел первым, махнув двоим оборванцам следовать за ним. Они шли через весь этаж, который казался бесконечным. Вокруг кипела жизнь. Взрослые были заняты какими-то делами: разговаривали по телефонам, перебирали бумаги, стучали по клавиатурам. Иногда они бросали удивлённые взгляды на двух маленьких пришельцев, но никто не останавливался. Какаши шёл, чувствуя, как сердце колотится в груди. Он не знал, что скажет этому человеку. Не знал, захочет ли Джирайя их принять. Но он знал одно: они не отступят. Охранник остановился перед массивной дверью из тёмного дерева. — Подождите здесь, — сказал он и скрылся за дверью. И пока охранник докладывал об их прибытии, Какаши вытащил из рюкзака старую фотографию, ту самую, что когда-то забрал из архива детского дома. На ней он был маленьким, сидел на руках у родителей. Они улыбались, обнимали его, и на мгновение ему показалось, что они смотрят на него с этого снимка, будто бы подбадривая. Зачем он её достал? Он и сам не знал. Наверное, чтобы доказать что-то этому Джирайе. Чтобы показать, что он не просто оборванец с улицы. Что у него было прошлое и что он имеет право быть здесь. Охранник вышел и завёл Какаши в кабинет. Обито остался снаружи, прильнув ухом к двери. Он слышал, как за ней что-то говорят, но не мог разобрать слов. Сердце его колотилось. Какаши вошёл внутрь. Кабинет был огромным с высокими потолками, с панорамным окном, из которого открывался вид на весь город. За столом сидел солидный мужчина в дорогом костюме. Он перебирал бумаги на столе и что-то потягивал из стакана. Пепельные волосы, собранные в хвост, острые скулы, внимательный взгляд. Какаши шагнул вперёд. Голос его дрожал, но отступать было поздно. — Это ты — Джирайя Сенджу? — спросил он прямо, без предисловий. Он протянул фотографию, положив её на стол. На снимке улыбалась семья — маленький Какаши и его родители. Джирайя перевёл взгляд с мальчика на фотографию. Его лицо изменилось, в нём промелькнуло что-то, чего Какаши не мог прочитать. Удивление? Боль? Вина? — Да, — сказал он, и, наверное, от неожиданности происходящего, голос его был глухим, почти безжизненным. — Я Джирайя Сенджу. Какаши смотрел на него. Чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое и тёплое — это была надежда, смешанная с отчаянием. — Я знаю, кто ты, — сказал он. — Ты мой дядя. Джирайя замер. Секунду он не двигался, просто смотрел на мальчика, который стоял перед ним грязный, худой, но с глазами, в которых горел огонь. Потом он медленно вышел из-за стола, опустился на корточки перед Какаши, чтобы быть с ним одного роста. И … обнял его. Да так крепко, что Какаши этого не ожидал. Он замер, чувствуя, как руки этого незнакомого мужчины сжимают его плечи, как он дрожит. Он не знал, что делать. От взрослых он вообще никогда не ожидал таких проявлений чувств. — Я рад, что ты нашёл меня, — сказал Джирайя, и голос его сорвался. — Я не знал о тебе. Я не знал, что ты существуешь. Прости меня. Прости. Какаши молчал. Он не знал, что ответить. — Теперь я позабочусь о тебе, — продолжал Джирайя. — Ты будешь жить со мной. Всё будет хорошо. Он отпустил Какаши, но всё ещё держал его за хрупкие плечи. — Как ты сбежал из детского дома? — спросил он. Какаши посмотрел на него. В его глазах не было страха. — С другом, — ответил он коротко. Джирайя удивлённо нахмурился. — С другом? — переспросил он. — Ты был не один? Какаши кивнул. В этот момент охранник, который привел его, здоровенный детина в строгом костюме, негромко кашлянул. — Сэр, — сказал он. — Тут ещё один. Из-за его массивной фигуры вышел Обито. Он был так рад, что этот Джирайя похоже принял Какаши, что не терпелось поскорее заявить и о себе. Он прошёл вперёд, встал рядом с Какаши, и глядя Джирайе прямо в глаза, сказал: — А я Обито. Джирайя посмотрел на Какаши. Потом на Обито. Потом на фотографию, которую Какаши положил на стол. Он тяжело выдохнул, будто сбросил с плеч непосильный груз. — Оставайтесь оба, — сказал он. ******************** Особняк Джирайи встретил их тишиной и светом. Они вошли в огромный холл с мраморным полом, высокими колоннами и хрустальной люстрой, которая сверкала тысячами огней. В воздухе пахло цветами и чем-то ещё, дорогим, чужим, но манящим. — Это что... это наш дом? — спросил Обито, глядя по сторонам. Какаши молчал. Он не мог найти слов. Всё было слишком большим, слишком красивым, слишком нереальным. — Пока я решу формальности с опекой и школой, вы будете жить здесь, — сказал Джирайя, стоя у входа. — К вам приставлены гувернёры. Они помогут вам освоиться. С этими словами он исчез в коридоре, оставив их вдвоём в этом огромном, чужом доме. К ним подошла женщина средних лет, в строгом сером костюме, с добрыми глазами и мягкой улыбкой. — Добро пожаловать, господа, — сказала она. — Меня зовут Эрика. Я буду вашей гувернанткой. А это мой коллега, Роберт. Рядом с ней стоял высокий мужчина с аккуратной бородкой и тёплым взглядом. Они оба были иностранцами.  — Прошу вас следовать за мной, — сказал он. — Я покажу ваши комнаты. Они поднялись на второй этаж. Коридоры были широкими, с высокими потолками, вдоль стен стояли вазы с живыми цветами. Мальчики шли, стараясь ступать как можно тише, это была привычка выработанная годами в приюте, где любой громкий звук мог привести к наказанию. — Вы можете ходить громче, — заметил Роберт, обернувшись. — Здесь никто не накажет вас за шаги. — Простите, сэр, — ответил Обито. — Не нужно извиняться, — мягко сказала Эрика. — Вы теперь не в приюте. Вы можете делать то, что хотите. Но привычки не отпускали сразу. Они говорили шёпотом, даже когда никто не слышал. Они не брали еду, не спросив разрешения, и даже когда им говорили, что можно взять всё, что угодно, они всё равно оглядывались по сторонам, ожидая подвоха. В первый вечер они сидели за огромным столом в столовой, глядя на незнакомую еду. Перед ними стояли тарелки с чем-то, что пахло и выглядело невероятно вкусно. — Можно есть? — робко спросил Какаши. Эрика улыбнулась. — Это ваша еда, господин Хатаке. Ешьте, сколько хотите. Они ели молча, быстро, будто кто-то мог отобрать тарелку в любую секунду. — Не торопитесь, — сказала Эрика. — Еды много. Их комнаты оказались рядом. Каждый получил отдельную спальню с огромными кроватями, мягкими коврами и окнами, выходящими в сад. Какаши стоял в центре своей комнаты и не мог поверить, что это всё теперь его. В тот год они провели лучшее лето в своей жизни. Каждый день был наполнен новыми открытиями. Они ходили в парк, ели мороженое сколько душе угодно, купались в бассейне. Покупали всё, что хотели, смотрели фильмы, играли в игры. Джирайя был вечно занят, но иногда появлялся за ужином, расспрашивал их о том, как прошёл день, и улыбался. — Вы освоились? — спрашивал он. — Да, сэр, — отвечал Какаши. Джирайя кивал, но в его глазах иногда мелькало что-то странное, то ли вина, то ли что-то ещё. А они привыкали к новой жизни. Всё становилось легче с каждым днём. И Какаши вдруг вспомнил слова священника перед тем как уехать в приют: «Ты теперь в милости Божьей». Раньше эти слова казались ему злой насмешкой. Теперь он понимал: милость Божья всё-таки коснулась их спустя столько страданий. Они заслужили. Они вытянули счастливый билет. Но иногда по ночам Какаши просыпался и смотрел в потолок. В голове всплывали образы: их серая форма, холодные стены, крики воспитателей, тихий плач Рин. Он знал, что это не вернётся. Но прошлое не отпускало его. Он садился на кровати, смотрел в темноту и думал о том, как далеко они ушли. И боялся, что однажды это может закончиться. В такие моменты он вставал, бесшумно открывал дверь и шёл в комнату Обито. Тот тоже не спал, будто ждал его. Какаши залезал к нему под одеяло, прижимался плечом к плечу и чувствовал, как страх понемногу отпускает. — Опять не спится? — тихо спрашивал Обито. — Не спится, — отвечал Какаши. — Всё думаешь о том? — Да. Они молчали. Им не нужно было объяснять, о чём именно. О приюте. О Рин. О том, что они выжили, а она нет. Иногда было наоборот, к нему приходил Обито. Какаши уже не спал, когда дверь тихо открывалась и в комнату проскальзывал тёмный силуэт. — Можно к тебе? — шептал Обито. — Ложись, — отвечал Какаши. Они лежали рядом, глядя в потолок, и говорили обо всём на свете. О том, что будет завтра. О том, куда они поедут. О том, что они хотят делать, когда вырастут. — Я хочу стать лётчиком, — говорил Обито. — Буду летать над облаками. И ты будешь со мной. — Я боюсь высоты, — отвечал Какаши. — Я буду тебя держать. Так они и засыпали в одной кровати, прижавшись друг к другу. И оба чувствовали себя частью одного целого. Всё время старались быть вместе, даже засыпать в разных комнатах было как-то неправильно и непривычно. Теперь это стало их новой привычкой, эти ночные разговоры, тёплые объятия, общий сон. Гувернёры замечали это, но ничего не говорили. Джирайя тоже не вмешивался. Наверное, понимал, что им нужно быть рядом, чтобы не сойти с ума от этой новой, непривычной жизни. Какаши не знал, как назвать то, что они чувствовали. Дружба? Семья? Он просто знал, что без Обито он не сможет дышать. И это было его единственной правдой. В доме Джирайи мальчики не пытались вести себя плохо. Конечно, они дурачились как и все дети, у которых внезапно появилась свобода. Иногда они разыгрывали гувернёров или проделывали другие шалости, но без злобы. Им не нужно было бунтовать против несправедливости, ведь здесь её не было. Однажды они спрятали все туфли Роберта и наблюдали, как тот ходит по коридору в одних носках, пытаясь найти их. Роберт звал на помощь Эрику, а мальчики, забившись в шкаф, давились от смеха, прикрывая рты ладонями. — Господа, я знаю, что это вы! — кричал Роберт. — Верните мою обувь! — Мы ничего не знаем! — отвечал Обито, и его голос дрожал от смеха. В другой раз они намазали крем для обуви на ручку двери в кабинет Джирайи. Тот, когда вернулся домой, схватился за ручку и она оставила на ладони чёрный отпечаток. Он вошёл в кабинет и через минуту выглянул, глядя на мальчиков с прищуром. — Это вы? — спросил он. — Нет, сэр, — хором ответили Какаши и Обито, делая невинные серьёзные лица. Джирайя посмотрел на них, потом на свои руки, и вдруг расхохотался. — Ох уж эти дети, — сказал он, качая головой.  Персонал от души смеялся над их проделками. Гувернёры рассказывали друг другу о новых шалостях, и это сближало их. Прислуга тоже улыбалась, видя, как мальчики бегают по дому, оставляя за собой следы веселья. Какаши и Обито чувствовали себя почти счастливыми. Почти — потому что иногда тени прошлого напоминали о себе. Но в такие моменты они просто смотрели друг на друга и знали: они вместе. И это было главное. Иногда Джирайя брал их на светские мероприятия. Это были их первые выходы в светское общество. Обычно там было скучно, взрослые говорили о том, о сём, пили шампанское и улыбались друг другу. Мальчиков одевали в смокинги, и это было странно, чувствовать на себе дорогую ткань, видеть своё отражение в зеркалах, где они уже не были грязными оборванцами. Всё было ослепительно и блистательно. Вспышки фотографов, когда они появлялись с Джирайей на ковровых дорожках, всеобщее восхищение. Люди подходили к ним, улыбались, говорили: — Господин Сенджу, у вас такие прекрасные дети! Джирайя охотно улыбался, принимая комплименты, клал руки им на плечи и выглядел гордым. — Мои племянники, — говорил он. Какаши заметил, с каким обожанием теперь на них смотрели. Никто не мог сказать им, что они безродные дворняги. Конечно, ведь теперь они были под опекой самогО великого Джирайи Сенджу. Они стояли в свете софитов, глядя на улыбающиеся лица, и чувствовали, как внутри поднимается что-то странное, не гордость, а скорее удивление. Они больше не были теми, кого бросали в кладовку за непослушание. Они были теми, кому улыбались. Но Джирайя не часто проводил с ними время. Он был занят, вечно в разъездах, на встречах, в кабинете с бумагами. Он появлялся за ужином, задавал дежурные вопросы, улыбался и снова исчезал. По большей части от него чувствовалась отстранённость, будто он был рядом, но не совсем. Он не знал, что им нужно. Или не хотел знать. Но он ни в чём им не отказывал. Хочешь в Диснейленд? — поезжайте. Хочешь новые игрушки? — вот, пожалуйста. Хочешь самый дорогой велосипед в городе? — завтра он будет у двери. Джирайя давал им всё, кроме себя. Какаши это замечал. Он видел, как Джирайя улыбается фотографам, но его глаза становятся пустыми, когда они остаются вдвоём. Он слышал, как тот говорит «мои племянники», но чувствовал, что за этим словом нет настоящего тепла. Он пытался не думать об этом. Они были сыты, одеты, в безопасности. Это было намного больше, чем они когда-либо имели. Это была их новая жизнь. Их единственное спасение. ******************** Потом началась школа. Это была престижная частная школа для детей очень богатых родителей. Мраморные коридоры, высокие потолки, идеально подстриженные газоны. Форма — белая рубашка, тёмно-синий пиджак с гербом, строгие брюки. Всё выглядело красиво, правильно, почти идеально. Но внутри было пусто. Обучение в этой школе предполагало жильё в школьном общежитии, ношение формы и строгий распорядок. Это, конечно, было совсем не то, что в приюте, ведь здесь не били, не запирали в кладовке, не заставляли читать молитвы. Но ощущение тревоги не покидало. Одноклассники восприняли их появление как что-то неоднозначное. Они чувствовали себя выше Какаши и Обито по статусу, ведь они были из семей богатых банкиров, политических деятелей, звёзд. Все гордились своими фамилиями, ведь они чистокровные, а эти двое — непонятно откуда взявшиеся. Это было неправильно с их точки зрения. — Откуда вы вообще взялись? — гадко усмехнулся один из них в первый же день. — Вас что, на улице подобрали? Какаши молчал, сжимая кулаки, а Обито улыбнулся той самой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. — А тебя что, мама с папой не научили не лезть не в своё дело? — ответил он дерзко скалясь. С того дня всё пошло по накатанной. Отношение к ним было пренебрежительным. Дети указывали на «своё место», язвили, дразнили. Эта форма, стены и эти язвительные детишки снова дали им почувствовать себя дворнягами. Обито злился. Какаши тоже. И они расправлялись с обидчиками как умели. Драки были их главным оружием. В приюте они научились бить больно и быстро, не давая противнику опомниться. Обито, который был крупнее и сильнее, шёл вперёд. Какаши был быстрее и хитрее, он бил с неожиданных углов, использовал слабые места противников. — Ещё раз назовёшь меня дворнягой, — говорил Обито, держа одного из одноклассников за воротник, — и я выбью тебе все зубы. Понял? Какаши стоял рядом, готовый вмешаться в любой момент. Они не были жестокими без причины, но и не позволяли себя унижать. И со временем их начали, если и не считать своими полностью, то хотя бы стали уважать. Они оба ненавидели школу. И на каникулах рвались поскорее домой. Джирайя, видимо получая сведения об их поведении, часто отчитывал их. — Вы не можете решать всё дракой, — говорил он, стоя перед ними в своём кабинете. — Это не приют. Здесь другие правила. — Мы не хоти там учиться, — зло отвечал Какаши. — Нас там ненавидят. Мы для них — мусор. — Вы для них — ученики престижной школы, — жёстко отвечал Джирайя. — И вы будете учиться. Поняли? Какаши сжимал зубы. Он хотел крикнуть, что Джирайя не понимает. Что он не знает, каково это смотреть в глаза детям, которые смотрят на тебя как на грязь. Но это было бесполезное противостояние. Каникулы заканчивались, и их отвозили обратно. Учёба, как и раньше, давалась Какаши легко. Он без проблем сдавал экзамены, схватывал темы на лету, учителя ставили его в пример, хоть он этого и не хотел. Но для Обито всё было иначе. Точные науки были не его. Он с трудом понимал формулы, путался в датах, не мог запомнить правила. Какаши помогал ему как мог, объяснял, показывал, давал списывать. Но Обито всё равно отставал. Он свободнее чувствовал себя в спорте. Он рос и становился выше, он уже был на пол головы выше Какаши, а его тело наливалось силой. Тренер школьной баскетбольной команды заметил его и взял играть на первых позициях. И если бы не успехи в спорте, Обито, наверное, отчислили бы. — Без баскетбола я бы уже собирал вещи, — усмехался Обито, возвращаясь с тренировки. — Я бы не дал тебя отчислить, — отвечал Какаши. — Знаю. Они улыбались друг другу, и это было единственное, что помогало им держаться. Всё свободное время они проводили вместе. Держались особняком, на расстоянии от всех. Хотя Обито было несложно заводить новые знакомства и приятелей, он чётко отделял их от себя. На первом месте для него всегда был Какаши. Они росли и крепли. Девчонки стали с ними открыто флиртовать. В школе они оба прослыли первыми красавчиками и каждая хотела с ними отношений. Это их забавляло, особенно Какаши. — Ты видел, как она на тебя смотрела? — спросил однажды Обито, кивая на одноклассницу, которая проводила их взглядом. — Видел, — ответил Какаши. — Она смотрит на всех так. — Нет, на тебя — особенно. — Тебе кажется. — Мне не кажется. Какаши усмехнулся. Он знал, что Обито прав. Но его это не волновало. Девчонки были просто девчонками. Они не были тем, что ему было нужно. Они возвращались в комнату общежития, закрывали дверь и чувствовали облегчение. Только здесь, вдвоём, они могли быть собой. Им было по четырнадцать, когда они впервые попробовали алкоголь. Это был маленький праздник — окончание учебного года. Обито раздобыл бутылку виски, которую стащил с вечеринки, куда их пригласили одноклассники. Они сидели на полу в комнате, пили из пластиковых стаканчиков и кривились от отвратительного вкуса. — Это... это ужасно, — сказал Какаши, закашливаясь. Жидкость обожгла горло, оставив после себя горький, древесный привкус. — Как можно это пить? — Не знаю, — ответил Обито, морщась и вытирая губы рукавом. — Но все же пьют. Значит, в этом что-то есть. — В этом есть только то, что это противно, голова ещё так кружится. Какаши сделал ещё глоток, поморщился, но проглотил. Внутри разлилось тепло, и это было странно, почти приятно. Он смотрел на стаканчик в своей руке и думал о том, что они теперь почти как взрослые. У них есть деньги, свобода, возможность делать то, что они хотят. Но внутри всё равно было пусто. — Странно, — сказал он, когда жжение в горле прошло. — Когда я пью, всё становится проще. — Проще? — переспросил Обито. — Да. Мысли приглушаются. Обито смотрел на него, и его глаза уже начинали блестеть. — Тогда пей ещё, — сказал он. Какаши посмотрел на него. Обито сидел напротив, прислонившись спиной к кровати, и его глаза блестели в тусклом свете настольной лампы. Он был красивым, Какаши знал это. В школе об этом говорили все девчонки. Они шептались за спиной, строили глазки, писали записки. Обито, и сам Какаши, были красавчиками. Но Какаши смотрел на Обито не так, как смотрели девчонки. Он смотрел на него иначе и это пугало его. — Ты когда-нибудь целовался с девчонкой? — вдруг спросил Обито. Какаши усмехнулся. — Нет. А ты? — Я тоже нет. Смешно, правда? Все считают нас такими... классными, а мы даже не знаем, как правильно целоваться. Они засмеялись. В комнате было тепло, за окном шумел ветер, а где-то вдалеке слышались голоса других учеников. Но здесь, в этой маленькой комнате, был только их мир. — Я думал об этом, — сказал Какаши. — О том, что надо бы попробовать. Чтобы знать, как это. Но с кем? Я не хочу с какой-то девчонкой, которая просто... просто потому что. — А с кем хочешь? — спросил Обито. Какаши посмотрел на него. На его лицо, на его тёмные глаза, на губы, которые чуть улыбались. Внутри что-то дрогнуло. «С тобой», — подумал Какаши. Но не сказал. — Не знаю, — ответил он. Обито смотрел на него. Долго. Потом медленно протянул руку и коснулся его лица. — А если со мной? — спросил он. Какаши замер. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее. Внутри всё сжалось, всё смешивалось и страх, и надежда, это было как что-то тёплое и одновременно пугающее. — Что? — переспросил он, хотя слышал. — Если я тебя поцелую? — повторил Обито, и в его голосе не было насмешки. Только этот вопрос. — Мы же оба не умеем. Никто не узнает. И нам будет не так страшно потом целоваться с кем-то ещё.  Какаши смотрел на него. На его руку, которая всё ещё касалась его лица. На его глаза, в которых отражался свет лампы. На его губы. «Это неправильно», — подумал он. — «Так не должно быть. Мы друзья. Мы просто друзья». Но внутри, где-то глубоко, другой голос говорил: «А почему нет? Почему это должно быть неправильно?» Он не знал, что ответить. Он не знал, что правильно, а что нет. Он знал только, что хочет этого. — Давай, — сказал он. Обито наклонился. Их губы встретились так робко, неуверенно, почти невесомо. Какаши чувствовал, как его рука лежит на плече Обито, а тот дрожит, и их дыхание смешивается. Поцелуй был неловким, но тёплым. В нём, конечно же, не было страсти, но точно было что-то другое. Доверие. Близость. Понимание. Они отстранились. Посмотрели друг на друга. — Ну как? — спросил Обито. — Не знаю, — ответил Какаши. Голос его дрожал. — Давай ещё. Они поцеловались снова, на этот раз увереннее. Это не казалось неправильным. Да, это было странно, ново, но не неправильно. Внутри Какаши что-то перевернулось, что-то, что он не мог себе объяснить. Когда они отстранились, он молчал. Смотрел в пол, чувствуя, как сердце колотится. В комнате повисла тишина, но не неловкая, а наполненная. — Значит, мы теперь... что? — спросил наконец Какаши не понимая как это назвать. Обито улыбнулся своей широкой, тёплой улыбкой. — Мы теперь те, кто умеет целоваться, — сказал он и в его глаза светились от радости. Какаши усмехнулся. — И всё? — Ну да. Они сидели на полу, прижавшись друг к другу, и смотрели в окно на ночное небо. Внутри каждого из них что-то изменилось. Они не знали, как это назвать. Но знали, что это важно. — Ещё виски? — спросил Обито. — Давай, — ответил Какаши. Они снова поморщились, когда горькая жидкость обожгла горло, но всё равно выпили. Это была их первая ночь, когда они почувствовали себя взрослыми. Какаши не знал, что это начало чего-то важного. Или это просто была ещё одна игра, в которую они играют, потому что не знают, как иначе жить. Но он знал, что будет помнить этот момент всегда. Запах виски, свет лампы, тепло Обито рядом. И свой первый поцелуй, который изменил всё. ******************** Им было по шестнадцать, когда они наконец смогли понять, что они больше чем друзья. В своей комнате в общежитии они, как и в доме Джирайи, спали в одной кровати. Засыпали в обнимку и просыпались как единое целое. Какаши чувствовал счастье, когда просыпался и видел сопящего Обито рядом, хотя в одной кровати уже было тесно. Практически каждое утро он чувствовал стояк Обито, который упирался ему в поясницу, или свой, упирающийся в Обито. Но сделать с этим ничего нельзя было, это был естественный процесс, который не поддавался контролю. Они просто игнорировали это, улыбались друг другу и начинали день. Поцелуи стали обязательным ритуалом, без которого не начиналось ни одно утро и которым заканчивался день. Они целовались наспех, между уроками, в тени школьного коридора, в душевой после тренировки. Это был их секрет. — Ты сегодня быстро, — сказал Какаши однажды, когда Обито влетел в комнату, тяжело дыша и улыбаясь. — Я сбежал с тренировки, — ответил Обито, закрывая дверь на замок. — Девчонки на трибунах визжали, но я сделал вид, что мне нужно в туалет. Он подошёл к Какаши и горячо поцеловал его, так жадно, будто они не виделись неделю. Какаши ответил, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ты с ума сошёл, — прошептал он, когда они отстранились. — Наверное, — ответил Обито. Они не говорили друг с другом о том, что это такое. И оба не знали, как это назвать. Но то, что оба чувствовали одно и то же, было очевидно обоим, и обсуждать не хотелось, потому что они считали это чем-то само собой разумеющимся. Какаши знал Обито практически всю свою жизнь. Доверял ему все свои тайны. И тот делал то же самое. Их общий мирок был устроен идеально, и впускать кого-то ещё ни он, ни Обито не хотели. Они стали завсегдатаями школьных вечеринок. Шумных, ярких, с музыкой, алкоголем и новыми лицами. Их приглашали, потому что они были очень популярными, эдакими холодными дерзкими красавчиками, по которым сохнут, и девчонки соревновались за их внимание, парни с завистью смотрели и презирали. Но им было всё равно. Им было хорошо вдвоём. Но однажды на одной из таких вечеринок появилась она. Её звали Ванесса, она была иностранкой — высокие скулы, светлые волосы, большие глаза. Сначала она упорно игнорировала их, держалась особняком, пила свой напиток и смотрела на всех с лёгким презрением. Она была из семьи иностранного дипломата, вся такая правильная, что аж скучно, но очень красивая. И все парни приударили за ней. Кроме Какаши и Обито. Они не обратили на неё внимания и были заняты друг другом, своим миром, своими секретами. Ванесса была просто ещё одной девчонкой, которая хотела их внимания. Но наверное, именно это её и задело. Она стала появляться там же, где были они. Подходить ближе, задавать вопросы, улыбаться. Как будто специально подстраивала их встречи. — А вы всегда вместе? — спросила она однажды, подходя к ним на вечеринке. — Вы что, братья? — Мы друзья, — ответил Обито. — Друзья? — переспросила она, улыбнувшись. — Вы не похожи на друзей. Какаши почувствовал, как внутри что-то сжалось. — А на кого мы похожи? — спросил он. Ванесса посмотрела на него. В её глазах мелькнуло любопытство. — Не знаю, — сказала она загадочно. — Но я хочу это узнать. С того дня она стала ходить за ними по пятам. И вроде бы она не была навязчивой, но всегда появлялась в нужный момент. На вечеринках, в столовой, в коридорах школы. Она задавала вопросы, смотрела, слушала. Ванесса не давала Какаши прохода. Она подходила к нему, когда он стоял в стороне, и заводила разговоры. О чём угодно, о погоде, о музыке, об учёбе. Она улыбалась, смотрела в глаза, и в её взгляде было что-то такое, от чего Какаши становилось не по себе. И она всегда старалась коснуться его. Не грубо, не навязчиво. Она делала это невзначай, будто случайно. Её пальцы касались его руки, когда она передавала ему стакан. Её плечо прижималось к его плечу, когда она смеялась над его шуткой. Её ладонь ложилась на его запястье, когда она говорила что-то важное. — Ты всегда такой серьёзный? — спросила она однажды, прислонившись к стене рядом с ним. — Или только когда я рядом? Её рука коснулась его локтя, и Какаши почувствовал, как по телу пробежали мурашки. — Я просто не люблю когда меня отвлекают, — сказал он, отодвигаясь. — А я не люблю, когда меня игнорируют, — ответила она, улыбнувшись, но не убрала руку. Какаши почувствовал, как внутри что-то сжалось. А чуть позже он начал замечать, что в присутствии Ванессы Обито меняется. Сначала это было незаметно. Обито улыбался, шутил, но его улыбка становилась натянутой. Он отводил взгляд, когда Какаши смотрел на него. Его глаза темнели, когда он видел, как Ванесса касается Какаши. А иногда он просто злился и уходил без объяснения причины. — Обито, — позвал его однажды Какаши, когда тот сорвался с места и направился к выходу. — Ты куда? — Надо проветриться, — бросил Обито, не оборачиваясь. Какаши остался стоять, глядя ему вслед. В груди разрасталось холодное, липкое чувство. Что-то было не так. «Что это вообще значило?» Он не понимал, почему Обито так реагирует. Почему он злится, когда Ванесса рядом. Почему он уходит, когда она подходит к ним. Или он злится не на неё? Какаши не знал. Он боялся спрашивать. Боялся, что ответ окажется тем, что он не захочет услышать. Они больше не говорили об этом. Но тишина между ними стала другой, не тёплой, как раньше, а напряжённой, как натянутая струна. Однажды Ванесса пригласила их на свою вечеринку. Это было в доме её родителей, огромном особняке с бассейном, пальмами в кадках и белоснежными шезлонгами. Родители были в отъезде, так что весь дом был в распоряжении подростков. Это была мощная вечеринка. Наверное, иностранцы знают, как надо отрываться на полную катушку. Алкоголя было немеренное количество сколько хочешь и какого хочешь. Музыка разрывала колонки, девчонки с уже оформившимися телами отплясывали у бассейна. Какаши был в воде. Он лениво плыл на большом надувном фламинго, потягивая Макалан из высокого стакана. Вода была тёплой, музыка громкой, алкоголь приятно разливался по телу, и он чувствовал себя почти счастливым. Ванесса вилась вокруг него. Она плавала рядом, весело что-то щебетала, хваталась за фламинго и брызгалась. Она явно была увлечена только Какаши. И как и раньше, невзначай клала руку то на его голый торс, то на плечо. Он не протестовал. Ему было весело. От алкоголя, от музыки, от непринуждённости времяпрепровождения. Обито был с другими парнями у гриль-зоны. Он выпивал, но не мог расслабиться. Не мог общаться с другими ребятами, хотя старался шутить и казаться расслабленным. Но внутри бушевала буря. Он курил одну за одной, сжигая сигареты, будто хотел затушить огонь, который горел в груди. Он то и дело кидал взгляд туда, на бассейн, и видел одну и ту же картину: как эта девка ужом вьётся вокруг Какаши, так дёшево и нагло. Её руки касались его плеч, его груди, его лица. И Какаши позволял ей это. Обито затягивался глубоко, чувствуя, как дым обжигает лёгкие. Он не мог отвести взгляд, хотя это причиняло боль. Каждая улыбка, которую Какаши дарил ей, была как нож в груди. Но сделать он ничего не мог. Какаши не был его собственностью. И он понимал, что однажды это произойдёт и появится «она». Не обязательно именно Ванесса, по ним сохли многие девушки. Но он не думал, что будет так больно, когда это всё же произойдёт. Когда кто-то сможет отобрать Какаши у него. Обито пил. Виски обжигал горло, но на душе было в сто раз горче. И вот он увидел, как она наклонилась близко к лицу Какаши. Что это было? Ну конечно же поцелуй. Вот так. Прямо у него на глазах. В этот момент он ощутил такой прилив гнева, что допил виски залпом, затушил сигарету о стену и швырнул стакан в ту же стену. Музыка орала, но всё равно этот звук был достаточно громким, чтобы все обернулись на источник шума. И та парочка тоже. Ванесса уже достала ресницу из глаза Какаши, когда он это увидел как все смотрят на Обито, а тот поспешно разворачивается и идёт прочь. Какаши понял, что произошло. Опять эта вспышка непонятно чего. Он вылез из бассейна, схватил первую попавшуюся футболку, натянул её даже не вытираясь, и побежал за Обито. Вода стекала по его телу, но он не замечал холода. Он видел только спину Обито, которая спешно удалялась в сторону дома. — Извини, — бросил он Ванессе на ходу и поспешил за ним. Ванесса осталась в бассейне. Она не понимала, что вообще сделала не так. Её лицо выражало недоумение, но она не пошла за Какаши, считала выше своих сил бегать за парнем. А Какаши догнал Обито в фойе огромного дома. — Оби! — крикнул он. — Обито стой! Он схватил его за запястье двумя руками, заставляя остановиться. — Что случилось?! Что опять не так?! Внутри разливалась такая тревога, что казалось, ещё миг и Обито навсегда уйдёт из его жизни. Он уже достаточно потерял в жизни и знал, что это такое. Потерять ещё и Обито он не мог. А тот вырвал свою руку из чужих ладоней:  — Ничего! — ответил он, и голос его был глухим, злым. — Отстань от меня! Ничего не случилось! Он посмотрел на Какаши, в его глазах горела боль, смешанная с гневом. — Иди вон к своей Ванессе, — сказал он. — Она уже тебе перед носом свои сиськи почти вывалила. Иди к ней. Я уж как-нибудь переживу. Какаши замер. Слова Обито ударили его, как пощёчина. Он не знал, что и ответить. Он не понимал, почему Обито злится. Почему он вдруг говорит такие вещи. — Что ты несёшь? — спросил он тихо. — Какая Ванесса? О чём ты? — А ты не видишь? — Обито горько, безрадостно усмехнулся. — Ты же сам не прочь. Ты с ней весь вечер, ты... — он замолчал, сжал зубы. — Ты вообще не видишь, что я рядом? Что я смотрю на это? Что мне... больно? Какаши смотрел на него, а в голове щёлкало, как в старой механической машинке. Он видел, как Обито злится, как уходит, как взрывается. Но он не понимал, почему. А теперь — понял. — Обито, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты что, ревнуешь? Обито резко поднял голову. Его глаза, тёмные и влажные, смотрели прямо на Какаши. В них больше не было злости, в них отражалось только отчаяние. Такая глубокая, такая сырая боль, что у Какаши перехватило дыхание. — Да, Какаши! — выкрикнул он. Его голос сорвался, эхом разнёсся по пустому фойе. — Я ревную! Неужели ты не видишь, что я с ума схожу?! Когда она к тебе прикасается, когда она на тебя смотрит, когда ты позволяешь ей это... Я с ума схожу! Ты понимаешь?! Он перевёл дыхание, но не остановился. — Каждый раз, когда ты улыбаешься ей, мне хочется разбить что-то. Каждый раз, когда она кладёт на тебя руку, я чувствую, как в груди всё переворачивается нахрен! Я не знаю, как это назвать, не знаю, что это, но я не могу это больше терпеть! Он провёл рукой по лицу, стирая слёзы, которых не замечал. — Ты единственный, кто у меня есть. Единственный. И если ты выберешь её... если ты решишь, что она тебе нужна больше, чем я... я не знаю, что буду делать. Какаши смотрел на него. В груди что-то дрогнуло, тепло, боль, осознание. Он шагнул вперёд и взял Обито за плечи. — Ты дурак, — мягко сказал он. — Ты думаешь, я могу выбрать кого-то вместо тебя? — Я не знаю, что думать, — ответил Обито, и голос его дрожал. — Я боюсь. Боюсь, что однажды ты поймёшь, что я не тот, кто тебе нужен. Какаши притянул его ближе к себе. — Ты — тот, — сказал он. — И всегда был тем. Он поцеловал его прямо там, в фойе, под светом хрустальной люстры. Горячо, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Обито не сопротивлялся. Он прижался к нему, как будто боялся, что Какаши исчезнет. И в этот момент, когда их губы соприкасались, когда он чувствовал дрожь Обито, когда тепло разливалось по всему телу, Какаши наконец понял. Он понял, как назвать это чувство, которое копилось в нём все эти годы, в котором он боялся признать даже себе. Которое пугало его, потому что он не знал, как с ним жить. Оказалось, это было до гениального просто. «Я люблю тебя». Он отстранился, заглянул в глаза Обито. — Я люблю тебя, — сказал он. Тихо. Просто. Как будто это было самое естественное в мире. Обито замер. Его глаза расширились. — Что? — переспросил он, будто не веря своим ушам. — Я люблю тебя, — повторил Какаши. — Я люблю тебя, Обито. Я не знаю, как раньше не понимал этого, но я люблю тебя. Обито смотрел на него. В его глазах стояли слёзы, но на этот раз не от боли. От счастья. — Я тоже, — сказал он. — Я тоже люблю тебя. С самого первого дня. Какаши улыбнулся. — Какой же ты дурак, — сказал он. — Ты мой дурак. — Твой, — шёпотом ответил Обито ему в губы. Они стояли в фойе, прижавшись друг к другу, и целовались так, что у Какаши перехватывало дыхание. Губы Обито были горячими, жадными, он целовал его так, будто хотел выпить до дна. Его руки скользили по спине Какаши, сжимали ткань футболки, притягивали ближе, так близко, что между ними не оставалось воздуха. Пальцы впивались в кожу, оставляя следы, и Какаши чувствовал, как его тело отвечает на каждое прикосновение дрожью, жаром и безудержным желанием. Какаши отвечал с той же страстью. Он запустил пальцы в волосы Обито, притянул его к себе, вжимаясь в него всем телом. Их дыхание смешивалось, становилось одним целым. Он чувствовал, как внутри разливается тягучее, почти болезненное желание, как кровь стучит в висках, а тело становится тяжёлым и одновременно каким-то лёгким. — Обито... — выдохнул он в губы, прикрыв глаза. — Я хочу тебя, — ответил Обито, и его голос был низким, хриплым, почти чужим. — Сильно.  Какаши почувствовал, как сердце пропустило удар. Обито прижался к нему бёдрами, давая почувствовать, как сильно он этого хочет, и Какаши выгнулся навстречу, сжимая пальцы на его плечах. Обито потянул его за руку. Они шли по коридору, не переставая целоваться, натыкаясь на стены и задыхаясь от желания. Губы Обито скользили по его шее, по ключицам, оставляя за собой влажные следы. Какаши запрокидывал голову, позволяя ему делать всё, что тот хочет. Музыка и смех доносились откуда-то издалека, но они не слышали ничего. Только друг друга. Только свои сбитые дыхания. Они ворвались в гостевую комнату. Обито закрыл дверь на замок, а уже через секунду прижал Какаши к стене, вжимая его в холодную поверхность своим горячим телом. Его руки блуждали под футболкой, сжимали кожу, гладили рёбра, спускались ниже и трогали его там, заставляя Какаши выгибаться навстречу. — Ты не представляешь, — прошептал он, целуя его шею, — как сильно я этого хотел. Какаши вцепился пальцами в его плечи, чувствуя, как тело плавится от каждого прикосновения, от каждого слова, от того, как Обито говорил с ним таким голосом. Он подхватил Какаши под ягодицы, уложил на кровать. Тот упал на спину, глядя на него снизу вверх. В лунном свете лицо Обито было таким прекрасным, в его глазах горел тот самый огонь, который Какаши так любил. Он нависал сверху, опираясь на локти, и его дыхание было тяжёлым и сбитым. — Я хочу тебя, — повторил он, и в его голосе было что-то первобытное, от чего у Какаши подгибались колени. Какаши смотрел на него и чувствовал, как желание захлёстывает с головой. Он приподнял бёдра, прижимаясь к нему, давая понять, что тоже этого хочет. Его руки скользнули по спине Обито, притягивая его ближе: — Тогда давай сделаем это, — и в этом шёпоте Какаши не узнал свой голос. И они начали пробовать. Это было больше похоже на неумелую возню в кровати, потому что оба не понимали как всё это должно происходить, и оказалось заняться сексом было не так просто, они не знали всех нюансов. Обито старался двигаться медленно, осторожно, понемногу вталкиваясь в тело под ним, и когда Какаши наконец впервые почувствовал его в себе целиком с его губ сорвался вскрик, от неожиданности, от полноты ощущений, от того, что это всё же произошло. Он вцепился пальцами в его плечи, выгнулся, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Обито продолжил двигаться медленно, но каждое его движение отдавалось резкой, тупой болью. Какаши закусил губу, пытаясь сдержать звук, но вымученные, давленные стоны всё равно срывались с его губ. Он чувствовал, как напряжение нарастает, а тело сопротивляется тому, что должно было по его мнению приносить удовольствие, но была только боль. — Подожди... — выдохнул он, и голос его дрожал. — Подожди... Обито мгновенно замер в нём. — Что? — спросил он, и в его голосе смешались страсть и тревога. — Что-то не так? — Я не знаю, — ответил Какаши. — Мне... больно. Это нормально? Он чувствовал себя глупо. Очень глупо и неловко. Они оба хотели этого, их тела горели от желания, а теперь он не мог даже сказать, правильно ли они этим занимаются?  Обито смотрел на него без разочарования, с заботой и любовью в глазах: — Не знаю, — честно ответил он. — Я же никогда раньше этого не делал. Они посмотрели друг на друга. Неловкость повисла в воздухе, но она была не тяжёлой, скорее какой-то смешной. Обито улыбнулся чуть смущённо. — Тогда может не надо? — тихо спросил он. — Мы можем просто... побыть рядом. Какаши помолчал, потом медленно выдохнул и почувствовал, как напряжение начинает отпускать. Обито полностью вышел из него, и Какаши почувствовал, как задница горит от тупой пульсирующей боли, и это ноющее ощущение, напоминало о том, что они только что пытались сделать. Он прикрыл глаза, позволяя телу привыкнуть к этому неприятному ощущению. Обито лёг рядом, обнял его, и Какаши почувствовал, как его плечи расслабляются. Боль понемногу утихала, сменяясь теплом, которое разливалось от тела Обито. Но возбуждение никуда не ушло, оно всё ещё пульсировало где-то внутри, не находя выхода. Обито, будто почувствовав это, приподнялся на локте и посмотрел на него. В его глазах горело желание, смешанное с вопросом. — Ты ещё… хочешь? — робко спросил он. Какаши смотрел на него. Внутри всё ещё горело. Тело требовало разрядки, даже если первый способ не сработал. — Хочу, — ответил он. Обито не стал спрашивать, как. Он просто понял. Он протянул руку и коснулся его члена медленно, осторожно, будто спрашивая разрешения. Какаши выдохнул, закрыл глаза, чувствуя, как тепло разливается по телу от этих его прикосновений. — Давай так? — спросил Обито. — Да, — выдохнул Какаши, чувствую горячую ладонь Обито на своём члене и потянулся рукой к его.  Они двигались в унисон. Сначала медленно, потом быстрее. Какаши чувствовал, как дыхание сбивается, как мир перестаёт существовать за пределами этой комнаты, за пределами их тел. Рука Обито двигалась ритмично, и Какаши стиснул пальцами его плечо, вцепляясь в кожу, чувствуя, как напряжение нарастает, не забывая двигать своей рукой, которая сжимала член Обито. — Обито... — выдохнул он. — Я здесь, — ответил тот. Какаши чувствовал, как тепло собирается где-то внутри, как оно становится невыносимым, как тело начинает дрожать. Он не сдерживался, стонал, и позволил себе полностью раствориться в этом моменте, в этом ощущении, под взглядом Обито. А тот тоже был уже на пределе. Его дыхание сбилось, он сжал пальцы, и Какаши чувствовал, как тот дрожит рядом. Они двигались вместе, и их дыхание смешивалось, становилось одним целым. Разрядка не заставила долго ждать, Какаши успел ещё несколько раз толкнуться в кулак Обито и кончил закусив губу чтобы не закричать от накрывшего чувства, через пару мгновений Обито тоже кончил от руки Какаши, сперма горячими каплями била ему на живот. Когда всё стихло, они лежали рядом, тяжело дыша, глядя в потолок. Какаши чувствовал, как пульсирующая боль внизу сменилась приятной истомой. — Теперь получилось, — тихо сказал он. — Получилось, — улыбнулся Обито. Он придвинулся ближе к Какаши и мягко поцеловал его, без напора. Какаши ответил на поцелуй и закрыл глаза. — Прости, — сказал Какаши. — Что не получилось сначала. — Не извиняйся, — ответил Обито. — Мы никуда не спешим. Ещё будет достаточно времени чтобы научиться.  Какаши уткнулся носом в его плечо и закрыл глаза. — Я рад, что это был ты, — сказал он. Обито улыбнулся и поцеловал его в макушку. — Я тоже, — ответил он. Они лежали в тишине, слушая, как за стенами играет музыка а им было хорошо. — Оби, — сказал Какаши. — М? — Я тебя люблю. Обито не ответил, лишь прижал его крепче. Они ещё немного полежали в кровати, прижавшись друг к другу, и тишина между ними была тёплой, как одеяло. А потом Обито вдруг засмеялся, сначала тихо, потом громче. — Что? — спросил Какаши, приподнимаясь на локте. — Интересно, Ванесса сильно обиделась, что ты не с ней? — спросил он, и в его глазах плясали смешинки. — Она там, наверное, сидит у бассейна и губёшки дует. Какаши фыркнул, закатывая глаза. — Надеюсь переживёт. — А если нет? — Обито усмехнулся. — Что, если она решит, что я украл у неё парня? — Ты и так украл, — ответил Какаши, улыбнувшись. — Теперь ходи и оглядывайся, вдруг она устроит тебе тёмную.  Обито рассмеялся на этот раз громко, искренне, от души. — Надеюсь отобьюсь.  Потом Какаши сел на кровати, потянулся, чувствуя, как тело откликается на движение. Внизу всё ещё пульсировала лёгкая боль, но она была почти приятной, как напоминание о том, что только что произошло. — Надо вернуться, — сказал он. — А то нас хватятся. — Ты прав, — ответил Обито, вставая и натягивая футболку. Они оделись молча, быстро. Какаши поправил волосы, Обито застегнул джинсы. Они посмотрели друг на друга и оба улыбнулись. — Ну что, идём? — спросил Обито. — Ага, — ответил Какаши. Они вышли из комнаты и присоединились обратно к тусовке, как ни в чём не бывало. Музыка всё так же гремела, молодежь смеялась и танцевала. Никто не заметил их отсутствия. Никто не знал, что они только что пережили свою первую ночь. Ванесса мелькнула где-то в толпе, она смеялась с кем-то из парней, но на секунду их взгляды встретились. Какаши не отвёл глаза, просто улыбнулся и кивнул. Ванесса улыбнулась в ответ и отвернулась. Они с Обито стояли у края бассейна, и Обито тихо сказал: — Кажется у неё всё нормально, вон уже выбрала себе новую жертву.  — Не знаю, — ответил Какаши. — И мне всё равно. Обито улыбнулся и легонько толкнул его плечом. ******************** С той ночи всё изменилось. Гормоны не прекращали бушевать со страшной силой. Секс стал регулярным. И его было много. И уже не было той боли, что в первый раз, они пробовали и учились выражать свою любовь физически, так чтобы обоим было комфортно. Это бывало и нежно и чувственно, а бывало и совсем по-другому — слишком жадно, горячо и безудержно. Они не могли насытиться друг другом. Какаши полностью отдавал себя Обито. Каждый раз, когда их тела встречались, он чувствовал, как стираются все границы. Он переставал быть собой и становился частью чего-то большего. Частью Обито. Их мир сузился до размеров их комнаты и кровати. Они целовались везде. В коридорах, когда никто не видел. На крыше общежития, под звёздами. В душевой после тренировок, когда вода стекала по их телам, смешиваясь с потом. Они не могли удержать руки друг от друга, будто боялись, что если отпустят, то потеряют навсегда. — Ещё, — шептал Какаши, когда Обито целовал его шею в душевой под тёплыми струями воды, когда никого не было. — Ещё. — Ты такой вкусный, я не могу остановиться, — отвечал Обито, и его голос был хриплым, почти чужим, это был сигнал к действию, он прижал Какаши к душевой перегородке, уверенно устроился между расставленных ног и сделал то, чего они оба хотели.  Какаши помнил, как однажды они почти попались. Это было в библиотеке, поздно вечером. Они сидели в дальнем углу, за стеллажами, когда Обито вдруг наклонился и поцеловал его неожиданно жадно и Какаши ответил, напрочь забыв, где они находятся. И понеслось. Непонятно как Обито тут же очутился на полу с приспущенными штанами, а Какаши скакал сверху и бесстыже стонал в губы напротив.  — Тише, тише, — шептал Обито, отрываясь от его губ. Они засмеялись, прижимаясь друг к другу, и с трудом сдерживали смех, когда услышали шаги библиотекаря. Какаши чувствовал себя живым. По-настоящему живым. С каждым днём, с каждой ночью он всё больше растворялся в Обито. В его улыбке, в его руках, в его голосе, который шептал его имя. Они были везде. Их смех разносился по коридорам и заглушал музыку на вечеринках. Они жили в своём мире, и этот мир был только для них двоих. Они не думали о будущем. Не думали о том, что однажды это может закончиться. Они были молоды, бессмертны и уверены, что так будет всегда. Потом Какаши закончил школу экстерном. Это было легко, он всегда схватывал всё на лету, экзамены сдавал без труда, и уже к середине года его освободили от занятий. Джирайя, видимо, решил отметить это событие по-крупному. Он подарил Какаши квартиру. Прямо там, в Jiraiya Tower. С панорамным видом на город, с двумя спальнями и огромной гостиной, где помещался диван, на котором можно было потеряться. — Это тебе, — сказал Джирайя, протягивая ключи. — Ты теперь взрослый. Пора жить своей жизнью. Какаши смотрел на ключи и не верил своим глазам. Он держал их в руках и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое. У него был свой дом. Их дом. И со временем в этой квартире не осталось места, где бы они не занимались сексом. На кухонном столе, когда Обито в нетерпении смахнул тарелки и прижал Какаши к холодной столешнице. На ковре в гостиной, под светом торшера, когда они не дошли до спальни. В душевой, прижимаясь к мокрому кафелю, когда вода стекала по их сплетённым телам. У панорамного окна, когда город внизу горел огнями, а они стояли, прижавшись друг к другу, и им было всё равно, кто мог увидеть. В кресле, где Обито усадил Какаши к себе на колени. В коридоре, когда они не могли дождаться даже порога. Каждый уголок этой квартиры знал их дыхание, их стоны, вскрики и шёпот. Каждый сантиметр пространства был пропитан их близостью. Они оставляли следы друг на друге и на всём, что их окружало. Это была их территория. Их мир. Их убежище. А Обито не видел смысла дальше учиться без Какаши. Он бросил школу. Просто перестал ходить. Сказал, что не хочет торчать в этом месте, если Какаши там больше нет. Какаши пытался уговорить его остаться, хотя бы до конца года, но Обито был непреклонен. — Я не буду сидеть там один, — сказал он. — Я хочу быть с тобой. Это был первый большой скандал. Джирайя орал как бешеный. Его голос гремел по коридорам особняка, когда он узнал, что Обито бросил школу. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?! — кричал он на Какаши. — Он тянет тебя вниз! Он отвлекает тебя! Он... — Остановись, — перебил его Какаши. — Обито мой друг. И я не позволю тебе так о нём говорить. Джирайя смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то странное. Может быть, удивление. Может, разочарование. Но в целом, этот Обито был ему никто. Просто друг Какаши. И Джирайя перестал беспокоиться по этому поводу. — Делайте что хотите, — махнул он рукой. — Но если что-то пойдёт не так — я тебя предупредил! Какаши кивнул и вышел. Они стали жить в той шикарной квартире. Дважды в неделю к ним приходила горничная. Она убирала, меняла бельё, готовила еду. Им не нужно было ни о чём заботиться. Деньги никогда не были проблемой. Их всегда было много. Очень много. Жизнь стала ещё проще. Они покупали дорогие брендовые вещи. Обито обожал модные тряпки. Каждый раз, обходя бутики, он с энтузиазмом выбирал им вещи — стильные и дорогие, иногда вызывающие. Он любил, когда Какаши носил то, что он выбрал. — Ты в этом выглядишь потрясающе, — говорил он, глядя, как Какаши примеряет очередную футболку. — Ты всегда так говоришь, — отвечал Какаши. — Потому что это правда. Теперь можно было полностью отдаться развлечениям. Столичные клубы приняли их в свои объятия. Они стали своими в самых модных местах города. Их знали по имени, их пускали без очереди, им наливали лучшие напитки. Они жили как во сне. И не хотели просыпаться. ********************* Какаши не помнил точно, когда в их жизни появились наркотики. Сначала это была просто трава, лёгкая, расслабляющая, почти безобидная. Они курили её на школьных вечеринках, смеялись, говорили ни о чём, и утром просыпались с лёгкой головой, готовые к новому дню. Затем, когда появились клубы. Дорогие, модные, с золотой молодёжью, с музыкой, от которой вибрировало в груди. Они пили, танцевали, снова пили, целовались в туалетах, прячась от чужих глаз. Им было хорошо. Им казалось, что это и есть свобода. И как-то раз Обито раздобыл пакетик с белым порошком. — Это кокаин, — сказал он, протягивая его Какаши. — Хочешь попробовать? Какаши посмотрел на него, в его глаза, которые горели тем самым огнём, который он так любил. — А это не опасно? — спросил он. — Всё опасно, — ответил Обито. — Но мы же не умрём от одного раза. Какаши взял пакетик. Он не видел в этом проблемы. Им было весело. Таких ощущений полной свободы он ещё не испытывал. Эйфория разливалась по телу, любовь становилась острее, а энергия требовала выхода здесь и сейчас. Вокруг них появились новые знакомые. Такие же тусовщики, такие же потерянные, как они. Все они нюхали кокаин. Все они смеялись, танцевали, говорили о том, что жизнь прекрасна. И никто не думал о завтрашнем дне. — Это лучшее, что я пробовал, — сказал тогда Обито, когда они сидели в туалете клуба, прижавшись друг к другу. Его голос был немного сбитым, но глаза горели. Какаши смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается то самое тепло. Он кивнул и притянул его к себе. Потом они попробовали таблетки. Что это была за дрянь, Какаши не знал. Ему было всё равно. Главное — было прикольно. Мир становился ярче, музыка — громче, а их тела — ближе. Но по утрам они ловили жуткие отходняки. Тело ломило, голова раскалывалась, а внутри разрасталась пустота, которую невозможно было заполнить. И тогда они снова брали кокаин, чтобы приглушить эту ломоту. Чтобы снова почувствовать себя живыми. И так по кругу. Пробуждение с отходняками от предыдущей ночи. Порошок, чтобы прийти в себя. Секс, чтобы почувствовать хоть что-то. Сборы на тусовку. Алкоголь. И финальный штрих — хорошенько вмазаться в клубе. Какаши не думал о последствиях. Он думал только о том, чтобы продлить это чувство как можно дольше, чтобы ещё раз почувствовать эйфорию, которая стирала всё — прошлое, страх, вину. Он знал, что это неправильно. Но он не мог остановиться, а их безрассудство росло с каждым днём. Они больше не скрывались. Они целовались на танцполе, прижимались друг к другу в клубах, напивались до потери сознания и падали в такси, не помня, как добрались до дома. Им было всё равно, кто смотрит. Им было всё равно, что думают другие. Они танцевали до утра, пили до тошноты, а потом занимались сексом на заднем сиденье такси, пока водитель делал вид, что ничего не замечает. Им было всё равно. Они теряли счёт времени. Дни и ночи смешивались в одно бесконечное пятно из огней, музыки, порошка и поцелуев. Они проваливались в бездну и не хотели оттуда выбираться. Иногда под наркотой Обито ловил жёсткие приходы. Это всегда начиналось внезапно, его глаза стекленели, дыхание сбивалось, и он начинал бормотать что-то невнятное. Какаши слышал обрывки фраз, которые заставляли его сердце сжиматься от страха. — Она здесь, — шептал Обито, вжимаясь в стену. — Она смотрит на меня... Рин. Она говорит со мной. Она говорит, что я виноват. Какаши, такой же перекрытый, пытался успокоить его. Он обнимал Обито, прижимал к себе, шептал, что всё хорошо, что Рин здесь нет, что это просто наркотики. — Её нет, — говорил он похлопывая его по щекам чтобы привести в чувство. — Её нет, Оби. Это просто... это просто дурь. Ты слышишь меня? — Она здесь! — Обито вырывался, его глаза были широко открыты, и он смотрел куда-то сквозь Какаши. — Она говорит, что мы её бросили. Что мы её убили. Она не прощает нас. Какаши чувствовал, как паника начинает охватывать и его. Сердце колотилось, руки дрожали, и он не знал, что делать. Он просто держал Обито, пока тот не успокаивался, пока его дыхание не выравнивалось. Они долго приходили в себя. Сидели на полу, прижавшись друг к другу, и молчали. В уборной было тихо, только их дыхание и звук далёкой музыки из клуба. Они оба становились более дёрганными. Глаза стекленели, руки тряслись, и они уже не могли остановиться. Зависимость взяла своё. Начиналось с того, что наркотики были дополнением к алкоголю и музыке. Но постепенно всё изменилось, они стали «основным блюдом», а всё остальное — приятным дополнением. Какаши не помнил, когда это произошло. Он просто заметил, что без порошка он не может чувствовать себя нормально. Что без таблеток музыка не звучит так же ярко. Что без кокаина любовь не кажется такой острой. Они больше не могли остановиться и не знали, что это начало конца. Затем горничная стала замечать что-то неладное. Сначала это были просто пустые бутылки, разбросанная одежда, странный запах в квартире. Но потом она увидела больше: белые следы на столике, свёрнутые купюры там же, которые она не знала, куда деть. Она молчала несколько недель, но в один из дней не выдержала. Она сообщила об этом Джирайе. Это было утро. Солнце только вставало, заливая квартиру бледным светом, когда Джирайя ворвался внутрь. Он не стучал, а просто открыл дверь своим ключом и замер на пороге. За его спиной стоял Райдо, личный телохранитель, высокий и молчаливый парень с каменным лицом. Он не вошёл, просто стоял в коридоре, но его присутствие делало и так напряжённую атмосферу ещё более тяжёлой. Какаши и Обито лежали в кровати. Оба полностью обнажённые, сплетённые в объятиях  друг друга. Их дыхание было тяжелым, тела бледными и худыми. На столике рядом стояли пустые бутылки, пакетик с белым порошком, сигареты и зажигалка. Джирайя смотрел на них. Он сразу понял, чем они занимались. Не нужно было быть гением, чтобы догадаться по их телам, по тому, как они лежали, по следам на простынях, по той интимной близости, которая читалась в каждом их движении. Его лицо исказилось от гнева. — Какого хера?! — заорал он, и его голос разнёсся по всей квартире, отражаясь от стен. — Какого хера, Какаши?! Какаши и Обито вскочили, прикрываясь одеялом. Голова раскалывалась, тело ломило, но адреналин вмиг разогнал туман. Какаши чувствовал, как кровь стучит в висках, как внутри поднимается волна стыда. Он был голым, разбитым, с порошком на столике и Джирайя видел всё это. И Райдо. Райдо тоже видел. — Ты! — Джирайя ткнул пальцем в Какаши, его голос гремел. — Ты что, блядь, творишь?! Наркотики?! Алкоголь?! Ты — мой племянник! Я дал тебе всё! Квартиру, деньги, свободу! А ты лежишь здесь, в этом дерьме, с этим... с этим! Он махнул рукой в сторону Обито, и в его голосе звучала такая ненависть, что Какаши почувствовал, как внутри всё сжимается. — Как ты мог так опуститься?! Из всего разнообразия женщин ты выбрал ебать именно этого паскудного Обито?! Что ты в нём нашёл?!  Какаши взглянул на дверь. Райдо стоял там, скрестив руки на груди, с каменным лицом. Он не выражал никаких эмоций, но сам факт его присутствия говорил о том, что Джирайя пришёл не просто так. Какаши почувствовал, как внутри закипает новая волна гнева. — Ты ещё и этого своего притащил?! — закричал он, указывая на Райдо. — Что, хочешь, чтобы все теперь знали, что твой драгоценный племянник трахается с мужиком?! Чтобы вся прислуга знала?!  Джирайя замер и его лицо стало пунцовым от ярости. — Ты не понимаешь, что ты делаешь, — сказал он, и в его голосе было столько холода, что Какаши поёжился. — Ты разрушаешь себя. И ты смеешь говорить мне о том, кто что должен знать? — Я ничего не разрушаю! — закричал Какаши. — Это моя жизнь! И если ты привёл сюда Райдо, чтобы он смотрел на меня, как я лежу голый с мужчиной, то ты получил что хотел! Нравится?! Это шоу тебе нравится?! — Да как ты смеешь! — Джирайя сделал шаг вперёд, но Какаши не отступил. — Заткнись! — закричал Какаши, вскакивая с кровати и натягивая штаны. Его голос сорвался, но он не остановился. — Какого хера ты врываешься сюда?! Это моя жизнь, понял?! Моя! Я сам решаю, с кем быть и что делать! — Твоя жизнь?! — Джирайя засмеялся — зло, горько, с ноткой безумия. — Ты продал свою жизнь за порошок и эту дешёвую шлюху! Ты стал никем, Какаши! Никем! Ты позоришь фамилию Сенджу! — Да мне насрать на тебя и на твою фамилию Сенджу! — Какаши подошёл к Джирайе вплотную, его лицо было красным от гнева. — Мне насрать на всё и на твоё чёртово имя! Ты мне не отец, понял?! Ты не имеешь права указывать мне, как жить! — Ах ты дрянь! — Джирайя повысил голос, почти срываясь на крик. — Ты стал ничтожеством из-за него! Посмотри на себя! Ты дрожишь! Ты бледный, больной, ты похож на труп! Он тебя сожрал, Какаши! Он тебя разрушил! — Не смей говорить о нём! — Какаши замахнулся, но Обито, сидевший на кровати, резко поднялся, схватив его за руку. — Какаши, не надо, — тихо сказал он. — Не стоит. Джирайя смотрел на Обито с отвращением. — Ты — просто мразь, — сказал он, глядя на Обито. — Ты пришёл в мою семью, ты ел мой хлеб, ты опустил моего племянника до уровня уличной шпаны. Ты — грязь. И ты уйдёшь отсюда. Понял?! Ты исчезнешь из его жизни! — Никто никуда не уходит! — закричал Какаши, вырывая руку из пальцев Обито. — Если он уйдёт, то и я уйду! Джирайя застыл как вкопанный, его глаза расширились  от такой наглости. — А ну повтори что ты сказал? — Ты слышал, — дерзко ответил Какаши, глядя ему прямо в глаза. — Если ты выгонишь Обито — я уйду с ним. И ты меня больше никогда не увидишь. В комнате повисла тишина. Слышно было только дыхание троих мужчин и гул города за окном. Райдо стоял у двери, не двигаясь, и его каменное лицо не выражало никаких эмоций. Джирайя смотрел на Какаши, видел его бледное лицо, тёмные круги под глазами, дрожащие руки. Он смотрел и понимал что тот не шутит. — Ты пожалеешь об этом, — сказал Джирайя тихо, но в его голосе всё ещё слышалась злость. — Вы оба пожалеете. Он развернулся и вышел. Райдо бесшумно последовал за ним, закрыв дверь. Это был второй большой скандал. Какаши стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Он смотрел на свои руки, они всё ещё дрожали. Он видел, как сильно он изменился. Как далеко зашёл. И ему стало страшно. Обито молчал. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Его глаза были пустыми. Наверное он думал о том, что Джирайя прав. Он действительно тянет Какаши вниз. Он разрушает его. И это чувство вины сжимало его изнутри. — Обито... — начал Какаши. — Всё нормально, — ответил тот. Какаши подошёл к кровати, сел рядом, обнял его. Обито прижался к нему, и они сидели так, слушая тишину. В этом объятии было не только утешение, в нём сквозило отчаяние. Они оба видели, что катятся вниз. Но не знали, как остановиться. Какаши чувствовал, как тело Обито дрожит. Или это дрожит он сам? Они не знали и просто сидели, прижавшись друг к другу, и боялись, казалось, что если отпустят друг друга, то окончательно упадут. Прошло несколько минут, может больше. Какаши посмотрел на столик, там всё так же лежал белый порошок, свёрнутые купюры и стояли пустые бутылки. Он смотрел на это и чувствовал, как внутри поднимается знакомая пустота. Страх. Стыд. Отчаяние. — Ой, так похуй, — отмахнулся он. Встал, подошёл к столику, взял пакетик. Обито поднял голову, посмотрел на него. В его глазах мелькнуло удивление с примесью страха. — Ты серьёзно? — спросил он. — А почему нет? — ответил Какаши. — Что нам ещё остаётся? Он протянул пакетик Обито. Тот помедлил секунду, глядя на белый порошок. Потом взял его. — Да похуй, — сказал он испытывая облегчение от этого решения, от того что всё можно решить таким вот образом, а проблемы как-нибудь сами рассосутся. Они подлечились. Адреналин от скандала ушёл, оставляя только лёгкость и тепло. Голова перестала болеть. Руки перестали дрожать. Мир снова стал мягким, ярким, почти приятным. Какаши лёг на кровать, глядя в потолок. За окном вставало солнце. Город просыпался, а они снова проваливались в бездну. ******************** Это был день рождения Какаши. Восемнадцать лет. Они праздновали весь день. Сначала ресторан, потом бар, потом клуб, потом ещё один клуб. Какаши чувствовал себя бессмертным, его Обито был рядом, улыбающийся, смеющийся, живой. Ночная столица не собиралась утихать. Огни небоскрёбов разрезали темноту, улицы гудели машинами, где-то вдалеке выли сирены, а из открытых окон клубов доносилась музыка, которая смешивалась с шумом города в один бесконечный, пульсирующий ритм, манящий окунуться в ночную жизнь с головой. Они вышли из последнего клуба, и Обито сразу же развернулся к Какаши, взял его за талию и притянул к себе. — Ну что, именинник? — спросил он, и его голос был низким, тёплым, с той самой лёгкой хрипотцой, от которой у Какаши внутри всё переворачивалось. — Как тебе вечер? — Неплохо, — ответил Какаши, улыбаясь ему в глаза. — Неплохо? — Обито притворно возмутился. — Я старался, выбирал клубы, а ты говоришь «неплохо»? Какаши засмеялся. — Хорошо. Отлично. Потрясающе. Доволен? Обито усмехнулся, наклонился и поцеловал его, коротко, но с такой теплотой, что у Какаши закружилась голова. — Вот теперь я доволен, — сказал он, отстраняясь. Он обнял Какаши за плечи и повёл его вдоль улицы, напевая что-то себе под нос и покачиваясь в такт музыке, которая всё ещё звучала в его голове. Какаши смотрел на него, на его улыбку, на его растрёпанные волосы, на его глаза, которые блестели от выпитого и счастья, и чувствовал, что внутри разливается то самое тепло, которое он так любил. Внутри всё плыло, такое лёгкое, приятное, тёплое. Ещё и то, что они приняли перед выходом, добавило этому чувству остроты. Какаши закурил, посмотрел на звёзды, которых почти не было видно за городским свечением, и чувствовал себя бессмертным. Обито стоял рядом, улыбался во весь рот. Какой же он был красивый. Он был всё ещё на кураже после танцев, и его рука лежала на плече Какаши, притягивала, сжимала и не отпускала от себя. — С днём рождения, Каши, — сказал он, наклоняясь к самому уху. — Восемнадцать лет, веришь нет? Ты теперь официально взрослый.  — А ты всё такой же дурак, — ответил Какаши. — Зато ты меня любишь. — Это единственное твоё спасение. Они засмеялись. Город гудел вокруг них, жил своей жизнью. Какаши докурил, затушил окурок. Он уже хотел сказать, что пора вызывать такси, как вдруг его взгляд упал на машину, припаркованную у тротуара. Это был чёрный Lamborghini Aventador. Низкий, агрессивный, с распахнутыми дверцами-крыльями. Он стоял под фонарём и переливался, отражая огни ночного города. Какаши замер: — Это что ещё за ляля? — протянул он. Обито проследил за его взглядом. Присвистнул. — А ты умеешь выбирать подарки для себя. — Я хочу на ней прокатиться, — сказал Какаши, заворожённо оглядывая тачку. Обито посмотрел на него. Потом на машину. Потом снова на Какаши. Улыбнулся. — Ты серьёзно? — Серьёзно. — А если хозяин узнает? — А мы не дадим ему узнать. Обито хмыкнул. В его глазах загорелся тот самый огонь, который Какаши так обожал. — Я знал, что ты не просто красивый, — сказал он. — Ты ещё и безумный. — Ты тоже, — ответил Какаши. Они стояли у клуба, глядя на сверкающий спорткар, из машины вышел мужчина в дорогом костюме. Он был с высокой женщиной в облегающем платье и идеальной укладкой. Кажется, мужчина был навеселе и даже не заметил как оставил ключи в замке зажигания.  Обито толкнул Какаши локтем. — Это наш шанс. Какаши посмотрел на него. На его глаза, которые горели тем самым огнём и его улыбка обещала приключение, а  его рука, уже тянулась к дверце машины. — Давай, — сказал Какаши. Они скользнули внутрь, Обито сел за руль, Какаши на пассажирское. Двигатель зарычал, и машина вылетела с парковки. — Держись! — крикнул Обито, вдавливая педаль газа в пол. Мотор взревел и мир вокруг них превратился в размытое пятно. Какаши вжался в кожаное сиденье, чувствуя, как адреналин разливается по венам, а сердце колотится где-то в горле, и как ветер бьёт в лицо из открытых окон вышибая слёзы. От дури, которую они приняли, немного знобило, но почему-то это было приятно. Он громко засмеялся, отчаянно, почти безумно и откинул голову на подголовник, глядя в ночное небо, которое кружилось над ними. — Давай ещё быстрее! — крикнул он, перекрикивая рёв мотора. Обито усмехнулся и в его глазах заплясали черти. Он переключил передачу, и машина рванула вперёд с новой силой, вжимая их в сиденья. Скорость была далеко за сотку, город нёсся мимо огнями небоскрёбов, витринами магазинов, и фарами встречных машин, всё это сливалось в один бесконечный поток света и скорости и драйва. — Эта малышка лучшая! — закричал Обито, и его голос тонул в шуме ветра, мотора и смеха Какаши.  А тот чувствовал, как адреналин захлёстывает его, как каждая клетка тела вибрирует от скорости и внутри разрастается то самое чувство безлимитной свободы, которое они так отчаянно искали в порошке, алкоголе и ночных клубах. Но сейчас оно было настоящим, казалось, что именно сейчас от этого чувства, они были живы. Ветер трепал волосы, звёзды плыли над головой, и Какаши чувствовал, что может всё. Что они вместе могут всё. Он повернул голову и посмотрел на Обито, на его профиль, на его улыбку, на его глаза, в которых отражались огни ночного города. И в этот момент он понял, что счастлив. По-настоящему. Не под наркотой, не под алкоголем, а просто потому, что рядом с ним был этот человек. — Я люблю тебя! — крикнул он, перекрикивая ветер. Обито повернул голову и его улыбка стала шире. — Я тебя тоже! — ответил он. — Держись! Машина влетела в поворот, и мир снова стал размытым пятном света и скорости. Но в зеркало заднего вида ударил свет фар. — Кажется, хозяин хватился тачки, — смеялся Какаши. Обито глянул в зеркало. — Ерунда. Догонят — дадим автограф. Погоня затянулась. Они носились по ночному городу, вылетая на пустые проспекты, сворачивая в переулки. Обито смеялся, Какаши смотрел на него и думал о том, что это единственный человек, с которым он готов умереть. Они действительно оторвались. Дорога вывела их на пустой, тёмный серпантин. Внедорожник остался где-то  далеко позади. Обито сбросил скорость, улыбнулся. — Видишь? Я же говорил... Но тут они влетели в крутой затяжной поворот. Обито не успел среагировать. Руль вывернулся, машина заскользила, и через секунду их ударило о барьер из лееров. Лобовое стекло с грохотом треснуло, и мир перевернулся. Какаши пришёл в себя от боли. Что-то острое резало лицо. Он провёл рукой по щеке, посмотрел на пальцы, всё было в красном. Машина пробила леера и зависла над обрывом. Передние колёса уже не касались земли, только задние держались за асфальт. Внизу чернела пропасть. — Обито... — позвал он. Тишина. Он посмотрел вбок. Обито сидел за рулём, голова была неестественно опущена, глаза закрыты. Из его лба текла кровь. Какаши дёрнулся, чтобы достать его, но тело не слушалось. Он отстегнул ремень и пошатываясь выбрался наружу, прижимая ладонь к лицу. Он подошёл к водительской двери. Дёрнул ручку. Заперто. Он попытался выбить стекло — бесполезно. И только тогда заметил, что дверь была смята от удара, металл вогнулся внутрь, замок заклинило. Машина заскрипела, и Какаши понял, что времени почти не осталось. — Обито! — отчаянно закричал он. — Обито, проснись! Но тот не двигался. Какаши увидел, как задние колёса начали медленно скользить. Времени не было. Он вцепился в ручку, пытаясь вырвать дверь. Бесполезно. Он ударил кулаком по стеклу, разбил его в кровь разрезая руки, пытался дотянуться до Обито, но тот был слишком далеко. И тут машина сорвалась. Какаши упал на колени, глядя, как чёрный силуэт улетает вниз, исчезает в темноте. Он слышал, как металл хрустит о камни, как что-то взрывается, а потом тишина, такая страшная тишина, что на мгновение показалось что он оглох. Он стоял на коленях на обочине, держась за разбитые леера и смотрел вниз. Кровь с лица капала на асфальт, смешиваясь со слезами, которых он не замечал. — Нет... — прошептал он. — Нет, нет, нет... Всё, что случилось, казалось просто галлюцинацией от наркотиков. Сейчас они должны были быть в клубе. Сейчас они должны были танцевать, смеяться, целоваться. Сейчас Обито должен был стоять рядом, обнимать его за плечи и шептать на ухо что-то смешное и глупое. Но если это была галлюцинация, почему так больно сжималось сердце? Почему грудь разрывало от крика, который не мог вырваться наружу? Почему слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью, и он не мог их остановить? Какаши запрокинул голову, глядя на звёзды, которые всё так же плыли над ним, равнодушные к его боли. И заорал. Громко, отчаянно, во весь голос. Так, что крик разнёсся по пустому серпантину, отражаясь от скал и уходя в ночное небо. В этом крике было всё и ужас, и боль, и непонимание с отчаянием. Всё, что он не мог бы выразить словами. Он орал долго, до хрипоты, пока голос не сорвался. Пока лёгкие не отказали. Пока не рухнул на асфальт, прижимая ладони к лицу и чувствуя, как кровь и слёзы смешиваются на его пальцах. Он не знал, как жить дальше. Не знал, зачем. Не представлял, как теперь дышать без НЕГО. Он знал только одно: Обито больше нет. Город внизу всё ещё горел огнями. Ночная столица не утихала. Но для Какаши мир остановился. Он потерял Обито в ту ночь. И часть себя тоже. Тот внедорожник всё же приехал на место аварии. Он наконец нагнал их, но было поздно. Чёрный Lamborghini уже сорвался с обрыва. Владелец машины вышел из внедорожника с двумя своими людьми. Они подошли к краю обрыва, посмотрели вниз, где на дне ущелья горели останки его спорткара. Какаши лежал на асфальте, почти без сознания. Кровь из пореза на лице всё ещё текла, заливая дорогую футболку и асфальт вокруг него. Он не слышал, как они подошли. Не чувствовал, как один из них пнул его ногой в живот. — Этот, — сказал тот, показывая на Какаши. — Он был за рулём? Нет, там был другой. Этот — пассажир. Хозяин машины наклонился, схватил Какаши за волосы, приподнял его голову, чтобы разглядеть лицо. И замер. Он узнал его. Узнал эти пепельные волосы, эти острые скулы, эту родинку на подбородке. Он уже когда-то видел это лицо в новостях со светских мероприятий рядом с Джирайей Сенджу. — Твою мать, — выдохнул он, отпуская голову Какаши. — Это же племянник Джирайи. Он выпрямился, достал телефон. Набрал номер, который нашёл в своих контактах. Трубку взяли почти сразу. — Райдо, — сказал он. — У вас проблема. Ваш парень только что разбил мой Lamborghini. И он сам лежит на обочине без сознания. Вскоре приехал Райдо. Он забрал Какаши, отвёз его в особняк Джирайи. Какаши был весь в крови. Лицо разбито, одежда порвана, из раны на лице всё ещё сочилась кровь. Он был на грани сознания, то бредил, то бормотал что-то невнятное, его руки хватали воздух, будто пытались кого-то удержать. — Обито... — прошептал он. — Обито... не уходи... я прошу... Джирайя вышел в холл, когда Райдо внёс его в дом. Он смотрел на Какаши, видел всё это, разбитое лицо, кровь, его бред, в котором снова и снова звучало только одно имя. И в нём что-то оборвалось. — Ты, блядь... — сказал он, и голос его был таким злым, он практически шипел. — Ты что, в конец ебанулся?! Он подошёл к Какаши, схватил его за плечи так, что пальцы впились в кожу, и притянул к себе. — Посмотри на себя тварь! — заорал он, встряхивая его. — Посмотри, во что ты превратился! Я же дал тебе всё, сука! Всё! Дом, деньги, свободу! Чего тебе не хватало?! А ты, блядь, превратил это всё в дерьмо! Из-за него! Из-за этого чёртова ублюдка Обито! Какаши не отвечал. Его глаза были открыты, но он не видел Джирайю. Он видел только Обито. Его руки пытались дотянуться до пустоты. — Обито... — снова прошептал он. — Я не уйду... я не оставлю тебя... — Заткнись, сука! — закричал Джирайя, замахиваясь. — Заткнись, блядь! Он ударил его в лицо со всей силы. Голова Какаши мотнулась, но он не вскрикнул. — Ты меня слышишь?! — Джирайя схватил его за воротник как щенка, поднял и снова ударил.  Какаши упал на пол, но Джирайя не остановился. Он навис над ним, сжав кулаки. — Какого хера ты творишь, а?! — орал он, и голос его эхом разносился по огромному холлу. — Ты думаешь, что тебе всё позволено?!  Какаши лежал на полу, кровь сочилась из разбитой губы, смешиваясь с кровью из раны на лице. Джирайя тяжело дышал. Его кулаки всё ещё были сжаты, вены на лбу вздулись от гнева. Он смотрел на Какаши, и в его глазах смешались гнев и боль. Он развернулся к Райдо. — Райдо! — рявкнул он. — Подошёл сюда! Быстро! Райдо быстро подошёл, стоял молча, не выражая никаких эмоций. — Завтра же, — прорычал Джирайя, указывая на Какаши, — ты свяжешься с этим ублюдком, чью машину они разбили. Заплати ему всё. Тройную цену, если надо. Я хочу, чтобы эта история исчезла. Понял? — Понял, сэр, — ответил Райдо. — И убери его! — Джирайя махнул рукой в сторону Какаши. — Убери с глаз моих, пока я не прибил его окончательно! Райдо поднял Какаши почти безжизненного, и понёс его прочь. Позже Какаши не помнил ничего. Ни как его доставили в квартиру, ни как раздели, ни как он упал на кровать, которая всё ещё пахла Обито. Он просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как внутри разрастается пустота, которую невозможно заполнить. И боль. И вина.  Джирайя уладил всё, как обычно. Связался с владельцем Lamborghini, отвалил круглую сумму, чтобы тот молчал, и история с угнанной машиной и смертью Обито не попала в новости. Никто не узнал, что произошло на том серпантине. Никто, кроме них. Какаши никуда не ходил. Он закрылся в своей спальне, боясь даже заходить в комнату Обито. Дверь в ту комнату оставалась запертой. Он не мог видеть его вещи, чувствовать его запах, его присутствие, которое всё ещё ощущалось там. Но по ночам он слышал, как за стеной что-то скрипит и он слышал его голос. Или ему казалось. В один из таких дней он подошёл к зеркалу в спальне. Посмотрел на своё отражение. И замер. Шрам. Тот самый, через левый глаз. Теперь он видел его каждый раз, когда смотрел на себя. Каждый раз он вспоминал ту ночь. Кровь, осколки, крик Обито, который он не успел остановить. Каждый раз он видел не себя — он видел ту страшную ночь. Он ударил по зеркалу кулаком. Стекло треснуло, но не разбилось. Он ударил снова. И снова. И снова. Стекло разлеталось на сотни осколков под таким агрессивным напором, и его кулак заливался кровью из рассечённой кожи. Кровь потекла по руке, но он не остановился, тогда он разбил все зеркала в квартире. В спальне, в ванной, в прихожей. Он бил кулаками, пока стекло не превращалось в мелкую крошку, пока руки не покрылись такими глубокими порезами, из которых виднелись кости, но он не чувствовал боли. Он не чувствовал ничего. Он стоял среди осколков, тяжело дыша, и смотрел на своё отражение в разбитом стекле. Сотни маленьких шрамов смотрели на него из каждого куска. Кровь капала на пол, смешиваясь с битым стеклом. Горничная нашла его сидящим на полу среди осколков, с пустыми глазами, с руками, сбитыми в мясо. В панике она не знала что ей делать и вызвала Райдо. Райдо приехал через час. Он посмотрел на разбитые зеркала, на руки Какаши, на его пустые глаза, но не сказал ни слова. Просто поднял его и отвёз к Джирайе. Джирайя смотрел на него в диком шоке от увиденного: — Ты не можешь оставаться в той квартире, — сказал он вынося вердикт. — Ты поедешь в психушку. Понял? Какаши поднял на него глаза. В них была пустота. ******************** Вернувшись из психушки он снова начал употреблять. На этот раз ещё сильнее, чем раньше. Он смешивал всё, что мог достать, не думая о последствиях. Он не хотел лечить боль, он хотел уничтожить себя. Стереть. Исчезнуть. Но Джирайя перестал давать ему деньги. — Ты убьёшь себя, — сказал он. — Я не буду платить за твою смерть. Какаши сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Тело ломило, голова раскалывалась, в глазах темнело. Ему нужна была доза. Сейчас. Прямо сейчас. Он пошёл искать где можно достать дурь в долг. Впервые в жизни у него не было денег. Притон, в который он попал, был грязным. Облезлые стены, вонь мочи и пота, пол, покрытый липкой грязью. Там сидели люди с пустыми глазами, некоторые уже не понимали, где они находятся. Один из них трясся, сжимая в руках пустой шприц, и бормотал что-то себе под нос. Какаши подошёл к барыге. — Дашь мне одну дозу? — нервно спросил он. — Я потом отдам. Барыга окинул его липким, оценивающим взглядом, скользящим по его телу, усмехнулся и мерзко облизнул губы. — Я не возьму денег, — сказал он ласково. — Но я хочу твою задницу. А если будешь послушным, так уж и быть, выпишу тебе абонемент на недельный кайф. Какаши смотрел на него. Внутри всё сжималось от отвращения, но он так хотел вмазаться, что был почти готов согласиться. Почти. Но мерзость от всего этого пересилила. Он не станет спать с кем-то за наркоту. Он развернулся и ушёл. Он начал ходить на тусовки поскромнее. Это тоже были настоящие притоны. В грязных подвалах с затхлым воздухом и мёртвыми глазами людей. Там он убивался снова, наркотики, алкоголь, доступные женщины, которые сами прыгали на него и хотели секса, а он уже и не соображал что делает. От мужчин его воротило. Он поклялся себе, что не станет с ними спать. Единственным мужчиной в его жизни был Обито. И никто не займёт его место. Но ночами, когда он лежал с очередной незнакомой женщиной, он закрывал глаза и представлял, что это Обито. А потом снова проваливался в темноту. Джирайя не мог никак повлиять на это. Он мог только запирать его в квартире и приставлять Райдо охранять. В их отношениях была гигантская трещина. Но Какаши было всё равно. Он не видел жизни без Обито. В один из таких дней, испытывая дикие боли от ломки, он лежал на полу и ревел. Слёзы текли по лицу, руки тряслись, тело выгибалось от спазмов. Он не мог дышать. Он хотел умереть. Он катался на полу, вжимаясь лицом в паркет, царапая ногтями стены, пытаясь найти хоть какое-то облегчение. Райдо стоял в дверях и смотрел на это. Он видел многое, но такое впервые. Какаши был похож на сломанную куклу. Его лицо было мокрым от слёз и слюны, глаза безумными, голос сорванным до хрипа. — Пожалуйста... — прохрипел Какаши. — Пожалуйста... дай мне... я не могу... Райдо действительно было его жалко, и он раздобыл ему наркотик. Какаши вмазался. А потом всё стихло. Райдо зашёл в квартиру через час. Какаши лежал на полу не подавая признаков жизни. Бледный, холодный, с едва заметным пульсом, который угасал с каждой секундой. Рядом валялся пустой шприц. Кровь из вены засохла, оставляя тёмное пятно на грязном полу. Райдо вызвал скорую. Дальше была реанимация. Белые стены, капельницы, аппараты, которые поддерживали жизнь. Потом снова психушка с её серыми коридорами и запахом лекарств.  Джирайя оплатил дорогостоящий реабилитационный центр, куда Какаши перевели после того, как его состояние стабилизировалось. Там были другие люди, такие же потерянные и такие же сломанные. Какаши не общался с ними. Он просто выполнял программу, потому что не хотел возвращаться в психушку. Это были двенадцать одиноких шагов, которые он заставлял себя выполнял через силу и бесконечное отчаяние.  Выйдя оттуда, Какаши был уже другим человеком. С наркотиками он завязал. С алкоголем — тоже, так же как и с курением. Беспорядочный секс больше не интересовал его. Всё это было пустым. Но память о НЁМ всё ещё не остыла. Она жила где-то внутри, в самом глубоком уголке души, и пульсировала тихой, ноющей болью, которая никуда не ушла. Он ощущал в душе огромную дыру, которую ничем нельзя было заполнить. Он не мог больше жить в столице. В той квартире, где всё было пропитано Обито и их счастьем. Где каждый уголок помнил их смех, их дыхание и их близость. Он уехал далеко, в маленький городок, где никто не знал его имени. Где он мог начать всё заново. Где он мог попытаться забыть. Но забыть он не мог. И не хотел. И понимал что те месяцы в аду он получил справедливо.  Он не знал, сколько прошло времени после реабилитации. Дни слились в одно серое пятно. Он просыпался, смотрел в потолок, вставал, пил воду, смотрел в окно, ложился обратно. Иногда он ел. Иногда нет. Это не имело значения. Еда была просто ещё одной вещью, которую нужно было делать, чтобы не умереть. А он не был уверен, что хочет жить. Городок был маленьким, тихим, провинциальным. Какаши выбрал его случайно, просто ткнул пальцем в карту, купил билет и сел на поезд. Столица осталась позади, а вместе с ней квартира, где каждый уголок помнил Обито. Вместе с ней — клубы, притоны, люди с пустыми глазами. Вместе с ней — Джирайя, его крики, его деньги, его контроль. Здесь никто не знал его и он мог быть никем. Просто человеком, который снимает дешёвую квартиру и бродит по улицам без цели. Он бродил много. Часами. Иногда до темноты. Ноги несли его по городу, мимо старых домов, мимо парков, мимо людей, которые жили своей жизнью и не замечали его. Он смотрел на них и чувствовал себя призраком. Он был здесь, но его не существовало. Он двигался, но не жил. В один из таких дней он набрёл на спортзал. Он стоял на углу улицы, ничем не примечательный, с облупившейся местами вывеской, а на ней было написано: «Сила юности». Какаши остановился. Название было дурацким, наверное это его привлекло в самом начале. Он хотел пройти мимо, но что-то заставило его задержаться. Он посмотрел в окно. Внутри было светло. Большие окна пропускали много света, и он видел людей: парней его возраста, мужчин постарше, даже несколько девушек. Они двигались, потели, смеялись, падали и вставали. Кто-то тягал штангу, кто-то бил по груше, кто-то отрабатывал удары на ринге. В воздухе чувствовалась энергия, та самая, которой у него не было. Какаши стоял и смотрел. Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, десять. Он просто стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как они живут. Как дышат. Как чувствуют. Как будто мир внутри этого зала был другим, настоящим, ярким, полным. А он стоял снаружи и был пустым. Он ушёл, но на следующий день он снова оказался там. Какаши не планировал этого. Просто ноги сами привели его к знакомому зданию. Он снова остановился, снова посмотрел в окно. Те же лица, та же энергия, а тренер, коренастый мужчина в зелёном спортивном костюме, носился по залу, кричал, хлопал в ладоши, подбадривал. Его энергия была заразительной. Даже через стекло Какаши чувствовал её. И снова ушёл. Так повторялось неделю. Каждый день он приходил к этому зданию, смотрел в окно, смотрел на людей, которые жили, и чувствовал, как внутри закипает что-то странное. Не зависть. Не тоска. Что-то другое. Что-то, чему он не мог дать названия. Он не заходил внутрь. Он не был готов. Он боялся, что если войдёт, то всё, что он видел через стекло, рассыпется. Что он не сможет быть частью этого мира. Что он сломается, как только переступит порог. Но однажды тренер заметил его. Какаши стоял у окна, как обычно, когда дверь зала распахнулась и на пороге появился тот самый энергичный мужчина в зелёном костюме. Он вышел на улицу, остановился в двух шагах от Какаши, упёр руки в боки. — Ты что, собрался стоять здесь ещё неделю? — спросил он. Его голос был громким, весёлым, почти оглушительным. Какаши моргнул, не зная, что ответить. — Я… — Ты каждый день стоишь здесь, как статуя! — продолжил мужчина, не давая ему вставить слово. — Смотришь в окно, вздыхаешь и уходишь! Я уже думал, что ты призрак, который решил поселиться у моего зала! Какаши молчал. Мужчина подошёл ближе, оглядел его — с головы до ног, внимательно, изучающе. Какаши чувствовал на себе этот взгляд и хотел провалиться сквозь землю. Он знал, как выглядит: бледный, худой, с тёмными кругами под глазами, с шрамом через левый глаз. Он выглядел как человек, который не ел неделю и не спал месяц. — Ты какой-то… — протянул мужчина, потирая подбородок. — Слишком худой. Бледный. Глаза пустые. — Он наклонил голову, будто разглядывая его. — Что с тобой? Болел? Какаши сглотнул. — Можно и так сказать, — безжизненно ответил он тихо. Мужчина посмотрел на него. Долго. Потом его лицо расплылось в улыбке, такой широкой и искренней, что Какаши на мгновение ослеп. — Ну, это дело поправимое! — сказал он громко, хлопнув Какаши по плечу так, что тот пошатнулся. — Нечего стоять тут! Заходи! Он схватил Какаши за руку и потащил внутрь. — Я Майто Гай! — объявил он, когда они оказались в зале. — Тренер, атлет, легенда! Добро пожаловать в «Силу юности»! Какаши стоял посреди зала, чувствуя, как на него смотрят несколько пар глаз. Он хотел развернуться и уйти, но Гай уже тащил его к скамейке. — Садись! — скомандовал он. — Я сейчас покажу тебе, что значит настоящая тренировка! Ты станешь сильным! Ты станешь быстрым! Ты станешь... Он замолчал, посмотрел на Какаши, и его улыбка стала мягче. — Ты станешь живым. Какаши не знал, что ответить. Он просто смотрел на этого странного человека в зелёном трико, на его горящие глаза, на его нелепую, но такую искреннюю улыбку. — А если я не хочу? — спросил он тихо. Гай прищурился. — Тогда зачем ты стоял у окна? Какаши не ответил. — Не знаю. — наконец ответил он. — Тогда давай попробуем, — ответил Гай. — Если не понравится — уйдёшь. Обещаю, я не буду тебя держать. Он протянул руку. Какаши посмотрел на неё. На мозолистую ладонь, на сильные пальцы, на уверенность, которая исходила от этого человека. Он взял её. — Я Какаши, — сказал он. — Какаши! — повторил Гай, будто пробуя имя на вкус. — Запоминается! — Он снова улыбнулся. — Ну что, Какаши, готов проверить свою силу юности? Какаши не был готов. Вообще ни к чему. Но он кивнул. Первая тренировка была адом. Гай не щадил его. Он давал задания, от которых Какаши падал на пол и не мог встать. Отжимания, приседания, бег на месте. Какаши чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как мышцы горят а в лёгких не хватает воздуха. Он ненавидел это. Он хотел остановиться. А ещё больше он ненавидел себя и поэтому он не останавливался. Потому что когда тело болело, голова замолкала. Когда мышцы горели, мысли уходили. Когда он падал на пол и не мог дышать, он не думал об Обито. Он не думал о той ночи. Он не думал о том, что он сделал, и о том, что он потерял всю свою жизнь. Он просто был. В этом зале. В этом моменте. Заново учился жить в этой боли. Гай всё время был рядом. Он орал, подбадривал, смеялся. Он был невыносимым, слишком громким, слишком активным, слишком живым, что иногда очень бесило, но он не давал Какаши остановиться. Он не давал ему упасть. — Ещё! — кричал Гай, когда Какаши делал очередное отжимание. — Ещё один раз! Ты сможешь! Какаши не мог. Но он делал. — Отлично! — орал Гай. — Ты молодец! Ты становишься сильнее! Какаши не чувствовал себя сильным. Он чувствовал себя разбитым, уставшим, пустым. Но когда он вставал и видел своё отражение в зеркале — мокрое, красное, дышащее, он понимал, что что-то меняется. Он выходил из зала, шатаясь, едва держась на ногах. Мышцы дрожали, сердце колотилось, воздух обжигал лёгкие. Но жил. И возвращался на следующий день. И через день. И через неделю. Гай не спрашивал, что случилось. Не спрашивал, почему он такой худой, почему под глазами круги, почему он смотрит в одну точку. Он просто давал задания. Просто орал. Просто был рядом. Какаши начал привыкать. Тело переставало болеть так сильно. Он мог делать больше отжиманий, дольше бегать, сильнее бить по груше. Каждый день он чувствовал, как становится чуточку сильнее. Но главное — он переставал думать. В зале не было места для мыслей. Было только движение. Только пот. Только боль мышц, которая вытесняла боль душевную. И в этом было спасением. Гай был странным. Он одевался в нелепые зелёные костюмы, говорил громко, жестикулировал. Он кричал «Сила юности!» каждый раз, когда кто-то делал упражнение. Он был настолько ярким и громким, что Какаши сначала раздражался. Но потом привык. Однажды, когда Какаши сидел на скамейке, пытаясь отдышаться после очередного подхода, Гай сел рядом. Он не кричал. Не жестикулировал. Просто сидел и смотрел вперёд. — Я знаю, что такое боль, — сказал он тихо. Какаши поднял голову. — Что? — Боль, — повторил Гай. — Я тоже когда-то её чувствовал. Может, не так, как ты. Но я знаю, как это, когда внутри пусто. Когда не хочешь вставать и не знаешь, зачем. Какаши молчал. — Я потерял друга, — продолжил Гай. — Много лет назад. Он был моим лучшим другом. Моим соперником. Моим братом. И он ушёл. А я остался. Он помолчал. — Я тоже думал, что не справлюсь. Что жизнь не имеет смысла. Что я не хочу жить. Какаши смотрел на него. — Но я нашёл это, — Гай кивнул в сторону зала. — Я нашёл то, что помогает мне дышать. Я нашёл силу, которая держит меня на плаву. И я понял: пока я двигаюсь, я жив. Он повернулся к Какаши, и его улыбка стала мягкой. — Ты тоже найдёшь это. Я верю. Какаши не знал, что ответить. Он просто сидел и смотрел на свои руки, на них уже давно не было следов от уколов и капельниц, только мозоли и ссадины. — Спасибо, — искренне сказал он. Гай улыбнулся своей широкой, солнечной улыбкой. — Не благодари. Тренировка ещё не закончена! Вставай! Какаши встал. Так прошли месяцы. Он больше не был тем бледным, худым призраком, который стоял у окна. Его тело изменилось, плечи стали шире, мышцы чётче, походка увереннее. Он больше не смотрел в одну точку. Он смотрел вперёд. Тренировки стали его ритуалом, его новой зависимостью, его спасением. Каждый день он приходил в «Силу юности» и выкладывался до последнего. Он бил по груше, пока кулаки не начинали саднить. Он бегал по кругу, пока лёгкие не отказывали. Он поднимал штангу, пока руки не начинали дрожать. И каждый раз, когда он падал, Гай был рядом. Он поднимал его, хлопал по плечу и кричал: — Ещё! Вставай! Ты сможешь! Он не знал, сможет ли. Но он вставал. И был бесконечно благодарен Гаю за вовремя протянутую руку. Через полгода Какаши впервые за долгое время посмотрел на себя в зеркало. Он не узнал себя. Не потому, что стал другим, он всё ещё был бледным, всё ещё носил шрам через левый глаз, всё ещё хранил память об Обито в уголках души. Но в его взгляде появилось что-то, чего не было раньше. Свет. Или, может, надежда. Он не был счастлив. Он не знал, будет ли вообще когда-нибудь счастлив. Но он был жив. И это стало его новым началом. ******************** Ему было двадцать. Два года прошло с тех пор как он потерял Обито. Два года с лечением, реабилитацией, тренировками, болью и попытками забыть. Два года тишины, в которой он научился не слышать голос Обито. Почти научился. Иногда Джирайя кидал ему немного денег на карту. Без объяснений. Без записок. Просто сумма, которой хватало на жизнь в этом городе, на еду, на аренду квартиры, на то, чтобы не думать о том, где взять деньги на завтра. Какаши не знал, зачем он это делает. Может, из чувства вины. Может, чтобы держать его на коротком поводке. Может, чтобы знать, что он жив. Ему было всё равно. Он брал деньги, потому что не мог позволить себе не брать. Он старался не думать о Джирайе. Ему было перед ним стыдно.  Но однажды вечером, когда он сидел в своей маленькой квартире и смотрел в стену, телефон завибрировал. Это было сообщение от Райдо. «Джирайя хочет тебя видеть. В среду. В офисе. В десять утра.» Какаши смотрел на экран несколько минут, не двигаясь. Потом отложил телефон и снова уставился в стену. Он не знал, что его там ждёт. Не знал, зачем Джирайе понадобился он через два года молчания. Но в глубине души, там, где он прятал все свои чувства, что-то шевельнулось. Он не хотел называть это надеждой. На следующее утро он сел на поезд до столицы. Офис Джирайи почти не изменился. Те же стеклянные стены, тот же гул кондиционера, те же люди в строгих костюмах. Какаши прошёл к лифту, нажал кнопку 46-го этажа. Внутри всё было спокойно. Он не волновался. Он не чувствовал ничего. Дверь кабинета открылась, и он вошёл. Джирайя сидел за своим столом, перебирая бумаги. Когда Какаши вошёл, он поднял голову и посмотрел на него. Долго, внимательно, изучающе. — Ты неплохо выглядишь, — сказал он. Какаши остановился в двух шагах от стола. Смотрел на дядю без эмоций. — Ты позвал меня, чтобы посмотреть, как я выгляжу? — спросил он. Голос его был ровным, холодным, без какой либо интонации. Джирайя усмехнулся. — А ты всё такой же мудак. Какаши не ответил. Джирайя откинулся на спинку кресла. Его глаза сузились, и в них появился тот самый холодный, расчётливый блеск, который Какаши ненавидел в людях. — Я хочу предложить тебе работу, — просто сказал он. — Я не работаю на тебя. — Ты не работал на меня, — поправил Джирайя. — Но я даю тебе шанс. Какаши молчал. Джирайя выдержал паузу. Его улыбка стала шире, и в ней появилось то самое выражение, которое Какаши ненавидел больше всего — насмешка пополам с угрозой. — Я посмотрю, стоишь ли ты хоть чего-то, — продолжил он. — Может, ты и правда изменился. Может, ты всё таки стал кем-то, на кого можно положиться. А может, ты так и остался тем же жалким ублюдком наркоманом, который рыдал на полу и в соплях умолял дать ему дозу. Какаши сжал челюсти, но промолчал. Джирайя медленно обвёл взглядом его фигуру. Оценил плечи, руки, осанку. Кивнул, будто подтверждая свои мысли. — Кстати, — добавил он, и его голос стал мягче, почти ласковым, — у этой работы есть приятный бонус. Какаши нахмурился. — Какой? Джирайя медленно улыбнулся, с каким-то наслаждением: — Если ты не справишься... то сможешь навестить своего Обито. На том свете. Какаши замер. Слова Джирайи повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее. Внутри что-то закипело, такое тёмное, горячее, почти забытое. Ярость. — Оставь его имя в покое, — сказал Какаши, и голос его был тихим, но в этой тишине слышалась сталь. Тот лишь развёл руками, будто показывая, что выбор только за Какаши. А Какаши смотрел на него, ему хотелось ударить его. Разбить этот стол. Выбить эту надменную улыбку с его лица. Но он не двигался. — Что я должен сделать? — твёрдо спросил он. Джирайя улыбнулся. В его глазах мелькнуло удовлетворение. Он достал из стола папку и бросил её через стол перед Какаши. — Там все детали. Изучишь. Какаши взял папку. Посмотрел на неё. Потом поднял глаза на Джирайю. — Если я соглашусь, — сказал он, — ты больше никогда не произнесёшь его имя. Джирайя усмехнулся. — Договорились. Какаши развернулся и вышел. Дома он открыл папку. Внутри было досье. Мужчина. Средних лет. Глава строительной компании. Должен крупную сумму Джирайе. Отказывается платить. Его нужно устранить. Какаши читал и не чувствовал ничего. Ни страха, ни отвращения, ни сомнений. Только холодное спокойствие. Он знал, что нужно делать. И понимал почему Джирайя поручил ему это, его не было жалко, наверное тот решил что хотя бы на что-то он сгодится. Какаши потратил три дня на подготовку. Изучил маршруты, привычки, охрану. Он работал чётко, методично, как часовой механизм. Он не думал о том, что делает. Он просто делал. На четвёртый день он вышел на цель. Всё прошло идеально. Один выстрел. Тишина. Тело упало на асфальт, и Какаши стоял над ним, чувствуя только странное спокойствие. Внутри не было пустоты. Была только холодная ясность. Он отчитался Джирайе по телефону. Коротко, сухо: — Готово. И с тех пор он стал киллером. Работы было много. Джирайя давал задания одно за другим. Конкуренты, предатели, те, кто перешёл дорогу. Какаши выполнял их чисто, быстро, без следов. Со временем он привык к запаху крови. Привык к тому, что жизнь ничего не стоит. Привык к тому, что он не чувствует ни боли, ни сострадания. Он стал машиной. Точной, безэмоциональной, универсальной. Он стал носить белую фарфоровую маску, с нарисованными красными линиями, чтобы хоть как-то отделять своё «я» от личности этого хладнокровного исполнителя, поселившегося в нём. Но по ночам, когда он лежал в своей квартире и смотрел в потолок, он слышал голос Джирайи в своей голове, как тот произносит ЕГО имя с пренебрежением и сжимал кулаки, пытаясь заглушить его. А иногда ему снились страшные сны, в них были все соблазны прошлого, как демоны со злыми улыбками. Он просыпался в поту, пытаясь отогнать это наваждение, нужно было как-то жить дальше, а прошлое — ну было и было. Он не пытался копаться в себе чтобы понять зачем он взялся за эту работу, почему он убивает. Да, за это щедро платили, но деньги его не интересовали. Ему было вполне достаточно того что у него было, и больше он не хотел ни грамма от той богатой жизни. Его устраивал аскетизм, где не было ничего лишнего. С рук он купил серый Mark II, практичный, быстрый и безотказный, с душой. Тряпками он не увлекался, с женщинами встречался от случая к случаю, для удовлетворения своих мужских потребностей. Выбирал приличных, делал дело и исчезал на утро. И он больше не позволял себе к кому-то привязываться. Наверное, он пытался снова занять себя чем-то чтобы заглушить боль. Может, чтобы доказать Джирайе, что он не слабак и заслужить его прощения. Может, чтобы доказать себе, что он всё ещё существует. Ощущение того, что он наконец-то нужен и на что-то годен, помогало понемногу вытеснять пустоту. Эта работа помогала не чувствовать ничего лишнего, ощущать себя просто оружием. Теперь он не был никчёмным. Теперь он был идеальным.