Другая история

Утро началось рано и без солнца. За окнами гостиной лежал тот особенный декабрьский сумрак, который не рассеивается даже к полудню, — серый, влажный, наползающий с улицы и липнущий к стёклам. Дамблдор стоял у пустого камина, и от него веяло холодом, хотя Гермиона знала, что он только что аппарировал откуда-то издалека. Сириус сидел на подлокотнике дивана, закинув ногу на ногу и нервно постукивая пальцами по колену. Гермиона заняла стул у двери. — Сегодня мы идём за медальоном, — начал Дамблдор без предисловий. — Он находится в доме номер двенадцать по площади Гриммо. Это родовое гнездо Блэков, и, как вы понимаете, без одного из Блэков нам туда не попасть. Сириус издал короткий смешок, похожий на кашель. — Без одного из Блэков, — повторил он. — Звучит так, будто у меня был выбор. — Выбора не было, — спокойно согласился Дамблдор. — Поэтому я прошу вас помочь. — Вы просите, — сказал Сириус. — А могли бы просто приказать. — Мог бы. Но вы знаете этот дом лучше меня. И вы знаете, что вас там ждёт. Я не хочу посылать вас туда без вашего согласия. Сириус посмотрел на него, потом на Гермиону — так, будто она была свидетелем, которого он не звал. — Ладно, — сказал он. — Но если там что-то пойдёт не так, я не отвечаю за последствия. Этот дом… — Он запнулся. — Там всё пропитано. Не просто тёмной магией — ненавистью. Моя мать вложила в эти стены столько проклятий, что они до сих пор дышат. И ещё Кикимер. — Домовой эльф, — пояснил Дамблдор, видя, что Гермиона не понимает. — Я знаю, кто такой Кикимер, — сказала она, и оба посмотрели на неё. Она знала не просто кто. Она знала его — старого, сломленного, безумного от одиночества и верности мёртвому хозяину. Того Кикимера, который в её времени носил Гарри подгоревший хлеб и говорил «грязнокровка», но при этом сражался за Хогвартс с медальоном на груди. Здесь он ещё не встретил ни Гарри, ни её. Здесь он был просто одиноким рабом пустого дома. — Откуда? — резко спросил Сириус. Гермиона замялась на долю секунды. — Дамблдор рассказал, — сказала она. — Перед тем как вы пришли. Это была ложь, и Дамблдор знал это. Но он не поправил её — только чуть заметно качнул головой, и Сириус, кажется, этого не заметил. — Кикимер ненавидит меня, — сказал Сириус. — Он обожал мою мать и моего брата, а меня терпел только потому, что вынужден был подчиняться. Сейчас он один в доме. Если он увидит меня, он либо нападёт, либо спрячет всё, что мы ищем. — Мы справимся, — сказала Гермиона. Сириус посмотрел на неё долгим взглядом. — Ты вообще понимаешь, что мы ищем? — спросил он. — Медальон. Вещь, которую мой брат украл из пещеры Волан-де-Морта. Дамблдор сказал, что это крестраж. Что это значит? — Это значит, что внутри этой вещи — часть души Волан-де-Морта, — ответила Гермиона. — Пока медальон существует, он не может быть убит. Ваш брат понял это и попытался уничтожить медальон, но не смог. Он погиб, пытаясь. Сириус замер. Его пальцы перестали стучать по колену. В комнате повисла такая тишина, что Гермиона услышала, как на первом этаже скрипнула половица. — Откуда ты знаешь про Регулуса? — спросил Сириус. Он не повысил голоса, но в его тоне появилось что-то новое — не враждебность, а скорее опасение. Так говорят с человеком, который знает слишком много и непонятно почему. — Я много чего знаю, — сказала Гермиона. — Но сейчас важнее другое: Кикимер был с ним. Кикимер видел, как он погиб. И он до сих пор хранит медальон как последнюю память о хозяине. Он не отдаст его просто так. — Отдаст, — сказал Сириус жёстко. — Я прикажу. — Прикажете, — повторила она. — А он возненавидит вас ещё больше. Или вы думаете, что приказ решит всё? Сириус открыл рот, но Дамблдор поднял руку. — Достаточно, — сказал он. — Мы не можем позволить себе ссориться перед вылазкой. Мисс Грейнджер, я понимаю ваше беспокойство. Сириус, я понимаю ваше нетерпение. Но давайте договоримся о главном: медальон нужен нам любой ценой. Как именно мы его получим — решим на месте. Сейчас наша задача — попасть в дом и найти его. Остальное — по обстоятельствам. Гермиона кивнула. Сириус тоже — скупо, неохотно, но кивнул. — Встречаемся в прихожей через десять минут, — сказал Дамблдор. — Одевайтесь теплее. В доме Блэков нет отопления. Он вышел первым. Сириус задержался у двери и посмотрел на Гермиону. — Ты странная, — сказал он негромко. — Ты появилась из ниоткуда, знаешь про моего брата то, чего не знает никто, и Дамблдор тебе верит. Я пока не понял, кто ты. Но я это выясню. Она встретила его взгляд. — Выясняйте. Сириус хмыкнул и вышел, оставив дверь открытой. Гермиона посидела ещё немного, глядя в серое окно, потом встала и пошла одеваться. Впереди была площадь Гриммо. Они аппарировали на угол площади — Дамблдор первым, за ним Гермиона, последним Сириус. Утренний сумрак сменился здесь ещё более густой серостью: низкие облака висели над крышами, и воздух был влажным и холодным, как дыхание погреба. Площадь Гриммо была пуста. Дома по обе стороны стояли тёмные, с заколоченными окнами и облупившейся краской на фасадах — магглы обходили это место стороной, сами не понимая почему. В центре площади чахлый сквер с голыми деревьями тонул в грязном тумане. Гермиона поёжилась и поправила мантию. Сириус стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на дом номер двенадцать. Его лицо окаменело. Дом был точно таким, каким она его помнила: высокий, мрачный, с узкими окнами и чугунной оградой, на которой ржавчина проела замысловатые узоры. Краска на двери облупилась, обнажив тёмное дерево. На ступенях лежал слой серой пыли. Никто не входил сюда и не выходил. Но дом не был мёртвым — Гермиона чувствовала это кожей. Он ждал. — Ненавижу это место, — произнёс Сириус негромко. Это было сказано не ей и не Дамблдору — просто в воздух. Гермиона промолчала. — Нам понадобится свет, — сказал Дамблдор, доставая палочку. — Внутри, я полагаю, темно. — Там всегда темно, — ответил Сириус. — Шторы не открывали с тех пор, как умер отец. Мать говорила, что свет портит фамильное серебро. Он шагнул к двери первым. Гермиона и Дамблдор двинулись следом. Внутри пахло именно так, как она запомнила: плесенью, пылью, старой магией — сладковатой и тяжёлой, как засахаренный яд. Прихожая тонула во мраке. Свет от палочки Дамблдора выхватил из темноты длинный коридор, увешанный портретами в тёмных рамах. Гермиона знала: если издать громкий звук, портреты проснутся. Особенно тот, что задвинут плотной шторой в конце коридора, — портрет Вальбурги Блэк. Сириус не стал зажигать свет. Он пошёл вперёд, и его шаги гулко отдавались от голых половиц. Гермиона заметила, что он старается не смотреть на стены. — Кикимер обычно наверху, — сказал Сириус, не оборачиваясь. — Если он не услышал нас, то скоро услышит. — Возможно, он уже услышал, — заметил Дамблдор. С верхней площадки лестницы донёсся шорох — едва уловимый, как мышиная возня, но достаточно громкий в этой мёртвой тишине. Сириус замер. Гермиона машинально сжала палочку. — Он здесь, — сказал Сириус. Из темноты выступила сгорбленная фигура. Кикимер был именно таким, каким Гермиона его помнила, только моложе — настолько, насколько может быть моложе древний домовой эльф. Те же большие, выцветшие глаза, та же морщинистая кожа, те же лохмотья. Он стоял на верхней ступени, вцепившись в перила скрюченными пальцами, и смотрел на них. — Хозяин Сириус, — проскрипел он, и в его голосе было ровно столько почтения, сколько в голосе человека, произносящего ругательство. — Хозяин вернулся в дом своей матери. Хозяин, который опозорил род Блэков. Хозяин, который дружит с грязнокровками и предателями крови. — Заткнись, — бросил Сириус. Кикимер не заткнулся. Он перевёл взгляд на Гермиону, и его рот скривился. — Грязнокровка, — прошамкал он. — В доме Блэков. Сама пришла. — Довольно, — произнёс Дамблдор спокойно, но с такой сталью в голосе, что Кикимер осёкся и перевёл взгляд на него. — Мы здесь не для того, чтобы сводить счёты. Мы ищем одну вещь, и, я полагаю, ты знаешь, о чём речь. — Кикимер не знает, о чём говорит старый волшебник, — ответил эльф. — Кикимер хранит хозяйское добро. Кикимер никому ничего не отдаст. — Медальон, — сказала Гермиона. Она произнесла это негромко, но Кикимер вздрогнул так, будто его ударили. Его глаза, до этого смотревшие на неё с презрением, расширились. — Что? — прохрипел он. — Медальон Слизерина, — повторила она. — Тот, что хозяин Регулус забрал из пещеры. Тот, что вы с ним пытались уничтожить. Ты знаешь, где он. Кикимер попятился. Его лицо исказилось — не злобой, а чем-то похожим на ужас. — Откуда… — прошептал он. — Откуда грязнокровка знает про хозяина Регулуса? Про пещеру? — Я знаю, что он велел тебе вернуться домой, — сказала Гермиона. — Знаю, что ты смотрел, как он умирал. Знаю, что ты не смог выполнить его последний приказ — уничтожить медальон. И знаю, что ты до сих пор хранишь его. Кикимер отступил ещё на шаг. Его трясло. Он открыл рот, но из горла вырвался только хрип. Сириус, стоявший в стороне, переводил взгляд с Гермионы на эльфа и обратно. Его лицо было бледным и застывшим. — Что? — произнёс он глухо. — О чём она говорит? Регулус… что? Гермиона не ответила ему. Она смотрела на Кикимера. — Мы хотим закончить то, что начал твой хозяин, — сказала она. — Мы знаем, что это за медальон. Знаем, что внутри него — часть души Тёмного Лорда. Твой хозяин погиб, пытаясь его уничтожить. Мы сделаем это за него. Но для этого нам нужен медальон. Кикимер молчал. Его глаза наполнились влагой, и он заморгал часто-часто, как ребёнок, который вот-вот заплачет. — Кикимер не смог… — выдавил он. — Кикимер пробовал. Пробовал всё. Медальон не ломался. Кикимер наказывал себя за это. Наказывал много раз. — Ты не виноват, — сказала Гермиона. — Это тёмная магия, с которой тебе не справиться. Но мы знаем, как её разрушить. Дай нам медальон — и твой хозяин упокоится с миром. Долгую минуту ничего не происходило. Потом Кикимер, всё ещё дрожа, повернулся и зашаркал вверх по лестнице. Его шаги стихли наверху, и в доме снова стало тихо. Сириус стоял у подножия лестницы. Он не двигался. — Откуда ты знаешь про Регулуса? — спросил он. Голос у него был чужой — тихий, почти сиплый. — Этого не знал никто. Мы думали, что он просто… просто струсил. Дезертировал. Погиб по глупости. А ты… — Не сейчас, — сказал Дамблдор мягко. — Сириус, я понимаю твоё потрясение, но сейчас не время. Объяснения будут позже. Сириус не ответил. Он смотрел на Гермиону с выражением, которое она не могла прочитать. Это не была враждебность. Это было что-то больше похожее на страх. Наверху снова послышались шаги. Кикимер возвращался. Он спускался медленно, сжимая что-то в костлявых руках. Остановился перед Гермионой и разжал пальцы. Медальон лежал у него на ладони — тяжёлый, золотой, с зелёной змеёй на крышке. Гермиона узнала его мгновенно. Она видела этот медальон в своей палатке, на шее у Гарри, в руке Рона, заносящего меч. Сейчас он был холодным и неподвижным, но от него исходила волна такой тёмной, липкой магии, что ей стало дурно. — Кикимер отдаёт медальон, — прошамкал эльф. — Кикимер не может его уничтожить. Но Кикимер надеется… надеется, что грязнокровка сдержит слово. — Сдержит, — сказала Гермиона. Она осторожно взяла медальон. Металл был ледяным. Она быстро убрала его в кисет, который дал ей Дамблдор, и затянула шнурок. — Уходим, — сказал Дамблдор, и в его голосе послышалась непривычная резкость. Гермиона шла за Дамблдором, придерживая кисет с медальоном, Сириус замыкал цепочку. До входной двери оставалось несколько шагов — она видела её в конце коридора, тёмную и тяжёлую, — когда за спиной у Сириуса что-то скрипнуло. Не половица. Не дверь. Что-то глубже — как будто сам дом вздохнул. Сириус замер. — Не оборачивайся, — сказал он негромко, и это было сказано не Дамблдору, а Гермионе. Она всё равно обернулась. Портрет Вальбурги Блэк, задвинутый плотной чёрной шторой в конце коридора, больше не был задвинут. Штора сдёрнулась сама собой, и из рамы на них смотрела старая женщина с лицом, перекошенным яростью. Глаза у неё были такие же, как у Сириуса, — светло-серые, — но налитые безумием. — ТЫ! — завопила она, и от этого вопля у Гермионы заложило уши. — ПРЕДАТЕЛЬ КРОВИ! ВЕРНУЛСЯ В МОЙ ДОМ! ОСКВЕРНИЛ ЕГО СВОИМ ПРИСУТСТВИЕМ! — Бежим, — сказал Сириус, но бежать было поздно. Коридор позади них ожил. Доспехи, стоявшие у стены — старые, потемневшие от времени, — сдвинулись с места с лязгом, какого Гермиона не слышала с битвы за Хогвартс. Они не просто ожили — они двинулись на них, размахивая алебардой. Не магической — обычной, ржавой, но достаточно тяжёлой, чтобы проломить череп. Дамблдор отреагировал первым. Его палочка описала короткую дугу, и воздух между ними и доспехами загустел, превращаясь в мерцающий щит. Алебарда ударила в него с лязгом и отскочила. Но доспехи не отступали. Они били снова и снова, механически, без устали, и щит начал дрожать. — Это не просто заклятие, — сказал Дамблдор, и в его голосе Гермиона впервые услышала напряжение. — Здесь вложена воля. Кто-то напитал эти стены своей ненавистью. — Мать, — бросил Сириус. Он стоял, направив палочку на портрет, но не колдовал — то ли не мог заставить себя, то ли знал, что это бесполезно. — Она вложила в этот дом всю себя. Всю свою злобу. Портрет не заткнуть, пока мы здесь. Вальбурга Блэк продолжала вопить. Её голос бился о стены, отражался от потолка, ввинчивался в уши. Гермиона почувствовала, как внутри что-то сжимается — не страх, а какая-то глухая, иррациональная ярость, которую она не могла объяснить. Медальон в кисете стал холоднее, и она поняла: крестраж чувствует этот дом. Дом отвечает ему. — Уходим, — сказала она, сжимая палочку. — Сейчас. Я прикрою. — Ты? — Сириус посмотрел на неё с недоверием, но она уже шагнула вперёд. — Протего максима, — произнесла она чётко, и щит, который она выставила, был не таким мощным, как у Дамблдора, но достаточным, чтобы прикрыть Сириуса, пока он пятился к двери. Доспехи переключились на неё. Алебарда ударила в щит — раз, другой. Гермиона стиснула зубы и удержала его. — Идите! — крикнула она. Дамблдор распахнул входную дверь. Сириус схватил Гермиону за плечо и вытащил на крыльцо. Она споткнулась о порог и упала бы, если бы он не удержал. Дверь захлопнулась за ними с таким грохотом, будто дом проглотил камень. Крики Вальбурги оборвались. Площадь Гриммо снова была тиха и пуста, и только серый туман полз по мостовой, облизывая ступени. Гермиона стояла, тяжело дыша, прижимая руку к кисету. Медальон был ледяным. Пальцы онемели. — Что это было? — спросил Сириус. — Она никогда так не реагировала на гостей. Даже на чужих. — Это не она, — сказал Дамблдор. Он убрал палочку в складки плаща, но голос его оставался напряжённым. — Это дом отреагировал на медальон. Крестраж почувствовал что-то родственное в этих стенах. И ответил. — То есть мы сами его разбудили, — сказала Гермиона. — Можно сказать и так. — Дамблдор посмотрел на неё поверх очков. — Вы хорошо держались, мисс Грейнджер. — Я просто выставила щит. — Этого было достаточно. Сириус молчал. Он стоял, ссутулившись, и смотрел на дверь родительского дома — ту самую, которую ненавидел с детства и которую только что захлопнул за собой в последний раз. Гермиона подумала, что он, возможно, никогда сюда не вернётся. И не знала, жалеть об этом или нет. — Уходим, — сказал Дамблдор. — Аппарируем. Сириус кивнул и протянул руку. Гермиона взяла её — холодную, твёрдую, — и через секунду площадь Гриммо опустела. В штаб они вернулись в потёмках. Аппарация выбросила их на знакомую улицу — мокрую, продуваемую ветром, — и Гермиона, едва коснувшись земли, почувствовала, как отпускает железный обруч, стягивавший грудь последние полчаса. Дышать стало легче. Ноги, правда, гудели, а левая рука онемела от холода: кисет с медальоном по-прежнему тянул из неё тепло, и она уже начинала думать, не переложить ли его в карман мантии. В прихожей горела одна-единственная лампа, и от её тусклого света тени на стенах казались глубже, чем нужно. Дом стоял тихий — ни шагов наверху, ни голосов. Гермиона стянула промокшие перчатки и сунула их в карман. Дамблдор уже шёл впереди, и его плащ развевался от быстрой ходьбы. — В гостиную, — бросил он. Сириус молча двинулся за ним. С лица его не сходило то самое выражение, какое бывает у человека, который только что узнал о близком что-то, чего не знал годами. Он не заговаривал. Гермиона не лезла. В гостиной Дамблдор одним движением зажёг камин. Огонь вспыхнул не сразу — сначала пошёл дым, потом слабый язычок лизнул решётку и разгорелся в ровное, спокойное пламя. Дамблдор вынул медальон из кисета, который Гермиона положила на стол, и поднёс его ближе к свету. Змея на крышке блеснула зеленью, и в этом блеске было что-то отталкивающее — не просто золото и эмаль, а глубокая, застарелая тьма, пропечённая в металл. — Да, — произнёс он после паузы. — Сомнений нет. Он опустил медальон обратно на кисет и аккуратно завернул его, не касаясь голой рукой. Гермиона заметила это — и оценила. — Что теперь? — спросил Сириус. Он стоял у двери, засунув руки глубоко в карманы, и смотрел на медальон с тяжёлой смесью отвращения и усталости. — Мы его добыли. Дальше-то что? Он так и будет лежать у вас? — Нет, — ответил Дамблдор. — Лежать он не будет. Крестраж — не та вещь, которую можно убрать в ящик и забыть. Я поищу способ его уничтожить. Это потребует времени и некоторых… приготовлений. — Каких приготовлений? — спросил Сириус. — Таких, о которых я расскажу, когда буду уверен в успехе. — Дамблдор посмотрел на него поверх очков, и в этом взгляде не было ни высокомерия, ни холодности — только спокойная, непробиваемая уверенность человека, который привык отвечать за всё. — Пока что достаточно знать, что медальон не останется в этом доме. Я запру его там, где он никому не причинит вреда. Никто из Ордена не будет подвергаться его воздействию — ни днём, ни ночью. Сириус помолчал. Потом кивнул — коротко, но без прежней резкости. — Ладно, — сказал он. — Вам виднее, профессор. — Вам обоим нужно отдохнуть, — сказал Дамблдор. — Особенно вам, Сириус. Вы сегодня узнали о брате то, к чему не были готовы. Это не та ноша, которую стоит нести на плечах без сна. — Я в порядке, — сказал Сириус. — Не сомневаюсь. Но всё же — идите. Сириус посмотрел на Гермиону. Она встретила его взгляд и не отвела. Что-то в его лице дрогнуло — не благодарность, не злость, а скорее вопрос, который он ещё не созрел задать. Потом он вышел, и дверь за ним закрылась почти беззвучно. Гермиона осталась у камина. Дамблдор убирал медальон во внутренний карман плаща, и движения его были скупы и точны. — Вы хорошо держались, мисс Грейнджер, — сказал он, не поднимая головы. — И с Кикимером, и на выходе. Я не ожидал, что дом отреагирует так бурно. — Я тоже, — призналась она. — Крестраж почувствовал родство со стенами. Ненависть притягивает ненависть — старая, как мир, история. — Он выпрямился. — Но медальон у нас. И это важно. Первый шаг сделан. — А второй? — спросила она. — Второй потребует осторожности. И кое-чьей помощи, которую я надеюсь получить. Но об этом — завтра. Он двинулся к двери, и Гермиона поняла, что разговор окончен. Она не стала его задерживать. Подождала, пока его шаги стихнут на лестнице, потом села на подлокотник дивана и вытянула гудящие ноги. В доме было тихо. Где-то наверху Сириус, возможно, лежал без сна и думал о брате. Где-то дальше по коридору Лили и Джеймс, возможно, обсуждали что-то негромкое, своё.