Под озером Анапчжи

      Я закричала настолько громко, что ненадолго сама оглохла. Схватившись за голову, я только повторяла, что «Хватит, Тэхён, не надо, пожалуйста!», и только через минуту смогла сдвинуться с места. Я оттолкнула друга, которого могла отныне таковым не считать, с такой силой, что у меня хрустнули запястья, а тело жениха, бьющееся в предсмертных конвульсиях, издало страшные чавкающие звуки. Я понимала: мне надо спасаться самой, потому что стеклянные глаза Джина смотрели прямо в потолок, игнорируя все мои просьбы взглянуть на меня в последний раз, да и Тэхён готов был, как пробку из бутылки шампанского, вынуть нож из тела и напасть на меня. Это уже не друг, не тот человек, которому я могла довериться, рассказать о своих чувствах, поведать о беспокойстве, это был зверь, от которого надо спасаться.       Я встала, поскальзываясь, и спиной направилась в жилую комнату, еле дыша. Тэхён смотрел на меня некоторое время, а потом побежал вперёд, намереваясь толкнуть меня к кровати. Мне удалось его перехитрить: скользнув в сторону, я закрыла дверь прямо за его спиной, заперев на ключ, а потом, глотая слёзы, выхватила из кармана штанов телефон. Пальцы не попадали по цифрам, в ответ сзади слышались проклятия и звуки ударов, но я не сдалась: держа трубку плечом, я упёрла стул в дверь и таким образом окончательно заблокировала буйного молодого человека.       — Мой друг убил моего жениха! — истошно в трубку, как ответил диспетчер, выкрикнула я. — Пожалуйста, приезжайте скорее, а то он и меня убьёт!       Я не была склонна к радужным фантазиям, в особенности когда чувствовала, что мне напрямую угрожает опасность, и до прибытия службы спасения держала стул, будто Тэхён мог силой мысли попытаться его отодвинуть. Зеваки потянулись, как только стукнуло время, чтобы пойти погулять. Они видели раскрытую дверь, видели тело Джина на полу, кровь, слышали меня, упрашивающую Тэхёна не бить дверь, тем более ножом, и мой плач. Их не интересовало, как хрупкая девушка даст отпор, их интересовал лишь факт наличия криминала, о котором можно будет потом поговорить либо на анонимных форумах, либо же в чате дома. «Триста шестьдесят девятая квартира станет символом смерти — представляете, только въехали жильцы, как их уже убили». А меня брать в расчёт не будут, потому что я чувствовала себя сейчас скорее мёртвой, чем живой. Я лишилась Джина.       Я лишилась опоры, стабильности, любви и счастливого будущего.       Полиция приехала в течение десяти минут, они же, вооружившись, открыли дверь комнаты, в целях безопасности оттеснив меня к кухне. Я сжимала руками рот, чтобы не выдать ни крика, ни стона от боли, как только увидела обезумевшее лицо Тэхёна, чьи руки уже скрутили за спиной. Он был перепачкан кровью, не понятно, собственной или же Джина, и посмотрел на меня, как только я переступила с ноги на ногу, издавая скрип не то затёкшими коленями, не то половицами.       И во взгляде Тэхёна смешались отчаяние, ужас и любовь. Ко мне. Но как человек может испытывать любовь, если перед этим убил кого-то?       — Госпожа Квон, — обратились ко мне представители закона, и я наконец отвела взгляд от бывшего друга и от руки, неподвижно лежащей на полу, — вам придётся на некоторое время покинуть квартиру. Это место преступления. Вам есть куда переехать?       — Но мы только переехали… сюда, — я подавила всхлип и присела неверно на табуретку. Мужчина подскочил ко мне, думая, что я падаю, но мне удалось ухватиться за стол. — Пожалуйста… можно мне воды?       Всё время, что полицейский искал стакан, наливал воду из крана, я смотрела, как над Джином склонялись врачи, как его обследовали, а потом накрывали с головой простынёй. «Он мёртв», — окончательно прострелило меня, и стакан задрожал в пальцах, когда я стала его подносить к губам. Всё это время мне как-то удавалось умерить истерику, действовать холодно, словно я не стала свидетелем убийства, не вызывала службу спасения, а стала просто невольным наблюдателем уже случившихся событий. На выдохе я постаралась успокоиться, но не получилось — слёзы заливали глаза, я плакала и не могла остановиться.       А добавляло к нервам тот факт, что мне надо не повредить улики, оставшиеся на полу, собраться так, чтобы никто не заподозрил, что я причастна к убийству, а потом уйти, оставив свои контакты. Конечно, я обо всём готова была рассказать: как всё произошло, что говорил Тэхён, как так оказалось, что мы только переехали, а он уже знал наш адрес. Всё дело в том, что Тэхён был первым, с кем я поделилась такой замечательной новостью, первым, кто разделил со мной счастье, но он же был и первым, кто растоптал меня, кто заставил сомневаться в собственной безопасности.       Получалось, что в смерти своего жениха виновата я сама, потому что выдала наше местоположение человеку, которого совсем нельзя назвать благонадёжным, которого нельзя назвать тем более близким и тем более другом. Груз этой вины будет со мной до конца жизни.       Под присмотром полиции я переоделась, сложила всё свои вещи, которые смогла бы унести в одном рюкзаке и сумке через плечо, и схватилась за ручки велосипеда. Удалось выкатить его в коридор только со второй попытки, на лифте меня уже спускали при помощи полиции — они помогали, потому что видели, в каком состоянии я находилась, им было проще сохранить мой рассудок и помочь, чем бросить на произвол судьбы. Я оставила свои контакты на любой случай, может, даже получится после всего этого вернуться в квартиру, если родные Джина не станут претендовать на неё первыми, а ведь они же ещё не знают, что произошло!..       — Мы оповестим его родных, — сказали мне как бы между делом, и я прокрутила помолвочное кольцо, — не беспокойтесь, госпожа Квон. Правда и закон на вашей стороне.       Мне сказали не беспокоиться, а я только при помощи каких-то внутримышечных установок смогла ехать вперёд, добралась до дома родителей и, пристегнув велосипед, вошла к ним как была. Растрёпанная, с сумками, зарёванная, с каплями крови на руках и лице. Конечно же, мать сразу всплеснула руками. Конечно же, отец обеспокоился, в порядке ли всё со мной.       И конечно же, я просто заплакала, роняя на пол вещи.       — Тэхён убил Джина, я не знаю, что теперь делать, — проговорила, плача и всхлипывая, ища в отце и матери поддержку и тепло, зная, что получу их. — Я не знаю, как мне дальше жить…       — Всё наладится, — лишь сказал мой отец.       Но наладится ли?       Мне нельзя было испытывать никаких эмоций, когда меня допрашивали. Мне нельзя было поднимать глаз, чтобы в них не заметили слёз. Мне нужно было говорить несколько раз одно и то же, друг за другом информация выстраивалась тяжело, расторопно, будто некоторые участки, отвечающие за память, у меня были заблокированы, замаслены и оставлены в банке вместе с тунцом, источающим не особо приятный аромат. Раз за разом я насиловала себя, вспоминала кровь, Джина, Тэхёна, нож, безумие, а потом появились они…       Кошмары и панические атаки. Друзья, идущие за руку, под руку, рядом, хихикающие за спинами простых людей, потому что для них они слабые, ни на что не годные, их просто запугать, просто сказать, что ничего не получится, а потом напасть со спины, шевеля волосы. Так же случилось и со мной: я просыпалась ночами от крика в своей комнате в доме родителей, не могла пошевелиться, все мышцы парализовывало, а мама, которая прибегала спросонья спросить, что случилось, всё ли у меня хорошо, казалась не живым человеком, тёплым, а демоном с рогами и копытами, как в европейском представлении, что нападёт, заключит сделку, а потом всю жизнь высосет, как высасываешь остатки мяса из креветки.       Но потом я просыпалась, тело расслаблялось, и я падала в плаче в объятия матери, которая всегда меня утешала, когда я в этом нуждалась. Она же всегда остро чувствовала моё состояние, знала каждую мою рану, каждый уголок души, который за время допросов полиции и утешений от родственников со стороны Джина и меня травмировался, словно и не было у меня никогда счастливой жизни. Словно не было в моей жизни уверенности в завтрашнем дне, счастья и любви.       — Хиён, может, тебе стоит поговорить с подружками? Или даже развеяться? — спросила как-то мама за завтраком. От работы меня отстранили на неопределённый срок, как сказали, всё для моего блага, потому что иначе я просто с ума сойду, изведу себя, тем более на допрос могли вызвать в любое время, и я тряслась от любого телефонного звонка, будто была виновата во всём именно я, а не Тэхён, мама которого принялась меня унижать и гнобить. Она говорила, что я хотела крутить с двумя мужчинами, одного раскрутила на свадьбу, другого, её сына, видимо, хотела раскручивать на секс, но нет, это всё ложь, это провокация, потому что Тэхёну светил либо срок, либо лечение в психиатрической больнице.       — У меня нет подружек, ты же знаешь, — проговорила я, ковыряя палочками в рисе. Потом поняла, как это выглядит, и остановилась. — А самой гулять не хочу.       И не было смысла в гулянках — мне хотелось только лежать под одеялом, укрывшись с головой, чтобы лишить себя кислорода, а потом выть одиноко на луну, подобно волку. Мне казалось, что вот-вот СокДжин приедет, прилетит, преодолеет расстояние, что нас разделяет, а я смогу наконец вдохнуть в его присутствии полной грудью. Не вдохну, и только музыка в наушниках хоть как-то помогает справляться, когда еду на допросы, когда стараюсь не пересекаться с мамой Тэхёна.       Было ошибкой выдать наше местоположение человеку, который не мог справиться то ли с ревностью, то ли с ненавистью.       — Не беспокойтесь, госпожа Квон, после суда всё закончится, а суд скоро, — сказали мне, положив ладонь на плечо. Это был адвокат — грузный мужчина за пятьдесят, которого полностью оплатили родители моего жениха. Они и были вторыми после моих родителей, которые пытались меня уверить, что я ни в чём не виновата и мне не должно быть хоть сколько-нибудь стыдно за Тэхёна.       «Пусть стыдятся его родители, — категорично заявила мама Джина, — а ты, моя родная, пусть и не стала нашей семьёй, пусть не будешь нам полноценно родной, знай, мы будем рады видеть тебя у нас дома. Раз Джин хотел, чтобы ты стала его женой, раз ты сама хотела выйти за него замуж, то мы должны друг о друге позаботиться».       Честно говоря, я не помнила, как похоронили Джина. Я не помнила, пускай мама говорила, что я стояла в отдалении с букетом лилий, что на мне лица не было, я готова была упасть на колени, но выдержала это испытание. И не была награждена. Да и чем может быть награждён человек, который потерял настолько близкого человека? Я была награждена только ужасом и страданием, потому что понимала: Джина теперь нет ни для кого — ни для родителей его, ни для меня, ни для моих родителей.       «Ты справишься со своей потерей», — сказал мне старший брат Джина, поцеловав в щёку, и я опустила голову, поняв, что не смогу жить ещё долгое время. А потом только доживу. Мне необходимо пережить этот момент, прожить заново, а потом…       А потом, возможно, найти любовь снова, но хранить её глубоко в себе, лишь бы никто не задушил её в самом корне.       Суд же начался совсем неожиданно. И я была не готова к такому событию, потому что не знала, каким он будет — никогда не судилась, не было такого опыта, да и мама только пожала плечами, погладила меня по плотно стиснутым кулакам и сказала, что я смогу всё стойко выдержать, я же пробивная. В последнее время меня пробивает только на слёзы, но я не сказала ничего матери в тот день, только поправила волосы, рукава пальто и поехала в здание суда.       Дело, к моему несчастью, получило широкую огласку в газетах, на подкастах по теме тру-крайма только о ней и говорили, потому что первое время ни я, ни полиция не были осторожны, и слишком много информации утекло. Многое было всё равно на моей стороне, меня ни в чём не обвиняли, только жалели, а вокруг Тэхёна дети младше двадцати пытались создать культ, потому что, видите ли, он красивый. Только они не учли того, что красота не предполагает настолько некрасивых поступков, таких гнилых действий и ужаса, в который помещаются все.       А мать Тэхёна смотрела на меня со стороны обвинения как на врага народа, и я предпочла до заседания осмотреть огромное, величественное здание, по которому лучше бегать в балетных туфлях, устраивая очередной сказочный бал, чем судиться, разделяя имущество или же выясняя, кто прав, а кто виноват. Через окно пробивалось солнце, оставляя на полу россыпи золотых брызг. Такая хорошая погода, но, казалось, не для такого случая! Такое солнце должно было светить в день нашей с Джином свадьбы, а не в день заседания суда.       — Чтоб ты понимала, — я пропустила момент, когда оказалась одна, без защиты адвоката, и госпожа Ким, мать Тэхёна, приблизилась ко мне вплотную. Она знала, что нарушала правила, знала, что это будет воспринято против неё и тем более против Тэхёна, но не смогла не подойти. — Я тебя ненавижу так же сильно, как и Тэхён тебя любит. И будет очень интересно посмотреть на твоё лицо, когда…       Но мой адвокат, будто почувствовав, что мне нужна помощь, вырос из-под земли и загородил собой разъярённую женщину, которая не хотела даже выслушивать что-то, что не сочеталось с её мнением обо мне. Мы прошли спешно в зал заседаний, и я выдохнула только тогда, когда села рядом с родителями Джина, обменявшись с ними взглядами и приветственными поклонами. Мы уважали друг друга, и я хотела, чтобы это уважение мы перенесли через годы.       А напротив нас располагался Тэхён со своей командой. Он сидел в костюме, что был ему на пару размеров больше, опустив плечи и внимательно слушая адвоката, который прислонял губы прямо к его уху. Только на секунду Тэхён поднял голову, чтобы бросить в мою сторону взгляд, полный непонимания, и всё это незамедлительно зафиксировали камеры журналистов и их умелые руки. Теперь осталось только смотреть обновления — интересно, какие заголовки появятся? «Подсудимый настолько часто посматривал на потерпевшую сторону, что появлялись вопросы — а не влюблён ли он в Квон Хиён?» Моё имя открыли почему-то сразу, как пострадавшей стороны, и это было глобальной ошибкой, которая стоила мне места работы. Говорят, что свидетели, потерпевшие, должны быть защищены, но меня даже с работы попросили уйти окончательно.       «Прошу меня простить и не держать зла, госпожа Квон, но мы не сможем с вами больше сотрудничать ввиду вашей безопасности и безопасности всего остального коллектива», — директор тогда склонил передо мной голову, а я ощутила бессилие. Неудачи не собирались заканчиваться.       «Я вас понимаю», — и в тот день я собрала свои скромные пожитки, вытирая глаза от слёз, и ушла домой.       Минус одно место, где я собиралась работать как минимум лет десять. Минус нервы, чтобы не сдавать больше научных статей. Минус одно место, где, работая, я могла быть уверена в завтрашнем дне.       Как только судья зашёл, мы встали, и я невольно засмотрелась на его крепкую, скрытую чёрной мантией фигуру. Помолившись, чтобы он оказался достаточно непредвзятым, я села на стул, как только позволили, и уткнула глаза в стол. Пришлось очнуться, когда попросили дать показания, но сил не осталось, как только я закончила говорить. В зале было неимоверно жарко, набилось столько народу, что я думала, что будет не зазорно даже в обморок упасть, но мама Джина держала меня за руку и не позволяла окончательно сойти с ума.       — Судебное заседание объявляется закрытым.       Приговор таков: Ким Тэхён отправляется на принудительное лечение сроком десять лет, а ещё выплачивает компенсацию родственникам погибшего. Мама Джина ласково погладила меня по ладони и сказала, что она не будет даже влезать в денежные дела, потому и хочет сразу же разделить сумму между нами. К тому же квартира, которую мы купили с Джином на двоих, остаётся мне, они тоже не станут претендовать на свою долю.       Из зала суда меня за руку выводил уже папа Джина, укрывая от журналистов, чей поток безостановочных вопросов не хотел покидать меня, а как только я села в такси, так оказалась словно в вакууме. Суд завершился, мы выиграли, семья Тэхёна проиграла. Следствие закончилось, и я могла официально вернуться в дом, откуда хотелось сбежать, когда мой друг ломал дверь комнаты.       И там ведь ничего не изменилось.       Весь первый день, когда я вернулась в квартиру, из которой пропала жизнь, пропал Джин, пропала я как счастливая девушка, мне пришлось намывать полы, стены, двери и окна. Я не стала нанимать клининг только по одной причине: дорого, а денег, что я сохранила на первое время, ожидая компенсации, хватит сейчас лишь для того, чтобы собрать необходимые справки на работу и купить немного продуктов. Я была твёрдо намерена устроиться в какое-нибудь такое же хорошее и тёплое место, смеяться и радоваться вместе с людьми, которые будут рады меня видеть, а потом…       Может, завести друзей?       Нет, плавали, проходили, я не хочу, чтобы друзья рушили моё счастье, чтобы они были столь же безумны, как Ким Тэхён. У всех не напросишься справок, застесняешься и не сможешь объяснить, что это лишь для собственной безопасности, когда не хочешь в следующий раз уже самой лежать на полу и ждать помощи.       Первое собеседование я провалила с треском — мне сказали, что наслышаны обо мне из газет, не хотят иметь ничего общего с тем делом и со мной в частности. Скорее всего, сказали мне, моё присутствие отрицательно скажется на статистике посещения музея, а никакие издания, специализирующиеся на статьях, не захотят светить моим именем. Оказывается, потеря возлюбленного приравнивается к чёрной метке прямо посреди лба.       — Спасибо, — сказала я тогда с дежурной улыбкой, — мне теперь всё понятно.       Но мне было не понятно, почему мне, как сотруднику, который хочет работать, который не уйдёт в декрет, как только получится, отказывали, брали других девушек, только с большим ветром в голове, чем у меня. Они вот при любой возможности уйдут, белоручки, а я хотела заглушить боль, убежать от квартиры, стены которой хранят последние хрипы СокДжина. Я начала сходить с ума, понимая, что ещё один без работы превратит меня в живой труп.       — Не отчаивайся, ищи, я дала рекомендации в журналы, которые только знаю, — сказала моя мама в телефонном разговоре. Я ходила из угла в угол, качала головой, не понимала ничего, а потом застыла. Моя мама работает редактором в не последнем журнале, и может, она даст рекомендации своему руководству? — Я к нашему директору приходила. Он сказал, что ни за что не примет тебя.       — Спасибо, мама…       Я села в прихожей на пуфик, смотря на пол, давно отдраенный от крови. Но при этом мне до сих пор было не особо хорошо, как только вспоминалось, что случилось тогда. Мне ведь с этим всем жить, с этим всем выживать, а потом… а потом что? Конечно, я понимала, что родители Джина решили не вмешиваться, решили компенсацию разделить на три равные доли, а квартиру так и вовсе мне целиком оставить, мне всё равно стоило, возможно, заняться её продажей, чтобы…       Чтобы что?       Чтобы избавиться от ужаса, страха за поворотом увидеть мёртвое тело, чтобы избавиться от клейма девушки, которая так и не прожила своё горе. Чтобы избавиться от нехорошей квартиры, которая повисла на мне, как напоминание, как крохотная заметка, от которой никогда не будет пользы.       Прикрыв руками глаза, я поняла, что надо двигаться дальше. Понять-то поняла, а принять тяжело — на сердце лежит тоска и печаль, а как избавиться от неё — совершенно не знала, потому что никогда в жизни не было таких событий.