Открытая категория

Шейн не сразу понял, что именно читает. Не потому что сообщение было сложным. Наоборот. Два слова. Розанов: Открой дверь. Он стоял у окна с телефоном в руке, и город под ним продолжал жить так, будто ничего особенного не произошло. Внизу тормозили такси, кто-то смеялся у входа в бар, мокрый неон лежал на асфальте красными и синими полосами. В чужих окнах горел свет. Люди возвращались домой, уходили из дома, поднимались в лифтах, ругались по телефону, целовались у подъездов, покупали кофе в круглосуточных магазинах. Обычный вечер. Почти. Шейн посмотрел на дверь. Потом снова на экран. Шейн: Ты внизу? Ответ пришел сразу. Розанов: Нет. Шейн успел только нахмуриться. В дверь постучали. Не громко. Два коротких удара. Точно так, как Илья катался: без лишнего, но так, чтобы нельзя было сделать вид, что не услышал. Шейн не двинулся. Несколько секунд он просто стоял посреди квартиры, держа телефон в руке, и чувствовал, как внутри что-то меняется местами. Не страх. Не совсем. Скорее тело быстрее головы поняло, что сейчас граница перестанет быть фразой. Сейчас ее можно будет открыть. Или не открыть. Стук повторился. Один раз. — Холландер, — сказал Илья за дверью. Голос был приглушенный, но узнаваемый. Ниже обычного. И слишком неровный. Шейн подошел к двери. Не сразу открыл. Сначала посмотрел в глазок. Илья стоял в коридоре один. Черная куртка, волосы влажные от дождя, руки в карманах. Лицо бледное под белым светом коридора. Не разбитое. Не потерянное. Но не трезвое. Не в хлам. Не так, чтобы не стоять на ногах или не понимать, где он. Просто слишком открытый взгляд. Слишком медленная реакция на звук лифта за спиной. Слишком аккуратная осанка человека, который пытается выглядеть ровнее, чем чувствует себя внутри. Шейн открыл дверь. Илья поднял глаза. Несколько секунд они молчали. Между ними был порог. До этого вечера все пороги были удобными: борт катка, стол в кофейне, линия льда, экран телефона, красный свет светофора. Всегда что-то между. Всегда можно было сказать: это место, обстоятельства, спорт, музыка, программа, плохой день. Здесь был только дверной проем. И Шейн. И Илья. — Ты приехал, — сказал Шейн. — Наблюдательный. — Я не приглашал. — Знаю. Илья сказал это спокойно, но рука в кармане дернулась. Шейн заметил. Илья заметил, что он заметил. — Передумал? — спросил Илья. — Насчет чего? — Открывать. Шейн посмотрел на него. На мокрые волосы у висков. На каплю дождя, которая стекла по шее под ворот куртки. На челюсть, сжатую так, будто Илья держал себя за горло изнутри. И на глаза. Слишком темные. Слишком честные. — Ты пил, — сказал Шейн. Илья усмехнулся. Вот теперь стало ясно совсем. Усмехнулся он нормально. Почти привычно. Но пауза перед ответом была длиннее обычной, будто он выбирал не слова, а степень лжи. — Немного. — Сколько? — Достаточно, чтобы приехать. Недостаточно, чтобы забыть зачем. Шейн не ответил. В коридоре было слишком светло. Слишком публично. Где-то за стеной открылась дверь лифта, послышались голоса, смех, шаги. Илья резко опустил взгляд, будто это напомнило ему, где он стоит. Шейн отступил. Не широко. Достаточно. — Заходи. Илья не двинулся сразу. Секунда. Еще одна. Потом переступил порог. Дверь закрылась за его спиной мягко, почти бесшумно. И от этого стало хуже. Квартира Шейна была слишком собранной. Илья заметил это сразу. Чистая кухня, темный стол у окна, сложенная спортивная сумка у стены, пара книг на низкой полке, телефонная зарядка, аккуратно свернутый плед на диване. Ничего лишнего. Ничего случайного. Даже чашка в мойке стояла так, будто ее туда поставили с планом. — Конечно, — сказал Илья. Шейн закрыл замок. — Что? — У тебя дома даже хаос дисциплинированный. — У тебя дома иначе? — У меня дома вещи хотя бы знают, что страдают. Шейн почти улыбнулся. Почти. Илья увидел. И почему-то это сделало воздух плотнее. Он снял куртку, но не отдал ее Шейну. Просто повесил сам на крючок у двери. Двигался слишком аккуратно. Вот это и выдавало сильнее запаха алкоголя: пьяные люди иногда пытались выглядеть трезвыми так старательно, что становились почти официальными. Запах дошел до Шейна, когда Илья повернулся. Не резкий. Не дешевый. Смешанный с дождем, холодом улицы, кофе и его обычным запахом льда, чистой ткани и разогретой кожи. Но был. — Я не пьяный, если ты сейчас начнешь, — сказал Илья. — Я еще ничего не сказал. — У тебя лицо сказало. — Оно часто делает твою работу за меня. Илья хмыкнул. Коротко. Почти тепло. Потом это исчезло. — Сейчас проверишь, могу ли я пройти по прямой? — Нет. — Жаль. Я готовился. — Я не шучу. Илья посмотрел на него внимательнее. Взгляд был темнее обычного. Не мутный, нет. Просто слишком открытый. Алкоголь не сделал его мягче. Скорее снял с него первый слой защиты, и под ним оказалась не слабость, а что-то более опасное: честность без тормозов. — Я тоже не шучу, — сказал Илья. Шейн положил телефон на тумбу у двери. Илья проследил за движением. — Что? — спросил Шейн. — Ничего. — Врешь. — Да. Прямое "да" все еще работало слишком сильно. Шейн почувствовал это низко, в животе. Тяжело. Горячо. Неправильно для ситуации, где первым разумным действием должно было быть стакан воды, а не желание смотреть, как Илья стоит в его прихожей без куртки и пытается не развалиться. Илья заметил. Конечно заметил. Он сделал шаг вперед. Один. Не больше. — Я весь день думал, что если ты напишешь, я не приеду, — сказал он. — Но приехал. — Ты не написал. — Именно. Илья усмехнулся. — Видишь? У меня даже логика ебанутая. — Зачем ты приехал? Илья посмотрел на него так, будто вопрос был грубее прикосновения. — Чтобы проверить. — Что? — Что это проходит, если убрать лед. Шейн не сразу ответил. В груди стало неприятно пусто. — И? Илья сделал еще шаг. Теперь между ними осталось меньше метра. — Не проходит. Ни одно прикосновение за день не было таким откровенным, как эта фраза. Шейн почувствовал, как у него напряглись пальцы. Не от страха. От попытки не потянуться первым. — Что именно не проходит? Илья улыбнулся. Плохо. Зло. Почти благодарно, потому что Шейн дал ему возможность спрятаться в привычной грубости. — Ты правда хочешь, чтобы я красиво сформулировал? — Нет. — Тогда не задавай вопросы, на которые сам знаешь ответ. — Я хочу услышать его от тебя. — Конечно хочешь. — Да. Илья выдохнул. Почти смеясь. Почти срываясь. — Вот это у тебя самое мерзкое. — Что? — Ты не давишь. Ты просто стоишь и ждешь. И от этого хочется сказать больше, чем собирался. — Тогда не говори. — Поздно. Илья сделал последний шаг. Теперь они стояли почти вплотную. Не касаясь. Почти. Шейн чувствовал тепло его тела. Запах дождя, алкоголя, кофе, льда, кожи под тонкой тканью. Илья был выше на пару сантиметров, и это расстояние вдруг стало не числом, а положением: его лицо чуть сверху, взгляд темный, рот слишком близко. — Я не за разговором приехал, — сказал Илья. — Я знаю. — Нет. Не знаешь. — Тогда скажи. — Я не хочу говорить. — Сегодня придется. Илья резко усмехнулся. — Ты издеваешься? — Нет. — Я стою у тебя дома, Холландер. — Я заметил. — Я написал тебе открыть дверь. — Да. — Я приехал. — Пьяным. Тишина стала жесткой. Не громкой. Именно жесткой. Илья моргнул один раз. Медленно. — Немного. — Достаточно. — Для чего? — Чтобы я не целовал тебя сегодня первым. Илья замер. Вот теперь удар попал. Не в гордость даже. Глубже. Он смотрел на Шейна так, будто тот только что сделал что-то одновременно невозможное и жестокое. — Серьезно? — Да. — Я не ребенок. — Я знаю. — Я сам приехал. — Знаю. — Я сам написал. — Да. — Я сам стою здесь и говорю тебе, что хочу. Шейн смотрел на него. — Скажешь это завтра. Илья будто не понял. — Что? — Завтра. Трезвым. Скажешь то же самое, и я тебя поцелую. Илья рассмеялся. Тихо. Зло. Слишком близко к боли. — Ты сейчас решил быть благородным? — Нет. — Тогда что это? Шейн сделал вдох. — Самозащита. Илья посмотрел на него внимательнее. — Твоя? — Обоих. Илья отвел взгляд. Потом снова вернул. — Ты думаешь, я завтра скажу, что это была ошибка? — Возможно. — Не используй это. — Хорошо. — И это тоже. — Тогда что ты хочешь услышать? Илья молчал. Шейн видел, как он ищет ответ. Не красивый. Не достойный. Просто такой, который выдержит свет в комнате и их расстояние. Не нашел. И поэтому сделал то, что умел лучше слов. Поднял руку и положил ее на талию Шейна. Туда же. Без льда. Без музыки. Без счета. Без Виктора у борта и без возможности сказать, что это элемент. Пальцы легли слишком уверенно для человека, который дрожал внутри. Шейн не убрал его руку. Но накрыл сверху своей. Не чтобы прижать. Чтобы остановить. — Не так, — сказал он. Илья глухо усмехнулся. — А как? — Трезвым. — Ты сейчас меня ненавидишь? — Нет. — А хочешь? Шейн молчал. Илья улыбнулся почти больно. — Вот. Шейн сжал его руку чуть сильнее. — Да. Хочу. Илья перестал улыбаться. — Тогда почему... — Потому что хочу не только сегодня. Тишина после этого стала такой плотной, что город за окнами будто исчез. Илья смотрел на него. Слишком долго. Слишком прямо. Без шутки, без яда, без старого привычного способа все испортить до того, как станет важно. — Не говори так, — сказал он наконец. — Почему? — Потому что это звучит хуже, чем поцелуй. — Хуже? — Серьезнее. Шейн не ответил. Илья выдохнул и на секунду опустил лоб почти к его плечу, но не коснулся. Остановился в миллиметре. Дыхание попало на шею, горячее, неровное. — Я приехал, потому что трезвым не доехал бы, — сказал он глухо. Шейн закрыл глаза. Вот это было хуже прикосновения. — Илья. — Не делай голос таким. — Каким? — Как будто я сейчас разобьюсь, а ты уже готов меня ловить. — А ты хочешь, чтобы я не ловил? Илья тихо рассмеялся. Почти без звука. — Я хочу, чтобы ты перестал быть лучше меня. — Я не лучше. — Врешь. — Нет. Илья поднял голову. Его рука все еще была на талии Шейна. Под рукой Шейна. Застрявшая там, где ей нельзя было оставаться, и все равно оставалась. — Я знаю, что ты делаешь, — сказал Илья. — Что? — Оставляешь мне завтрашний день. Чтобы я не мог сказать, что ты воспользовался. Чтобы я не мог сказать, что это алкоголь, плохой вечер, музыка, лед, что угодно. Очень красиво. — Это не красиво. — Нет? — Нет. Мне тоже тяжело. Илья посмотрел на его рот. Открыто. Без попытки сделать вид, что случайно. — Докажи. Шейн почувствовал, как внутри все сжалось. Он хотел. Тело хотело быстрее, чем мысли. Хотело шагнуть ближе, прижать Илью к двери, убрать эту невозможную паузу, сделать наконец что-то прямое после недель движений, которые притворялись спортом. Хотело узнать, как Илья целуется без льда под ногами, без зеркал, без чужого счета. Но Илья пил. И именно поэтому Шейн не мог позволить себе быть человеком, которому утром будет легче сослаться на "он сам приехал". — Нет, — сказал Шейн. Илья моргнул. — Нет? — Не так. Рука Ильи на его талии дернулась. Почти ушла. Шейн не удержал. Просто отпустил первым. Это было важно. Илья убрал руку и отступил на полшага. На лице появилась та самая защита. Острая. Знакомая. — Понял. — Не понял. — Да нет, куда уж мне. — Илья. — Не называй меня так, когда отказываешь. Шейн остановился. Фраза попала. Илья сам, кажется, понял, что сказал слишком много. Лицо дернулось. Он отвернулся к окну, провел рукой по мокрым волосам. — Я могу уйти. — Можешь. — Опять. — Да. — И ты не остановишь? Шейн посмотрел на него. — Остановлю, если ты попросишь. Илья рассмеялся. Тихо. Почти пьяно. Почти с ненавистью. — Ты невозможный. — Это тоже можешь сказать завтра. — Ты все переносишь на завтра? — Сегодня ты пил. — Я не настолько пьян. — Достаточно, чтобы злиться на то, что я не хочу делать вид, будто этого нет. Илья замолчал. За окнами проехала скорая. Красный свет скользнул по потолку, стене, лицу Ильи. На секунду он стал похож на человека из плохого сна: резкие скулы, темные глаза, чужая усталость под кожей. — Я не хочу обратно, — сказал он совсем тихо. Шейн не стал уточнять, куда. На улицу. В бар. В свою квартиру. В свою голову. В то место внутри, где было проще поцеловать кого-то случайного, чем признать, что с Шейном не проходит. — Тогда оставайся, — сказал Шейн. Илья повернулся. — На диване? — Да. Он посмотрел на диван. На аккуратно сложенный плед. На подушку. Потом обратно на Шейна. — Романтика умерла. — Она выживет до утра. — Ты уверен? — Нет. Илья вдруг улыбнулся. Маленько. Пьяно. Устало. — Хорошо. Шейн поднял бровь. Илья поморщился. — Плохо, — исправился он. — Ужасно. Но я останусь. Шейн кивнул. — Вода? — Если ты сейчас принесешь мне стакан воды, я почувствую себя проблемой. — Ты и есть проблема. — Вот. Уже лучше. Шейн прошел на кухню. Илья остался в гостиной. Не сел сразу. Сначала стоял у дивана, будто не понимал, куда деть себя в чужом доме, где все было слишком аккуратно и слишком тихо. Потом подошел к окну. Город отражался в стекле, накладываясь на его лицо. Неон, дождь, темные глаза, светлые волосы. Шейн налил воду. Достал второй стакан себе, хотя не хотел пить. Когда вернулся, Илья стоял спиной к нему. — Ты правда не написал, — сказал он. — Правда. — Я ждал. Шейн остановился. Стакан в руке стал тяжелее. — Я знаю. Илья повернул голову. — Нет. Не знаешь. Я сидел с телефоном как идиот. Открывал чат. Закрывал. Думал: сейчас напишет. Потом думал: хорошо, что не пишет. Потом злился, что не пишет. Потом злился, что жду. Он усмехнулся. — Очень достойно. Шейн протянул ему воду. Илья взял. Их пальцы не коснулись. Оба заметили. — Ты мог написать сам, — сказал Шейн. — Я написал. — Уже здесь. — Да. Илья сделал глоток воды. Слишком большой. Почти закашлялся, но удержал. — Твоя победа. — Это не победа. — Конечно. Ты же не соревнуешься. — Не в этом. Илья посмотрел на него поверх стакана. — А в чем? Шейн сел на край кресла, не на диван. Оставил расстояние. Илья заметил. Конечно. — В том, чтобы завтра ты не ненавидел меня за то, чего хотел сегодня. Илья медленно опустил стакан. — Я умею ненавидеть без повода. — Знаю. — Тогда зачем так стараться? — Потому что я не хочу быть поводом. Илья молчал. Потом подошел к дивану и сел. Не лег. Сел на край, положив стакан на стол. — Ты понимаешь, что сейчас сделал хуже? — Да. — Правда? — Да. — Потому что теперь мне придется прийти завтра трезвым и сказать, что я все еще хочу. — Придется? Илья посмотрел на него. Слишком прямо. — Да. Шейн почувствовал, как в груди стало тесно. Он не улыбнулся. Не ответил. Потому что любое движение могло стать приглашением, а он уже решил, что сегодня не будет путать честность с возможностью. Илья откинулся на спинку дивана. Закрыл глаза. Несколько секунд молчал. Потом сказал: — Я ее не целовал сегодня. Шейн не сразу понял. — Кого? — Женщину. Шейн замер. Илья открыл глаза, посмотрел в потолок. — Не спрашивай. Я сам скажу, пока пьян и тупой. Я вышел после тренировки. Думал, что пойду туда же. Найду кого-нибудь. Сделаю что-то простое. Нормальное. Без тебя, без музыки, без этих твоих глаз, которые все видят и делают вид, что не судят. Он повернул голову к Шейну. — Не смог. Шейн молчал. — Смешно, да? — Илья усмехнулся. — Вчера смог. Сегодня нет. Видимо, организм уже понял, что врать дорого. — Это не смешно. — Конечно. У тебя все серьезно. — Нет. — Нет? — Просто не смешно. Илья смотрел на него какое-то время. Потом тихо сказал: — Я не знаю, что я завтра скажу. — Знаю. — Ты опять. — Нет. Я правда знаю. — И что? Шейн помолчал. — Что-то, что будет похоже на "пошел нахуй". Илья вдруг рассмеялся. Настояще. Сорванно. Недолго. Смех быстро закончился, но оставил на лице что-то живое, почти беззащитное. — Скорее всего. — Я переведу. — Плохо. — Учусь. — У тебя плохой преподаватель. — Лучший. Илья закрыл лицо ладонью. — Господи, не делай этого. — Чего? — Не будь таким, когда я не могу нормально защищаться. Шейн посмотрел на него. На его пальцы, закрывающие глаза. На расслабившиеся плечи. На стакан воды рядом. На мокрые волосы, которые начали высыхать неровными прядями. — Ложись, — сказал Шейн. Илья убрал руку. — Командуешь? — Да. — Вау. — На диван. — Романтика снова умерла. — Она уже пережила один раз. Илья посмотрел на него так, будто хотел ответить грубо, но сил не хватило. Потом снял обувь, аккуратно поставил у дивана и лег поверх пледа, не укрываясь. Упрямо. Демонстративно. Шейн встал, взял плед и накрыл его. Илья поймал его за запястье. Не резко. Не сильно. Просто пальцы сомкнулись на коже. Шейн остановился. — Что? Илья смотрел на его руку. — Не уходи далеко. Фраза была почти невнятной. Не из-за алкоголя. Из-за того, сколько пришлось через себя протащить, чтобы сказать. Шейн медленно сел на край кресла рядом. Не на диван. Но близко. — Я здесь. Илья закрыл глаза. Пальцы на запястье не отпустили сразу. Шейн позволил. Это было последнее касание, которое он мог разрешить сегодня. Илья лежал тихо. Город шумел за окнами. Телефон на тумбе молчал. Через несколько минут хват на запястье ослаб. Но Илья не отпустил полностью. — Холландер, — сказал он почти во сне. — Да? — Завтра я буду делать вид, что этого не было. Шейн посмотрел на него. — Знаю. — Не верь. Шейн почувствовал, как что-то теплое и болезненное разошлось под ребрами. — Хорошо. Илья поморщился, не открывая глаз. — Плохо. — Плохо, — исправился Шейн. Илья тихо выдохнул. Почти довольный. Почти спокойный. Шейн сидел рядом, пока его дыхание не стало ровнее. Потом осторожно высвободил руку. Илья не проснулся. Шейн встал, выключил верхний свет и оставил только маленькую лампу у окна. Квартира стала мягче. Город за стеклом — дальше. Он подошел к двери спальни. Остановился. Оглянулся. Илья спал на диване, накрытый слишком аккуратным пледом, с одной рукой у лица и второй на том месте, где еще недавно держал Шейна за запястье. До утра ничего не должно было случиться. И именно поэтому ночь казалась почти невыносимой. Шейн закрыл дверь спальни не до конца. Оставил щель. Не приглашение. Не отказ. Просто светлую полоску между комнатами. До утра.