Жемчужина крайт-дракона. Книга III

Энакин не спал. Он лежал в узкой комнате храмового гостевого сектора, где ему выделили койку после ночного закрытого разбора событий над Корусантом, и смотрел в потолок так долго, что успел изучить неровность световой панели у дальнего угла. Она мерцала едва заметно, не раздражающе, почти в ритме дыхания. В обычную ночь это стало бы фоном, который сознание перестает замечать через несколько минут. Сегодня оно цеплялось даже за это. Город за стенами Храма не молчал. После атаки он и не мог молчать. В верхних воздушных трассах еще работали аварийные службы, издалека доносились низкие двигательные гулы, иногда - протяжные сигналы перекрытия сектора. Где-то внизу ремонтные дроиды уже стягивали внешние панели на поврежденных башнях. Корусант не умел останавливаться, даже когда ему следовало бы хотя бы на час признать собственную боль. Энакин закрыл глаза. И снова увидел Дуку. Не сам бой. Бой был проще. В бою все имело направление. Клинок, шаг, удар, ответ, давление, победа. Тело графа держалось прямо, пока еще могло. Красный меч резал воздух. Оби-Ван падал под обломками. Палпатин смотрел сверху. Потом бой закончился. Дуку стоял на коленях. Без рук. Синий и красный свет в руках Энакина. И голос канцлера: «Сделай это». Энакин резко открыл глаза. Потолочная панель мерцала все так же. Он сел, провел ладонью по лицу, затем встал. Спать уже не имело смысла. До следующего вызова оставалось неизвестно сколько - Совет мог потребовать его в любой момент, штаб флота уже запрашивал уточнения по посадке «Незримой длани», а канцлер после ночной консультации сказал, что хотел бы увидеться с ним утром отдельно. Утром. Энакин подошел к небольшому столу, где лежал комлинк. На экране все еще висела последняя переписка с Эларой. Ее сообщение после битвы: «Энакин. Канал столицы рвется, но я вижу подтверждения, что вы вошли в атмосферу. Ответь, когда сможешь. Просто скажи, что жив». Его ответ: «Жив. Канцлер спасен. Оби-Ван рядом. Напишу подробнее, когда смогу». А потом - уже позже, после их короткой встречи в Храме, после ее взгляда, который остановился у самой двери, закрытой им изнутри: «Не говори, что двери нет». Энакин не ответил на это словами. Тогда вызов канцлера оборвал разговор. После консультации было слишком поздно. Он отправил ей только: «Завтра найду тебя. Прости, что снова сорвалось». Элара ответила почти сразу: «Найди. Не исчезай в делах до того, как вернешься к разговору». Ни одного упрека. И все же эта мягкость была тяжелее, чем если бы она потребовала правду немедленно. Энакин сел за стол и открыл новое сообщение. «Я должен рассказать тебе про Дуку». Он смотрел на фразу несколько секунд. Слишком прямо. Стер. Написал: «Вчера ты была права. Я не просто устал». Остановился. Подумал о том, что будет дальше. Она прочтет. Ответит сразу или придет сама. Спросит спокойно, как спрашивает только она, когда уже чувствует боль, но еще не знает ее форму. И он должен будет сказать. Я убил его после боя. Он был безоружен. Палпатин сказал, что так нужно. Я сделал. Энакин сжал пальцы так, что ногти впились в ладонь. Он не знал, что именно страшнее: произнести это и увидеть, как меняется взгляд Элары, или услышать собственный голос и окончательно понять, что слова звучат именно так. Сообщение осталось неотправленным. Комлинк мигнул новым вызовом раньше, чем он решил, что делать. Канцелярия Верховного канцлера. Приоритет личный. Энакин выдохнул через нос, отключил черновик и поднялся. Еще не сейчас. Он скажет ей позже. Когда поймет, как. *** Кабинет Палпатина казался почти нетронутым войной. Не потому, что атака не дошла до Сенатского округа. Она дошла. Энакин видел поврежденные маршруты на подлете к административным уровням, видел зачистные команды возле одного из дальних переходов, видел выбитые панели внешней галереи, которые закрывали аварийными световыми щитами. Но сам кабинет уже привели в порядок так быстро, будто Республика боялась показать даже мебели, что канцлера могли вырвать из ее сердца. Палпатин стоял у окна, когда Энакин вошел. Без плаща. В темной официальной одежде, с едва заметной бледностью после пережитого, но прямой осанкой человека, которого плен не заставил выглядеть слабее на глазах других. За окном Корусант вновь собирал себя в привычную вертикаль огней и транспортных линий, хотя на отдельных участках еще виднелись провалы. - Энакин, - сказал канцлер, поворачиваясь. - Спасибо, что пришел так рано. - Конечно. - Ты спал? Вопрос прозвучал почти по-отечески. Не формально. Энакин коротко качнул головой. - Немного. Палпатин внимательно посмотрел на него. - После таких дней сон часто ведет себя как трус. Уходит именно тогда, когда нужен больше всего. Энакин едва заметно улыбнулся. - Похоже на правду. - Садись. Он указал на кресло напротив своего стола. Энакин сел, но не откинулся на спинку. Слишком многое в теле еще оставалось собранным после боя, как будто следующая опасность могла открыться прямо в полу кабинета. Палпатин занял место напротив. Несколько секунд он молчал, позволяя разговору начаться не с распоряжения. - Вчера ты спас не только меня, - сказал он наконец. - Ты спас устойчивость Республики в момент, когда враг рассчитывал ударить именно по ней. Гривус хотел показать галактике, что столица беззащитна, что канцлер может быть взят из собственного кабинета, что Орден и флот реагируют слишком медленно. Ты лишил его этой победы. Энакин опустил взгляд. - Оби-Ван был со мной. - Разумеется. Магистр Кеноби проявил исключительную храбрость. Но есть решения, которые в решающий миг принимает один человек. Ты прорвался к «Незримой длани». Ты победил Дуку. Ты посадил падающий флагман так, что он не уничтожил половину городского сектора. Победил Дуку. Фраза прозвучала чисто. Почти спокойно. Как будто после нее не было другого мгновения. Энакин заставил себя не отвести взгляд. - Я сделал то, что был обязан. - В этом и различие между обязанностью и величием, мой мальчик. Многие знают, что должны сделать. Немногие способны сделать это в нужную секунду. Палпатин откинулся чуть назад, сцепив пальцы. - Республика нуждается в тебе не только на поле боя. Энакин поднял глаза. - Что это значит? - Я принял решение назначить тебя моим личным представителем в Совете джедаев. Несколько секунд Энакин не говорил. Слова прозвучали слишком неожиданно, чтобы сразу встроиться в мысль. - В Совете? - Да. - Вы можете это сделать? - Как Верховный канцлер и глава военной власти Республики я вправе потребовать представительства при обсуждении вопросов, которые напрямую затрагивают государственное управление и войну. Совет уже слишком долго принимает решения, от которых зависит судьба всей Республики, почти без прямой связи с теми, кто несет политическую ответственность перед Сенатом и народом. Энакин смотрел на него, чувствуя, как где-то под вчерашней тяжестью пробивается нечто другое. Признание. Не награда в духе парада. Не еще один титул героя для газет. Место там, где действительно решают. Там, куда его до сих пор вызывали, чтобы выслушать приказ, а не чтобы считать равным. - Почему я? - спросил он. Палпатин мягко улыбнулся. - Потому что ты уже живешь в самой сердцевине этой войны. Потому что знаешь ее не по картам. Потому что ты не старый политик и не осторожный архивариус, а человек, который видит, как решения отражаются на живых. Потому что, если кто-то и способен говорить в Совете не только голосом Ордена, но и голосом реальной Республики, это ты. Он сделал небольшую паузу. - И, признаюсь, потому что я доверяю тебе. Энакин почувствовал, как это слово ложится почти туда же, где вчера болело другое: Совет. Дуку. Элара. Доверяю. Палпатин доверял ему даже после того, что произошло в зале «Длани». Не задавал вопросов, не просил объяснять. Назвал необходимым. Поставил рядом с собой не как провинившегося ученика, а как человека, на которого опираются. - Совет согласился? - спросил Энакин. - Они будут вынуждены признать назначение. Формально решение объявят при твоем присутствии. В этом «вынуждены» не было открытого злорадства. Скорее оттенок усталости человека, который слишком часто сталкивался с сопротивлением там, где требовалось действовать. - Думаете, они примут это плохо? Палпатин немного наклонил голову. - Совет не любит, когда изменения приходят не от него самого. Ты это знаешь лучше меня. Энакин промолчал. Палпатин словно не заметил, как точно попал. - Мне передали, что вчера генерал Вейр снова спустилась в пострадавшие сектора, хотя ее группа уже выполнила первичную задачу, - продолжил он как будто между прочим. - Эгида работала на транспортных платформах. «Покров» принял раненых больше планового лимита. Энакин сразу посмотрел на него внимательнее. - Она в порядке? - Насколько мне сообщили - да. Устала, разумеется. Но генерал Вейр редко позволяет собственной усталости стать аргументом до того, как помогла всем, кому считает себя обязанной. В голосе Палпатина прозвучала не критика, а мягкое сочувствие. - Республика требует от вас обоих слишком многого, Энакин. И часто замечает это лишь тогда, когда уже можно написать красивый отчет. Энакин вспомнил Таррену. Пепловой фронт на записи. Элару, маленькую по силуэту перед бурой стеной огня. Харрон, где она лежала без Силы под маской и, возможно, думала, что никто не придет. Совет, который требовал ждать. Совещания, осторожность, объяснения, почему нельзя действовать сразу. Палпатин после Харрона не сказал ему ждать. Он сказал, что подумает, как защитить одного особенно дорогого человека. И защита действительно появилась. «Грань». ARC. Страж. Коридоры. Проверки. Всё то, что теперь иногда сжимало Элару слишком плотно, но всё же выросло из правильного страха. - Вы сделали для ее безопасности больше, чем многие, - сказал Энакин тихо. Палпатин посмотрел на него с почти печальной теплотой. - Я лишь назвал важным то, что уже было важно. Иногда государству нужен человек, который напомнит ему о живом раньше, чем цифры в сводке станут необратимыми. Энакин медленно кивнул. - Спасибо. - Не за что. - Палпатин чуть сменил тон, возвращаясь к официальному. - Тебя ждут в Храме через час. Будет лучше, если ты придешь туда зная, что это не просьба о милости. Ты заслужил это место. Энакин встал. У двери он задержался. - Канцлер. - Да? - Вчера... насчет Дуку. Палпатин не изменился в лице. - Ты сомневаешься? Энакин не сразу ответил. - Я думаю. - Это говорит о тебе хорошо. Но не позволяй размышлению превращаться в самоосуждение только потому, что решение было трудным. Дуку жил слишком долго благодаря тому, что достойные люди надеялись справиться с ним позднее и чище. Ты избавил галактику от этой роскоши. Слова снова легли слишком ровно. Слишком удобно. Энакин хотел возразить. Сказать, что дело не в чистоте и не в том, заслуживал ли Дуку смерти. Дело в миге после боя, когда клинок уже не должен был опускаться. Но он не сказал. Потому что сам пока не знал, какой ответ надеется получить. - Понимаю, - произнес он. Палпатин улыбнулся мягко. - Я знал, что поймешь. *** Зал Совета джедаев всегда казался Энакину одновременно слишком открытым и слишком закрытым. Окна уходили в панораму Корусанта, впуская свет, дальнее движение воздушных трасс, сам масштаб планеты. А круг кресел внутри оставался таким, будто внешний мир никогда не имел права войти до конца. Здесь говорили спокойно даже о вещах, от которых в других местах повышали голос. Здесь тревога превращалась в формулировки. Ошибка - в урок. Страх - в предмет медитации. Он уважал это. И ненавидел иногда. Сегодня особенно. Когда Энакин вошел, большая часть Совета уже была на местах. Мейс Винду сидел прямо, тяжелый и собранный, как всегда, когда решение принято еще до начала разговора. Йода опирался на трость. Пло Кун присутствовал лично, его фигура возле окна на мгновение напомнила Энакину, что Элара совсем недавно видела его здесь, говорила с ним, ушла чуть спокойнее. Оби-Ван занял свое кресло, хотя по лицу и осторожности движений было видно: медики наверняка предпочли бы держать его в покое еще сутки. Несколько мастеров присутствовали через голопроекции - война не давала даже Совету собраться полностью в одной комнате. Энакин остановился в центре круга. Мейс заговорил первым. - Генерал Скайуокер. Верховный канцлер уведомил Совет о своем решении назначить вас его личным представителем при обсуждении вопросов, связанных с войной и безопасностью Республики. Энакин держал спину прямо. - Да, магистр. - Совет принял это назначение. Несколько секунд он не двигался. Вот оно. Слова, которых он не ожидал услышать еще вчера утром и о которых теперь, после встречи с Палпатином, успел подумать слишком много. Мейс продолжил: - С этого дня вы будете присутствовать на заседаниях Совета в обозначенной канцлером роли. Энакин посмотрел на свободное кресло, приготовленное для него. Потом понял, чего не услышал. - Благодарю, - сказал он. - Значит, Совет признает меня магистром? Тишина изменилась. Оби-Ван едва заметно опустил взгляд. Пло Кун не шелохнулся. Йода смотрел на Энакина внимательно, без резкости, но и без попытки увести от вопроса. Мейс ответил прямо: - Нет. Совет не присваивает вам звание магистра. Сначала Энакин решил, что ослышался. - Простите? - Вы принимаете место в Совете как представитель канцлера. Звание магистра остается внутренним решением Ордена и не следует автоматически из политического назначения. Энакин почувствовал, как в груди поднимается горячая, почти мгновенная волна. - Вы сажаете меня в Совет и одновременно отказываете в звании магистра? - Именно так, - сказал Мейс. - Такого не было прежде. - Прежде канцлер Республики не назначал члена Совета своим решением. Слова были логичны. И именно поэтому ударили сильнее. Энакин обвел взглядом круг лиц. - Значит, моя служба Ордену, война, вчерашняя операция, спасение канцлера - всё это достаточно, чтобы вы приняли меня, когда этого требует политика, но недостаточно, чтобы признать меня магистром? - Служба не измеряется одной победой, сколь бы значимой она ни была, - сказал Мейс. - И место в Совете не должно становиться наградой за давление внешней власти. - Я не просил канцлера назначать меня. - Но назначение принял, - спокойно ответил Мейс. Энакин сжал челюсть. - Потому что считал это доверием. Йода поднял руку, мягко, но так, что спор на мгновение остановился. - Доверием быть может. Но звание магистра - иной путь. Дать его из-за шага канцлера Совет не может. Неправильно это будет и для Ордена, и для тебя. - Для меня? - В кресло сесть можно быстро, - сказал Йода. - До звания дорасти - нельзя по приказу. Энакин смотрел на него и понимал: если бы это сказали ему когда-нибудь раньше, в другой ситуации, без всего, что было за последние сутки, он мог бы хотя бы попытаться услышать. Разозлиться, но услышать. Сегодня слова проходили через слишком много боли. Дуку. Палпатин, связанный в кресле и доверяющий ему больше, чем Совет. Элара, которая каждый день рискует собой и давно делает больше большинства генералов, но Совет, когда она исчезла, говорил осторожностью ровно там, где он слышал бездействие. Асока, оправданная слишком поздно. Файвз, умерший с правдой, которую никто не успел собрать. - Это несправедливо, - сказал он. Оби-Ван поднял взгляд. Винду не повысил голос. - Возможно, сейчас вам так кажется. - Не кажется. Слова прозвучали резче, чем он рассчитывал. В зале Совета они повисли тяжелее обычного. Мейс чуть наклонил голову. - Примите место, генерал Скайуокер. Заседание должно продолжаться. Генерал. Не магистр. Энакин прошел к свободному креслу и сел. Никогда прежде это место не казалось ему настолько похожим на отметку чужого контроля. Совет перешел к обсуждению Гривуса. Разведка отслеживала его уход из зоны боя, подтверждалось, что остатки командования сепаратистов после смерти Дуку, вероятно, будут концентрироваться вокруг него. Предлагались направления дальнейшего поиска. Оби-Ван слушал внимательно, отвечал, когда спрашивали. Мейс и Ки-Ади-Мунди спорили о целесообразности переброски определенных сил. Пло Кун уточнял вероятные маршруты вражеского флота. Йода молчал больше обычного. Энакин слышал каждое слово. И почти ничего не воспринимал. Он сидел в Совете. Без звания. В кресле, которое вроде бы означало признание, и с пустым местом там, где признание должно было быть названо вслух. К концу заседания решение почти оформилось: Оби-Ван отправится за Гривусом, если разведка подтвердит след на Утапау. Энакин хотел бы возразить хотя бы из-за его недавнего ранения, но знал: Оби-Ван сам не позволит использовать это как аргумент. Кроме того, спорить сейчас значило бы только дать Мейсу новое доказательство собственной «невыдержанности». Когда заседание завершилось, мастера один за другим поднялись. Энакин встал последним. Он уже почти дошел до выхода, когда Оби-Ван произнес: - Энакин. Задержись, пожалуйста. *** Они остались в одном из боковых коридоров Совета, где стены глушили голоса, а за высокими окнами Корусант лежал под утренним светом, все еще слишком чистым для города после ночной битвы. Энакин стоял у окна, сложив руки на груди. Оби-Ван подошел не сразу. Сначала закрыл дверь зала за последним вышедшим мастером, потом медленно приблизился. Медицинская полоска у виска еще оставалась на месте, и это раздражало Энакина необъяснимо сильно. Он хотел злиться на Совет, на Мейса, на канцлера, на себя - не на Оби-Вана, который вчера едва не остался под обломками. И все же именно Оби-Ван сейчас собирался сказать то, что Энакин уже чувствовал неприятным по одному выражению его лица. - Ты сердит, - сказал Оби-Ван. Энакин коротко усмехнулся. - Прекрасное наблюдение для члена Совета. - Я не считаю, что утренняя сцена была легкой. - Легкой? Они посадили меня среди магистров и тут же дали понять, что я все еще недостаточен. - Совет не хотел унизить тебя. - Получилось хорошо и без желания. Оби-Ван вздохнул, но не стал спорить на первом шаге. - Решение канцлера поставило их в необычное положение. - А меня? - Тебя тоже. - Но последствия почему-то достались мне. Оби-Ван помолчал. - Я не буду убеждать тебя, что ты не имеешь права быть задетым. И все же... - Все же Совет прав? - Все же они опасаются не тебя одного. Они опасаются того, что канцлер после чрезвычайного положения, после продления полномочий, после вчерашнего нападения получает слишком большую возможность влиять на Орден напрямую. Энакин повернулся к нему. - Палпатина похитили с Корусанта. Может быть, ему действительно требуется больше связи с теми, кто должен его защищать. - Возможно. - И вы решили, что лучшая реакция - принять его представителя, отказать ему в звании и затем читать лекцию о политической осторожности? Оби-Ван чуть поморщился. - Есть еще одна причина, по которой я попросил тебя задержаться. Энакин замолчал. Вот оно. - Совет хочет, чтобы ты наблюдал за канцлером, - сказал Оби-Ван. - И сообщал нам, если увидишь действия, выходящие за пределы законной власти. Энакин несколько секунд просто смотрел на него. Потом медленно сказал: - Вы хотите, чтобы я шпионил за ним. - Мы хотим понимать, что происходит рядом с человеком, в руках которого сейчас сосредоточена слишком большая власть. - Это не ответ. - Тогда да. В некотором смысле - да. Энакин отвернулся к окну. Город внизу снова двигался, будто его не ударили вчера в самое сердце. Транспортные линии перестраивались вокруг закрытых секторов. На одной из дальних платформ он заметил маленькую цепочку бело-золотых точек - возможно, бойцы Эгиды помогали местным службам разбирать завалы. Элара могла быть где-то там или уже на «Заступнице», получая новые приказы и ожидая, когда он вернется к разговору, который сам обещал не бросать. А здесь Оби-Ван просил его предать человека, который вчера едва не погиб и который этим утром первым назвал его достойным места в Совете. - Вы не доверяете мне, - сказал Энакин. - Доверяем. Иначе не попросили бы. - Это какая-то особая джедайская логика? Использовать того, кому доверяешь, чтобы он следил за тем, кто доверяет ему? - Энакин... - Канцлер был рядом со мной, когда Дуку пал. Он не сомневался в моих решениях. После Харрона он был одним из немногих, кто сразу сказал, что Элару нужно защищать сильнее, а не рассуждать, сколько часов можно подождать. Он не обращается со мной как с учеником, которому случайно дали кресло не по возрасту. И теперь вы хотите, чтобы я приходил к нему с улыбкой и потом докладывал вам каждое слово. Оби-Ван принял удар без попытки отбить сразу. - Я понимаю, почему ты говоришь именно так. - Не думаю. - Думаю больше, чем тебе хочется признать. Энакин повернулся. В глазах Оби-Вана не было холодной убежденности человека, которому нравится поставленная задача. Там была усталость. Почти вина. - Мне не по душе эта просьба, - сказал он. - Я не считаю ее чистой. Но и опасения Совета не пусты. Палпатин остался у власти дольше, чем предполагалось. Он влияет на военные решения напрямую. Он получает всё больше личной преданности от командования, Сената, армии. После вчерашнего он станет почти неприкасаемым в глазах Республики. Именно поэтому Совет боится ошибиться поздно. - И вы снова выбрали меня, чтобы закрыть собственный страх. - Мы выбрали того, к кому канцлер откроет дверь. - Значит, всё-таки используете. Оби-Ван не ответил сразу. - Возможно, - сказал он наконец. - И я сожалею об этом. Энакин ожидал возражения, а не признания. Это на мгновение сбило ярость, но не убрало ее. - Ты мог отказаться передать мне это. - Мог. И тогда кто-то другой сказал бы тебе грубее и хуже. Или Совет попытался бы действовать в обход тебя. Я предпочел, чтобы ты услышал от меня, что в этом нет игры против тебя лично. Есть страх, что Республика подходит к грани, которую не видит. - Все чего-то боятся, Оби-Ван. Совет - канцлера. Канцлер - распада власти. Я - что однажды снова не успею. Элара - что защита перестанет спрашивать ее согласия. И каждый называет свой страх разумностью. Оби-Ван внимательно посмотрел на него. - Элара сказала тебе это? Энакин понял, что произнес больше, чем собирался, и все же не стал отступать. - Она видит, во что превращаются протоколы вокруг нее. Но хотя бы те, кто защищает ее, делают это не под видом доверия. - Энакин... - Я буду ходить к канцлеру. Он этого ожидает. Совет этого хочет. Республика, кажется, тоже. Если замечу угрозу для Ордена, я не промолчу. Но не проси меня называть это честным поручением. Оби-Ван медленно кивнул. - Не буду. Энакин уже повернулся к выходу, когда тот сказал: - И всё же поговори с Эларой. Он остановился. - О чем? - О том, что вчера осталось между вами. Не позволяй тяжести стать привычной только потому, что она пока не получила имени. Энакин сжал пальцы. - Она сказала тебе? - Нет. Я видел тебя после боя. Видел ее до встречи с тобой. И знаю вас обоих достаточно, чтобы понять: разговор был начат, но не закончен. Энакин не ответил. Оби-Ван подошел ближе, но не тронул его. - Как бы ты ни относился сейчас к Совету, к моим словам и к просьбе, которую я передал, Элара не заслуживает версии тебя, составленной только из того, что удобно произнести. Это ударило точнее, чем любой аргумент о канцлере. Энакин коротко кивнул, почти резко, и вышел. *** Эларе он так и не написал. Не потому, что забыл. Комлинк лежал у него на поясе весь день, тяжелее любого оружия. Между короткими совещаниями по итогам атаки, переходами по коридорам Храма, новым запросом от канцлерской канцелярии и уведомлением о вечернем приглашении на одну из корусантских оперных постановок он несколько раз почти открывал канал. Почти. Один раз набрал: «Совет сделал меня своим членом». Стер. Потому что это было наполовину неверно. Набрал: «Канцлер назначил меня в Совет. Они отказали мне в звании магистра». Не отправил. Она бы спросила, как он. Сказала бы, что Совет не всегда прав в форме, даже если у него есть причина в содержании. Могла бы понять его обиду и всё равно не согласиться с тем, как он собирается носить ее дальше. Энакин слишком хорошо знал Элару, чтобы рассчитывать на безусловное подтверждение собственной правоты. Набрал: «Сегодня всё стало еще хуже». Это звучало как просьба прийти. Он хотел, чтобы она пришла. И боялся, что придет. Потому что рядом с ней держать дверь закрытой становилось невыносимо труднее. В итоге он отправил только: «День затянулся. Меня снова вызывает канцлер. После постараюсь вернуться». Ответ пришел через несколько минут: «Я на “Заступнице”, до позднего вечера с Вардом и штабом. Не “постарайся”, Энакин. Вернись к разговору, когда сможешь не прятаться за делами». Он прочитал и не ответил. Не потому, что не любил. Потому что любил слишком сильно, чтобы легко вынести мысль, что именно она может назвать в нем то, чего он сам пока не хотел видеть. *** Опера шла в затемненном зале, где свет казался частью ткани, а не отдельным явлением. На сцене двигались прозрачные водные сферы, внутри которых выступали артисты, их голоса расходились по залу многослойно, то сливаясь, то уходя в тончайшие верхние линии, почти похожие на вибрацию стекла. У обычного человека от такой музыки, вероятно, перехватывало бы дыхание. Энакин почти не слышал. Он сидел рядом с Палпатином в отдельной ложе, достаточно закрытой от взглядов публики и достаточно видимой, чтобы весь нужный круг людей понимал: канцлер после вчерашнего нападения уже снова в столичной жизни, рядом с ним герой спасения, генерал Скайуокер. Палпатин сначала ничего не говорил. Он умел ждать. Энакин смотрел на сцену, но видел зал Совета. Мейса, произносящего «Совет не присваивает вам звание магистра». Оби-Вана, который почти с болью просил его наблюдать за канцлером. Элару в комнате отдыха, тихо сказавшую: «Не говори, что двери нет». Всё тянуло в разные стороны. - Совет принял новость без восторга, - произнес Палпатин наконец. Энакин коротко выдохнул. - Вы уже знаете? - Я знаю Совет достаточно давно. И знаю тебя. Ты пришел бы сюда иначе, если бы утро прошло достойно. Энакин помолчал. - Они дали мне место. Отказали в звании магистра. Палпатин повернул к нему голову, будто это действительно удивило его, но удивление было скорее печальным, чем резким. - Посадить тебя среди них и одновременно подчеркнуть, что ты всё еще не равен... - Они сказали, что назначение пришло от вас. Что звание Ордена не может следовать за политическим решением. - Формально изящно. - Вы считаете иначе? - Я считаю, что заслуги не исчезают от того, кто первым решился их признать. Энакин сжал пальцы на подлокотнике кресла. - Они не просто отказали. Палпатин подождал. - Они хотят, чтобы я следил за вами. Пауза после этих слов была почти незаметной. Но Энакин почувствовал, как воздух в ложе становится еще тише. Палпатин медленно перевел взгляд обратно на сцену. - Понимаю. - Вы не удивлены? - Я надеялся, что они не поставят тебя в столь унизительное положение. Но после стольких лет наблюдения за Советом не могу сказать, что потрясен. Энакин горько усмехнулся. - Оби-Ван передал просьбу сам. Сказал, что иначе кто-то сказал бы хуже. - Магистр Кеноби любит тебя. Думаю, ему было неприятно. - Это не делает просьбу лучше. - Нет. Не делает. Палпатин не стал сразу обвинять Орден. Не назвал их заговорщиками, не обрушил на Энакина заранее подготовленную речь. И оттого его молчаливое согласие с болью казалось почти честнее любого обвинения. - Я не знаю, что они хотят от меня, - сказал Энакин. - Когда нужно спасти канцлера, прорваться на флагман, победить Дуку, вытащить Оби-Вана из падающего корабля - тогда я достаточно взрослый. Когда нужно сидеть в Совете - достаточно полезный. Когда речь о звании - внезапно нет. Когда им нужно знать, что происходит рядом с вами, они доверяют мне ровно настолько, чтобы послать в чужой кабинет с незаметными вопросами. Палпатин слушал. - А что хотят от тебя те, кого ты любишь? - спросил он неожиданно. Энакин повернулся. - Что? - Генерал Вейр, например. Что она хочет от тебя? Вопрос прошел под привычной защитой. Энакин не ответил сразу. - Правды, - сказал он наконец. Палпатин заметил паузу. Конечно, заметил. - А ты способен сейчас дать ее? Энакин посмотрел на сцену. В водной сфере артистка медленно поднималась вверх, и свет внутри шара переливался так, будто вода сама пела ее голосом. - Не знаю. - После Дуку? Он не стал спрашивать прямо. Не нужно. Энакин почувствовал, как внутри снова сжимается тот самый участок, который Элара ощутила и не стала вскрывать. - Она почувствовала, что я что-то удерживаю, - сказал он. - Я не солгал ей. Просто... не сказал всего. - Иногда правда требует времени, чтобы не превратиться в обломок, которым ранят того, кому хотели довериться. Энакин медленно посмотрел на него. Фраза была слишком близка к тому, чем он уже оправдывал собственное молчание. - Вы считаете, я поступил правильно? - С Дуку? - Да. Палпатин некоторое время молчал. - Я считаю, что ты сделал выбор в условиях, которые не имеют чистого решения. И что если ты будешь мерить его только кодексом, написанным для спокойных залов, то получишь не понимание, а медленное самоуничтожение. Энакин не ответил. Палпатин продолжил тихо: - Во время войны особенно жестоко требовать от тех, кто принимает удар, абсолютной безупречности. Те, кто никогда не стоял над побежденным человеком, благодаря которому погибли миллионы, очень легко объясняют, каким должен был быть правильный жест. Энакин вспомнил лицо Дуку. Не умоляющее. Удивленное. Почти обманутое. Он снова отвел взгляд. - Элара не станет так оправдывать меня. - Возможно. А возможно, скажет другое. Что ты вернулся к ней живым и что граф Дуку больше никогда не обратит свою силу против тех, кого ты любишь. Эта фраза попала точно. Слишком точно. Энакин медленно вдохнул. - Вы говорите так, будто знаете, чего я боюсь. - Я видел тебя после ее похищения. Нельзя не понять. На сцене музыка сменилась, стала ниже, тревожнее. Водные сферы разошлись, оставляя между собой темный центр. Палпатин смотрел вперед. - Ты боишься не только ее смерти, Энакин. Ты боишься снова оказаться слишком далеко, снова услышать, что следует ждать, когда каждая частица твоей души уже знает: ждать нельзя. Боишься, что вся твоя сила однажды не будет иметь значения, если решение примут без тебя, если опасность окажется хитрее, если правила снова потребуют покорности в момент, когда нужен поступок. Энакин не шевелился. Харрон. Неделя, когда Элара была без Силы и вне досягаемости. Таррена. Ее фигура перед пепловой стеной. Каждый вылет, каждый доклад, каждый миг, когда он получал сообщение позже, чем хотел. Он действительно боялся именно этого. Не абстрактной смерти. Не красивой трагедии, которую джедаю положено принять после медитации. Того, что она однажды окажется там, куда он не успеет. - Орден учит отпускать, - сказал Палпатин. Энакин чуть повернул голову. - Это не плохо. - Нет. Если речь о собственнической жажде удерживать того, кто хочет уйти. Но разве спасение жизни любимого человека - то же самое, что незрелая привязанность? Разве желание не дать смерти забрать достойного, светлого, необходимого живого - само по себе падение? Энакин молчал. Палпатин не торопил. - Есть вещи, о которых джедаи предпочитают не говорить, - продолжил он спустя несколько секунд. - Не потому, что они ложны. Потому что неудобны для учения, где принятие конца стало почти добродетелью. - Какие вещи? Палпатин чуть улыбнулся. Не широко. Как человек, вспоминающий старую легенду, которую редко рассказывают вслух. - Слышал ли ты когда-нибудь о Дарте Мудром? Энакин нахмурился. - Нет. - Я не удивлен. Джедайские архивы не слишком щедры к историям, способным породить неправильные вопросы. Он посмотрел на сцену, где темный центр между водными сферами медленно наполнялся светом. - Это был могущественный владыка ситхов. Настолько увлеченный тайнами жизни, что изучал Силу не только как способ подчинять, разрушать или предвидеть. Он стремился понять саму грань между жизнью и смертью. Говорят, ему удалось научиться влиять на живую материю столь глубоко, что он мог сохранять тех, кого ценил, от гибели. Отодвигать смерть. Не давать ей взять то, что еще не должно уходить. Энакин слушал, забыв о музыке, о зале, о публике за пределами ложи. - Это возможно? - спросил он. - В легендах многое превращают в символ, - спокойно ответил Палпатин. - Но легенды редко возникают из пустоты. Особенно те, которые стараются забыть. - Он мог спасти людей от смерти? - Так рассказывают. - И что с ним стало? - Ирония судьбы. Познав многое о том, как удержать жизнь других, он не сумел защитить себя от собственного ученика. Палпатин произнес это без нажима, почти с печальной усмешкой над жестокостью старых историй. Энакин не улыбнулся. Перед глазами стояла Элара, лежащая на койке «Покрова» после Харрона, слишком бледная, с пальцами, цепляющимися за броню братьев 707-го, потому что еще не верила, что они настоящие. Потом - Элара на Таррене, удерживающая жар и пепел, пока кто-то другой должен был убедить ее наконец сесть. Потом - Элара в комнате Храма, говорящая: «Я здесь. Я не исчезаю». А если однажды исчезнет? Если на этот раз не найдут Харрон вовремя? Если следующая маска будет сильнее? Если взрыв окажется ближе? Если война доберется туда, где даже она не удержит? Сколько раз он уже обещал себе, что такого больше не будет? И сколько раз галактика отвечала, что обещаний ей недостаточно? - Можно научиться этому? - спросил Энакин. Палпатин повернул к нему лицо. В его взгляде не было триумфа. Только тихая серьезность человека, который понимает цену вопроса. - Не у джедаев. Музыка в зале поднялась, волна голосов достигла высокой прозрачной ноты, публика вокруг замерла в восхищении. Энакин ничего не слышал. Не у джедаев. Слова не были приказом. Не были предложением предать Орден. Не звучали даже как прямое искушение. Просто дверь. Еще одна. Только эта не была закрыта изнутри. Она стояла перед ним приоткрытой, и за ней обещали не власть, не почести, не месть. Возможность однажды не опоздать. Элара назвала бы эту мысль опасной именно потому, что сама знала цену беспомощности и чужого вмешательства. Оби-Ван попросил бы сначала понять цену. Совет сказал бы «невозможно» или «не следует». А он помнил другое: неделю, когда Элара лежала под маской Вентресс, отрезанная от Силы, а он не знал, найдут ли ее живой. Ни один титул не имел значения в тот страх. Ни одна победа не отменяла его задним числом. Ни одно правильное учение не вернуло бы ее, если бы они опоздали. Без звания магистра. Без доверия Совета. Без правды, которую он пока не принес Эларе. Но с вопросом, который уже нельзя было заставить исчезнуть. Когда опера закончилась, Палпатин поднялся первым. - Тебе стоит отдохнуть, Энакин, - сказал он. - Завтра будет непростой день. Энакин встал следом. - Да. У выхода из ложи он задержался и достал комлинк. Сообщение Элары все еще ждало без ответа. «Не “постарайся”, Энакин. Вернись к разговору, когда сможешь не прятаться за делами». Он долго смотрел на строки, затем набрал: «Совет назначил меня в свой состав, но отказал в звании магистра. День тяжелый. Я не забыл наш разговор. Увижу тебя завтра». Отправил. Это была правда. Не вся. Снова не вся. Энакин убрал комлинк и вышел в ночной коридор оперного дома, где свет лежал мягко, роскошно, почти мирно. За стенами Корусант продолжал залечивать раны после боя. Внутри него открывалась другая.