Открытая категория

На третий день после подписания контракта федерация сменила тренера. Письмо пришло Шейну в шесть утра. Он прочитал его на кухне, стоя босиком на холодном полу, с чашкой кофе в руке и льдом, примотанным к бедру эластичным бинтом.

Main coach: Viktor Orlov. First session: 08:00.

Шейн перечитал имя еще раз. Виктор Орлов. Имя было знакомым, но не из той категории, где фигуристы превращаются в легенду и потом ходят по каткам в длинных пальто, пахнущих ментолом, кофе и чужим страхом. Орлов был слишком молод для такого образа. Ему было около тридцати, может, тридцать два. Бывший парник, слишком рано закончивший карьеру после травмы колена и скандального разрыва с партнершей. Потом тренер. Не самый медийный. Не самый удобный. Не из тех, кого федерация сажает в интервью говорить про “будущее спорта” и "ценности открытого диалога". Виктор был из тех русских тренеров, которые не переезжали в Северную Америку, чтобы стать мягче. Он жил здесь достаточно долго, чтобы понимать расписания, контракты и налоги, но недостаточно, чтобы научиться улыбаться там, где ему хотелось сказать человеку, что он ебанулся. Английский у него был рабочий. Жесткий. Угловатый. Без красивых связок и политкорректной ваты. Шейн слышал, как о нем говорили в коридорах: "Он не объясняет дважды." "Он не умеет продавать спортсмена, зато умеет собрать его после провала." "Он разговаривает так, будто английский тоже должен терпеть боль." Каток в 07:15 был почти пустым. Утренний лед всегда выглядел иначе: не празднично, не красиво, без света соревнований и без шума трибун. Просто холодная поверхность с тонким слоем инея у борта, следами от машины и тихим гулом вентиляции под потолком. На таком льду нельзя было спрятаться за костюм, музыку или выражение лица. Тело сразу становилось честнее. Шейн любил утренний лед. Обычно. Сегодня он стоял у скамьи и ловил себя на том, что слишком часто смотрит на дверь. Виктор Орлов уже был там. Не в длинном пальто и не с лицом старого профессора боли, как Шейн почему-то ожидал. В черной спортивной куртке, темных брюках, с короткими волосами и небритой челюстью. Высокий, сухой, жилистый. Не массивный, но собранный так, как бывают собраны люди, у которых тело до сих пор помнит соревновательный лед лучше, чем обычную жизнь. На вид он был слишком молод, чтобы иметь право смотреть на взрослых спортсменов как на идиотов. Но смотрел. И почему-то право у него было. Он не пил кофе, не листал планшет, не делал вид, что готовится. Просто стоял у борта, скрестив руки на груди, и смотрел на лед так, будто проверял, кто сегодня первым соврет: спортсмены или поверхность. Когда Шейн подошел, Орлов повернул голову. — Холландер. Не вопрос. Не приветствие. Констатация. — Доброе утро. Орлов посмотрел на него с легким недоумением, будто “доброе утро” было фразой из другого вида спорта. — Утро будет доброе, если никто не сдохнет, — сказал он. Потом, будто вспомнив, что говорит не с Ильей, добавил на ломаном английском: — Good morning, yes. Шейн моргнул. — Вы говорите по-русски? — Я русский. — Я имел в виду, на тренировке. — Когда надо. Когда не надо, тоже. Английские слова у него были короткие, рубленые. Он не искал мягких формулировок. Не украшал мысль. Слово "please" в его устах, если бы вообще прозвучало, скорее всего выглядело бы как угроза. Орлов коротко посмотрел на его бедро. — Болит? Шейн замер ненадолго. Очень ненадолго. Меньше секунды. Орлов заметил. — Значит, болит. — Я могу тренироваться. — Все могут. Пока не могут. Шейн поставил сумку на скамью. — Боль контролируемая. Орлов усмехнулся. — "Контролируемая". Любимое слово спортсмена, который уже делает хуйню, но еще хочет выглядеть умным. Шейн почувствовал, как напряглись плечи. В этом человеке не было тренерской дистанции. Слишком молодой, слишком прямой, слишком живой. Он не говорил как наставник. Он говорил как бывший спортсмен, которого раздражало, что другие продолжают врать теми же фразами, которыми когда-то врал он сам. Дверь на каток открылась в 08:03. Илья опоздал на три минуты. Не достаточно, чтобы это стало скандалом. Достаточно, чтобы было понятно: он пришел не раньше, чем обязан. И не собирается дарить федерации ни одной лишней секунды своего послушания. У него не было кофе. Только спортивная сумка, черная тренировочная форма и лицо человека, который спал плохо, если вообще спал. Он увидел Орлова и остановился. Изменение было почти незаметным, но Шейн уловил его сразу. Илья обычно входил в помещение так, будто пространство уже принадлежало ему. Сейчас он стал жестче. Не испуганнее. Собраннее. — Viktor, — сказал Илья. Не "тренер". Не "Виктор Николаевич". Просто имя. И в этом "Виктор" было слишком много прошлого, которого Шейн не знал. Орлов посмотрел на него. — Розанов. Выглядишь как говно. Илья усмехнулся. — Ты всегда знаешь, как поддержать. — Я не поддержка. Я тренер. Шейн почувствовал, что снова оказался снаружи разговора, хотя оба стояли в трех метрах от него. Между Ильей и Виктором был общий язык не только в словах. В тоне. В грубости. В привычке не смягчать удар, потому что дома никто не смягчал. Орлов перешел на английский, но английский от этого лучше не стал. — Warm-up. Ten minutes. No jumps. No show-off. Розанов, это тебе. Илья бросил сумку на скамью. — Я скромность на льду. — Ты пиздец на льду. Разминайся. Шейн медленно вдохнул.

Да. Это будет длинный день.