Открытая категория

Шейн принес три трека. Первый был безопасным. Второй — рабочим. Третий он не должен был приносить вообще. Он добавил его в папку ночью, уже после душа, после растяжки и после пятнадцати минут у окна, где город жил своей мокрой, яркой, слишком громкой жизнью. Машины шли по проспекту непрерывной лентой, вывески баров отражались в асфальте, люди выходили из такси, курили у входов, смеялись, касались друг друга легко, почти бездумно. Им всем, казалось, было проще. Может, потому что они не пытались сделать из каждого движения доказательство, ошибку или угрозу. Телефон лежал на столе. Молчал. Шейн не написал. Илья тоже. После последней фразы в раздевалке молчание стало не пустым, а заряженным. В нем было слишком много недосказанного, чтобы считать его отдыхом. "Если я скажу "не пиши", это не всегда значит "не хочу"." Шейн понимал, что такие фразы нельзя трогать сразу. Они были как лед после плохой заливки: сверху гладко, а под лезвием — рыхло, опасно, можно провалиться на ровном месте. Он не написал. Но третий трек в папку добавил. Это было почти то же самое. Утром он приехал на каток раньше обычного. Не настолько, чтобы это выглядело как бегство. Достаточно, чтобы успеть пройти по коридору до того, как Илья появится у входа и сделает вид, что тоже пришел случайно. Не получилось. Илья уже стоял у автомата с кофе. В черной спортивной куртке, с распущенной молнией и мокрыми светлыми волосами, зачесанными назад пальцами. Под глазами лежала усталость, но не мягкая, не сонная. Скорее такая, которая не дает лицу развалиться, потому что держит его вместо костей. Он услышал шаги, но повернулся не сразу. Сначала забрал стакан из автомата. Сделал глоток. Поморщился. Только потом посмотрел на Шейна. — Ты выглядишь так, будто спал. — А ты так, будто нет. — Значит, оба врем. Шейн остановился рядом. От автомата тянуло горьким перегретым кофе. От Ильи — холодом улицы, чистой тканью спортивной формы и чем-то еще, что Шейн не хотел замечать так рано. — Музыку принес? — спросил Илья. — Да. — Что-нибудь стерильное? — Одно. — Заботливо. — Решил дать тебе повод сказать "нет" в первые пять минут. Илья усмехнулся. Коротко. Не зло. Почти устало. — Ты учишься планировать под меня. — Это звучит как риск. — Это и есть риск. В коридоре было тихо. Слишком. Где-то за стеной шумела заливочная машина, по трубам стучала вода, в раздевалке хлопнула дверца шкафа. Обычные звуки катка. Шейн знал их, как спортсмены знают любые места, где приходится ждать боли: по эху, по запаху, по полу под ногами. Илья сделал еще один глоток кофе. — Третий трек есть? Шейн посмотрел на него. — Почему ты решил, что их три? — Потому что ты принес бы два, если бы хотел быть скучным. Один правильный, один чуть менее правильный. А ты сегодня не выглядишь скучным. — Как я выгляжу? Илья задержал взгляд. Не на лице. Ниже. На горле. На руке, сжимающей ремень сумки. Потом вернулся к глазам. — Как человек, который сделал глупость и еще не решил, гордиться этим или удалить. Шейн почувствовал, как пальцы на ремне сжались сильнее. — Это про музыку? — Конечно. Илья улыбнулся так, что стало ясно: не только. Из раздевалки вышел Виктор. Он был с планшетом под мышкой и стаканом кофе в руке. Волосы еще влажные, лицо недовольное, спортивная кофта расстегнута, будто он собирался не смотреть тренировку, а выйти на лед сам и доказать, что у всех вокруг руки растут не оттуда. Виктор остановился, посмотрел на них двоих, на расстояние между ними, на стакан Ильи, на сумку Шейна. — Уже стоите как два идиота перед дракой. Хорошо. Значит, проснулись. — Доброе утро, Viktor, — сказал Илья. — Не начинай. У меня еще нет сил на твой театр. — У тебя всегда нет сил. — Потому что я работаю с людьми, которые не умеют отличать элемент от личной катастрофы. Шейн чуть поднял бровь. — Сегодня музыка? — Сегодня музыка, зал, лед и, если повезет, минимум психиатрии. Илья фыркнул. — Слабый план. — Я тренер, а не волшебник. Пошли. Зал был пустой. Серое утреннее освещение делало зеркала жестче, чем обычно. В них не получалось выглядеть мягче. Только честнее. Маты у стены, низкие платформы, резина, старое пианино, которое давно использовали как подставку для воды и чужого плохого настроения. Шейн положил телефон рядом с колонкой. Виктор сел на край пианино и кивнул. — Начинаем с твоего. Первый трек был правильным. Слишком правильным. Пианино, чистая струнная линия, холодная драматургия, аккуратное напряжение без лишней грязи. Под него можно было поставить программу, которая понравилась бы судьям. Сдержанную, красивую, интеллектуальную. Ту, где зрителю не нужно чувствовать неловкость от того, что два мужчины стоят слишком близко. Илья выдержал двадцать секунд. — Нет. Шейн выключил. — Даже не дослушаешь? — Я уже понял. — И? — Это музыка для людей, которые хотят выглядеть глубокими, но боятся вспотеть. Виктор сделал глоток кофе. — Грубо. Верно. Дальше. Шейн не стал спорить. Сам знал. Второй трек был ниже. Глухой бит под струнными, электронная пульсация, которая не давила, но шла где-то под кожей. В нем было больше тела, чем красоты. Больше задержек. Больше пространства для резких входов и грязных пауз, где движение не заканчивается вовремя. Илья перестал ерничать почти сразу. Шейн заметил это по рукам. Он больше не держал их скрещенными на груди. Опустил. Чуть качнул пальцами под счет. Потом отошел от зеркала и сделал несколько шагов по залу. Не танец. Еще нет. Скорее проверка: можно ли под это двигаться, не чувствуя себя идиотом. Можно было. Слишком можно. Илья сделал поворот корпуса на низком ударе бита, задержал плечо, потом резко сменил направление. Движение вышло не красивым, а опасным. Как предупреждение, которое слишком поздно прочитали. Шейн смотрел. На линию рук. На шею. На то, как майка натягивается на спине, когда Илья разворачивается. Илья остановился. Поймал его взгляд в зеркале. — Музыку оцениваешь? Шейн не отвел глаза. — Да. — И как? — Она тебе идет. Илья медленно улыбнулся. — Музыка? — Да. — Конечно. Виктор ничего не сказал. Просто смотрел. Не как зритель. Зритель увидел бы слишком близкую паузу, взгляд Ильи на чужой рот, задержку дыхания Шейна, и решил бы, что все понял. Люди вообще слишком любили думать, что поняли. По одному касанию, по одному фото, по одному дурацкому заголовку. Виктор смотрел иначе. У них с Ильей было не одно и то же прошлое, но воздух они когда-то дышали похожий. В нем слишком долго объясняли, как должен стоять мужчина, как должен смотреть, чего не должен хотеть, где кончается спорт и начинается "позор". Виктор не считал себя человеком из этих правил. Не хотел считать. Но некоторые фразы жили в языке дольше, чем убеждения. Иногда он слышал себя со стороны и понимал: старое дерьмо все еще говорит его голосом. Это раздражало. Особенно когда Илья слышал его раньше, чем Виктор успевал остановиться. Виктор видел, как Розанов двигается под музыку. Слишком резко для спокойного утра. Слишком честно для человека, который делает вид, что ему плевать. И видел Шейна. Тот не бросался в огонь. Не провоцировал громко. Не делал лишних шагов. Он делал хуже: стоял у края и смотрел так, будто другой сам должен решить, прыгать или нет. Илья на такое реагировал отвратительно. То есть почти идеально для сцены. Виктор поставил стакан на пианино. — Берем второй. Пробуем в зале. Шейн вышел в центр. Илья подошел сзади-сбоку не сразу. На полу близость всегда была неправильной. На льду можно было списать все на скорость, ребро, траекторию, необходимость не упасть. На полу не было ни ветра, ни скрежета лезвий, ни движения, которое могло бы объяснить, почему Илья подходит сзади и кладет руку на талию. Здесь каждый сантиметр был намерением. Илья остановился за его плечом. Не коснулся сразу. Дал Шейну услышать дыхание. Дал почувствовать ожидание. — Уже напрягся, — сказал он тихо. — Ты еще ничего не сделал. — Вот именно. Ладонь легла на талию ровно на первый низкий удар бита. Шейн ненавидел, что тело узнало ее раньше, чем он успел подумать. Ширина ладони. Давление пальцев. Способ Ильи держать не аккуратно, а уверенно, будто он не просил разрешения у пространства, а забирал его. Вторая рука легла под лопатку. Илья наклонился ближе. — Дыши. — Я дышу. — Плохо. — Ты сегодня решил комментировать каждую функцию моего тела? — Пока только те, которые мешают мне вести. Шейн увидел их в зеркале. Илья чуть выше, массивнее, слишком близко за плечом. Его рука на талии. Вторая под лопаткой. Лицо рядом, почти у виска. В отражении это выглядело не как техника. В отражении это выглядело как что-то, чему не положено происходить под флуоресцентными лампами в тренировочном зале. Виктор включил счет: — Восемь. Медленно. Илья ведет через корпус, не руками. Шейн принимает вес, не превращается в камень. — Слышал? — сказал Илья почти у уха. — Не превращайся в камень. — Тогда не дави так. — Я еще не давил. — Предупреждаешь? Илья чуть сжал пальцы на талии. Не больно. Точно. От этого у Шейна в животе стало тяжело и горячо, как будто тело пропустило один удар счета и теперь пыталось догнать. — Теперь предупреждаю, — сказал Илья. Виктор смотрел на них через зеркало. Именно так было видно лучше всего. Не лица. Лица врали. Спины, руки, плечи — нет. Илья держал Шейна чуть жестче, чем нужно. Не потому что хотел грубо. Потому что боялся отпустить слишком рано и этим признать, что держать хотелось. Шейн принимал вес на полсекунды позже, чем мог бы. Не потому что не доверял технике. Потому что не хотел признать, что тело уже знает, куда идти. Все это было хреново. И все это было материалом. — Стоп, — сказал Виктор. Оба замерли слишком резко. Будто он поймал их не на ошибке, а на мысли. — Что? — спросил Илья. Слишком быстро. Защита. Виктор кивнул на зеркало. — Руку не убирай. Илья уже почти отпустил. Остановился. — Ты сказал стоп. — Движению. Не контакту. — Это не одно и то же? — Нет. Именно поэтому мы тут. Илья смотрел на него в отражении. Недовольно. Но руку вернул. Осторожнее. Слишком осторожно. Виктор поморщился. — Нет. Шейн едва заметно выдохнул. — Что нет? — Вот это. Осторожное. Виноватое. Как будто ты просишь у него прощения ладонью. Лицо Ильи мгновенно закрылось. — Ты слишком много видишь. — Я тренер. Это моя работа. — Тогда смотри на технику. — Я на нее и смотрю. Виктор подошел ближе. Не к ним. К отражению. — У вас проблема не в том, что есть напряжение. Проблема в том, что вы каждый раз делаете вид, будто его нет, и тратите на это половину силы. Илья усмехнулся. — Отлично. Теперь у нас тренировка по чувствам? — Нет. По экономии ресурса. Чувства мне неинтересны, пока они не ломают ось. — А если ломают? — Тогда я ставлю их в счет. Илья замолчал. Шейн поднял взгляд. Дошло. Виктор увидел. Вот именно. Не романтизировать. Не жалеть. Не запрещать. Не вырезать из программы то, что уже есть между ними, потому что тогда останется только стерильная ерунда для пресс-релиза. Поставить в счет. Дать форму. Заставить работать. — Еще раз, — сказал Виктор. — Илья, держишь честно. Не мягче, чем нужно. Не жестче, чем страшно. Шейн, принимаешь сразу. Не проверяешь его каждую секунду, он не экзамен. Шейн сухо сказал: — Спорно. — Мне плевать. В этой связке он ведущий. Если хочешь спорить, спорь после выхода. Илья тихо хмыкнул. — Слышал? — Слышал, — сказал Шейн. — Тогда будь хорошим. Шейн посмотрел на него в зеркало. — Не злоупотребляй. Вот тут Виктор увидел то, что искал. Не флирт. Флирт был сверху, дешевый и понятный: голос, взгляд, лишняя пауза, пальцы на миллиметр ниже. Под ним было важнее. Шейн позволил фразе задеть себя и не закрылся. Илья позволил себе улыбнуться и не отступил сразу. Маленькая щель. Туда можно было ставить движение. Виктор включил музыку снова. — С начала. И попробуйте не убить то, что у вас наконец начало дышать. Илья повел. На "четыре" Шейн ушел назад и в сторону. На "пять" рука под лопаткой стала жестче, разворачивая корпус. На "шесть" Илья оказался почти вплотную. На "семь" в зеркале их отражения совпали слишком точно. Слишком. Шейн увидел себя в его руках. Не слабым. Не уступившим. Но пойманным в движении, которое без Ильи не закончить. Картина была грязнее, чем должна была быть. Не откровенная. Но тело поняло ее быстрее головы. Илья тоже. Потому что на следующем повторе его пальцы на талии сдвинулись ниже. Немного. Почти ничего. Достаточно. Шейн резко вдохнул. Илья увидел это в зеркале. — Что? — Рука. — Что с ней? — Ниже. — Правда? — Розанов. — Я уточняю точку контакта. — Ты проверяешь границу. Илья встретил его взгляд в зеркале. Улыбнулся. Медленно. Почти лениво. — И? Шейн повернул голову. Ошибка. Теперь лицо Ильи оказалось слишком близко. Не в отражении. Настоящее. Дыхание с запахом горького кофе. Влажные светлые волосы у виска. Глаза темнее, чем утром. — Дешевая проверка, — сказал Шейн. — Зато сработала. — Не обольщайся. — Поздно. Виктор выключил музыку. Тишина стала почти грубой. — Розанов, — сказал он. Илья не убрал руку сразу. Секунда. Еще одна. Потом отпустил. — Что? — На льду оставишь это на полсантиметра выше. Илья посмотрел на него. — Это техническое замечание? — Пока да. — А потом? — Потом я скажу, что ты ведешь себя как мудак, который думает, что если назвать желание провокацией, оно перестанет быть желанием. Шейн замер. Илья не дернулся. Вот это было хуже. Он просто посмотрел на Виктора, и в лице стало тихо. Слишком тихо. — Осторожнее, — сказал он. Виктор услышал не угрозу. Страх. И именно поэтому не отступил сразу. — Я осторожен. Ты просто привык, что осторожность — это когда все делают вид, что не видят. Илья усмехнулся. — А ты видишь? — Да. — И что ты видишь? Виктор помолчал. На секунду ему захотелось сказать грубо. Привычно. Как в старых раздевалках, где любое слишком мягкое слово сразу делало тебя уязвимым. Сказать: вижу, что вы оба занимаетесь хуйней. Вижу, что у вас гормоны вместо мозга. Вижу, что мне теперь ставить программу из чужой сексуальной паники. Это было бы легко. И неправильно. Он выбрал хуже. Честнее. — Вижу, что ты боишься не его, — сказал Виктор. — И не прессы. Не сегодня. Илья напрягся. — Не начинай. — Начну. Потому что на льду это видно. — Что видно? — Что тебя пугает собственное тело. Не чужие слова. Твои реакции. Ты можешь послать весь интернет нахуй, но не можешь послать нахуй момент, где держишь его и не хочешь отпускать. В зале стало тихо. Шейн не двигался. Илья смотрел на Виктора так, будто тот сказал что-то неприличное при всех. Хотя сказал правду. — Ты, значит, теперь большой специалист? — спросил Илья тихо. — Нет. Я просто тоже вырос не в стране эльфов. Фраза прозвучала почти смешно. Но никто не улыбнулся. Виктор продолжил: — Я знаю этот рефлекс. "Не смотри так". "Не стой так". "Не давай повода". "Сделай нормальное лицо". Половину жизни тебе объясняют, как не выглядеть не тем. Потом ты становишься взрослым, уезжаешь, вроде бы свободен, а внутри все равно сидит мент, бабка у подъезда и тренер из детства, который говорит: "Руки убери, че ты как..." Он остановился. Не договорил. Но слово все равно повисло в воздухе. Илья медленно улыбнулся. Без радости. — Ну скажи. — Нет. — Что, стыдно? — Да. Это было неожиданно. Даже для Виктора. Илья моргнул. — Что? — Стыдно, — повторил Виктор жестко. — Потому что иногда у меня язык быстрее головы. Потому что я могу сказать "не выносите это на лед" и услышать в этом не заботу, а старое дерьмо, которым нас самих кормили. Потому что я понимаю, откуда у тебя дергается рука, но не всегда понимаю, как сказать так, чтобы не ударить туда же. Шейн посмотрел на него иначе. Впервые за утро. Илья молчал. Виктор отвернулся к планшету, будто это могло вернуть ему привычную роль. — Но слушай внимательно, Розанов. Я не твой друг, не психолог и не батюшка. Я тренер. Мне плевать, кто кого хочет за пределами льда, пока это не ломает работу. Но если это уже здесь, если оно в руках, в ребре, в задержке, в том, как вы смотрите друг на друга в зеркало, тогда я не буду делать вид, что этого нет. Илья тихо сказал: — А если я не хочу, чтобы оно было? — Тогда не ври хотя бы в движении. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Виктор включил музыку снова. — С начала. Илья не двигался. Шейн тоже. Музыка пошла низко, глухо, будто из-под пола. Илья наконец подошел. На этот раз без игры с расстоянием. Без ленивой провокации. Без дешевой проверки. Ладонь легла на талию Шейна. Точно. Тепло. Честно. Вторая рука — под лопатку. Шейн почувствовал, как Илья дышит за спиной. — Если слишком, скажешь, — сказал Илья. Голос был ниже. Без издевки. — Скажу. — Словами. — Да. Музыка пошла. Виктор не считал. Илья сам нашел ритм. На первом акценте повел Шейна назад. Не резко, но с весом. На втором развернул. На третьем приблизился сильнее, чем требовалось, но не ниже, не грязно, не дешево. Просто всем телом присутствуя в движении. Шейн принял. В зеркале они выглядели почти неприлично именно потому, что не делали ничего неприличного. Талия. Лопатка. Дыхание. Задержка. Вес. Выход. И снова вход. На четвертом повторе Шейн сам задержался на долю секунды, не уходя из руки Ильи. Илья почувствовал. Конечно почувствовал. — Ты играешь с огнем, — сказал он тихо. — Нет. — Нет? — Я перестал делать вид, что его нет. Илья не ответил. Только повел снова. Сильнее. Лучше. Живее. Виктор остановил музыку через минуту. — На лед. Илья отпустил Шейна. На этот раз вовремя. Шейн почти пожалел. Илья увидел. Улыбнулся краем рта. — Вот теперь ты понял. — Что? — Не касаться иногда хуже. Шейн посмотрел на него. — Ты специально? — Да. Прямой ответ. Без игры. Шейн почувствовал, как в груди стало тесно. Илья прошел мимо него к выходу из зала, задев плечом. Легко. Случайно. Нет. На льду музыка стала еще темнее. Пустой каток сделал бит глухим и широким, как сердцебиение под водой. Струнная линия тянулась сверху тонко, почти болезненно. Под такую музыку нельзя было делать вид, что их программа о прогрессе, спорте и красивом пилотном проекте. Она была о голоде. О страхе. О том, что два человека стоят слишком близко и оба знают цену этому расстоянию. Виктор поставил их в центр. — Сначала без полной скорости. Потом второй заход на скорости. Илья ведет. Шейн принимает. Не изображаете нежность. Не изображаете ненависть. Просто делаете то, что уже есть. — А что уже есть? — спросил Илья. Виктор посмотрел на него. — Разберись сам. Я тренер, не священник. Шейн услышал, как Илья тихо фыркнул. Музыка началась. Первые восемь счетов они шли рядом без контакта. Это оказалось почти мучительно. Шейн чувствовал Илью периферией: его плечо, скорость, дыхание, расстояние между их руками. Не касаться, когда оба знали, где будет рука, стало отдельным видом пытки. На втором восьмисчетии Илья зашел сзади. Ладонь легла на талию ровно на акцент. Шейн принял сразу. Слишком сразу. Илья выдохнул почти ему в шею. — Ждал? Шейн должен был не отвечать. — Да. Илья сбился на полшага. Минимально. Но сбился. Шейн почувствовал это и почти улыбнулся. — Что? — спросил он тихо. — Дешевая проверка? Илья вернул равновесие, повел резче. — Зато сработала. Разворот вышел грязнее, чем нужно. Но живее. Илья держал его за талию, вел корпусом, второй рукой под лопаткой возвращал в ось. Шейн не сопротивлялся. Не полностью. Где-то на выходе он отдал вес чуть больше, чем требовалось, и Илья поймал его, почти прижал спиной к груди. Секунда. Меньше. Но в этой секунде не было ни федерации, ни прессы, ни комментариев, ни стран, ни флагов, ни "нельзя". Только тело к телу. Только дыхание. Только рука, которая могла отпустить, но не отпустила. Илья сказал у его виска: — Вот это и есть проблема. Шейн не выскользнул. — Тогда отпусти. Илья молчал. Музыка провалилась вниз. Он отпустил на долю секунды позже. Недостаточно, чтобы Виктор мог обвинить. Достаточно, чтобы Шейн понял. Они разошлись в выходе. Остановились у борта. Илья дышал тяжело. Шейн тоже. На льду это можно было списать на скорость. На что угодно можно было списать, если очень хотеть. Виктор стоял у борта с каменным лицом. — Еще раз, — сказал он. Илья посмотрел на Шейна. — Готов? — Да. — Словами. — Я готов. Илья улыбнулся. — Нет, Холландер. Ты вообще не готов. И повел снова. Второй заход был быстрее. Опаснее. И лучше. Музыка вытаскивала из них все худшее и ставила на место. Илья вел не так, как в классической паре: не красиво, не мягко, не демонстративно. Он вел как человек, который привык тащить себя через сопротивление и теперь впервые пытался тащить другого, не ломая. Шейн принимал не как ведомый в чужом смысле. А как тот, кто сознательно отдавал часть контроля и ненавидел, насколько это освобождало. На выходе они не разошлись сразу. Лезвия скользили параллельно. Плечо почти касалось плеча. Руки уже не были на талии, но ощущение осталось так ясно, будто Илья продолжал держать. — Ты слишком быстро учишься, — сказал Илья. — Тебя это пугает? — Меня пугает, что мне нравится. Шейн повернул голову. Илья смотрел вперед. Не на него. Но сказал это вслух. Без шутки. Без мата. Шейн почувствовал, как воздух стал тяжелее. — Что именно? — спросил он. Илья усмехнулся. — Не наглей. — Поздно? — Очень. Виктор остановил музыку. — Этот трек оставляем как основной кандидат. Илья отъехал к борту. — Конечно. Самый неудобный вариант победил. Шейн взял воду. — Это у нас традиция. Илья повернулся. — "У нас"? Шейн отпил воды. Пожалел, что сказал. Не показал. — В проекте. — Конечно. — Технически. — Разумеется. Илья подошел ближе. Без музыки было хуже. Музыка хотя бы давала оправдание. — В спортивном смысле? — спросил он. Шейн закрутил крышку бутылки. — Не начинай. — Поздно. Илья сказал это тихо. Слишком тихо для катка. Шейн почувствовал, как все внутри снова сжалось. Тяжело. Низко. Горячо. Виктор увидел. Конечно увидел. И впервые за утро не сказал ничего. Не потому что одобрял. Не потому что не хотел вмешиваться. Потому что понимал: если сейчас снова надавить, Илья отступит в старую злость, а Шейн — в свое ровное лицо, и вся работа развалится обратно на красивые безопасные куски. Виктор развернулся к тренерской. — Я за распечатками. Две минуты. Не устраивайте подвиг. — Какой именно? — спросил Илья. Виктор остановился у двери. — Любой. У вас оба лица как у людей, которые считают плохую идею судьбой. Он ушел. Плохое решение. Или намеренное. С Виктором было сложно сказать. Илья сел на бортик, снял перчатки и положил рядом. Шейн стоял напротив на льду, чуть ниже. Разница высоты сместилась: теперь Илья сидел выше, и его взгляд стал еще более опасным. — Ты сегодня странный, — сказал Илья. — Я? — Да. Обычно ты делаешь вид, что контролируешь. — А сегодня? Илья наклонился вперед, локти на коленях. — Сегодня иногда забываешь. Шейн посмотрел на его руки. Длинные пальцы. Красные следы от перчаток. Тот же большой палец, который убирал крошку у его губ в кофейне. — Может, мне надоело. — Контролировать? — Делать вид. Илья перестал улыбаться. На секунду. Потом медленно сказал: — Опасные слова. — Ты сам так хотел. — Я хотел, чтобы ты не лез. — Врешь. Илья тихо рассмеялся. — Да. Шейн поднял взгляд. Прямой ответ снова ударил сильнее любой игры. Илья смотрел на него сверху вниз. Не насмешливо. Не мягко. Почти голодно и почти зло, как человек, который уже слишком много сказал и теперь думает, стоит ли разрушать остатки дистанции. — Холландер. — Что? — Если я сейчас скажу тебе уйти, ты уйдешь? — Да. — И это тоже бесит. — Потому что хочешь, чтобы я остался? Илья молчал. Долго. На катке стало слышно, как где-то за стеной гудит вентиляция. — Потому что я не знаю, чего хочу, — сказал он наконец. — А ты стоишь тут с таким лицом, будто готов ждать, пока я разберусь. — Я не обещал ждать. — Нет? — Нет. Илья смотрел на него. Вот это ему не понравилось. И одновременно задело сильнее. — Хорошо, — сказал он тихо. — Значит, не жди. Он спрыгнул с борта обратно на лед. На секунду оказался слишком близко. Плечо к плечу. Лицо рядом. Дыхание рядом. Шейн не отступил. Илья тоже. Не поцеловал. Не коснулся. Только посмотрел на его рот так открыто, что это стало почти грубее поцелуя. — Не смотри так, — сказал Шейн. Илья поднял глаза. — Как? — Как будто уже решил. — А если решил? Шейн почувствовал, как пальцы на бутылке сжались. — Тогда скажи словами. Илья улыбнулся. Медленно. Почти ласково, если бы ласка у него не выглядела как угроза. — Не сегодня. Вот это было хуже, чем "нет". Потому что в нем было "да", только отложенное. Илья отъехал первым, оставив после себя холодный воздух и ощущение руки на талии. Не касаясь. Но хуже. Виктор вернулся через минуту. — Где Розанов? Шейн посмотрел на выход. — Ушел. — Конечно ушел. Виктор посмотрел на него внимательнее. — Ты жив? — Да. — Жаль. Выглядишь как человек, которому дали домашнее задание без срока сдачи. Шейн взял сумку у борта. — Можно и так сказать. Виктор не сразу ушел. Он стоял рядом, смотрел на пустой лед, на следы от их лезвий, на линию, где Илья задержал Шейна дольше нужного. — Он не глупый, — сказал Виктор. — Я знаю. — Нет. Ты знаешь, что он резкий, талантливый, тяжелый, невыносимый. Это другое. Шейн молчал. Виктор посмотрел на него. — Он понимает, что делает. Не всегда до конца. Но понимает. Поэтому не делай из него только травму, которую надо аккуратно не трогать. — Я не делаю. — Делаешь иногда. Шейн сжал ремень сумки. — А что делать? Виктор усмехнулся. — Если бы я знал, я бы был богатый и здоровый. Потом стал серьезнее. — Не пиши ему первым сегодня. Шейн повернулся. — Почему? — Потому что он должен сам решить, это страх или желание. Если ты напишешь, он сделает из тебя причину. Удобно будет. Опять. Шейн посмотрел на дверь, за которой исчез Илья. — А если напишет он? Виктор пожал плечом. — Тогда, наверное, ты сделаешь глупость. — Это совет? — Это прогноз. Он забрал планшет. У двери остановился. — И Холландер. — Да? Виктор помолчал. — Не думай, что я на вашей стороне. Шейн посмотрел на него внимательнее. — А на чьей вы? — На стороне программы. Пока. — Честно. — Я же русский. У нас забота часто выглядит как угроза. Он сказал это почти легко. Почти. Но Шейн услышал, что под шуткой есть что-то другое. Старое. Не до конца вытащенное. Виктор ушел. Вечер был свободный. Опасная информация. До дома Шейн доехал без музыки. Город снова был мокрый, шумный, живой, как будто ничего не знал о людях, которые превращали касание на льду в проблему с дыханием. Он сварил кофе, сделал два глотка и вылил в раковину. Слишком горький. Не тот. Не плохой кофе из кофейни, не вкус сухого круассана, не Илья напротив с пальцами в крошках. Шейн поставил чашку в мойку. Телефон лежал на столе. Он не должен был писать. Илья почти попросил не приближаться. Виктор сказал не писать. Здравый смысл, если он еще где-то был, тоже сказал бы не писать. Шейн взял телефон. Открыл чат. Последним сообщением оставалась вчерашняя короткая фраза Ильи. Розанов: Сегодня не пиши. Шейн смотрел на нее долго. Потом набрал: Шейн: Я не пишу. Посмотрел на текст. Это было глупо. Очень. Почти смешно. Он стер. Положил телефон. Отошел к окну. Внизу район снова жил: бары, машины, мокрый неон, люди, которым было проще касаться друг друга, потому что они не пытались сделать из этого катастрофу. Телефон завибрировал. Один раз. Шейн не сразу подошел. Потом все-таки взял. Розанов: Ты думаешь слишком громко. Шейн смотрел на сообщение. И впервые за весь день улыбнулся. Не широко. Почти обреченно. Пальцы сами легли на экран. Шейн: Ты сказал не писать. Ответ пришел быстро. Розанов: Я много чего говорю, когда боюсь. Шейн перестал улыбаться. Тишина в квартире стала плотной. Он написал: Шейн: Ты боишься сейчас? Долго ничего не было. Потом: Розанов: Да. Еще через несколько секунд: Розанов: Открой дверь.