Под озером Анапчжи

      Два месяца после суда пролетели, словно и не было ничего. Я засыпала в определённое время, вставала по будильнику, раскрывала шторы и смотрела на полусонный Сеул. Мне было некуда идти, некуда бежать. Я писала статьи, бросала их редакторам на растерзание под псевдонимами, которые пришлось выдумать. Я получала за это некоторые деньги, которые шли только на оплату коммунальных услуг и еды, и так жила.       И вроде бы пора было заняться собой, перестать есть одно и то же, что не приносило радости, хотя бы сходить в парикмахерскую и обновить причёску. Но было страшно терять драгоценные сантиметры волос, которых с любовью касался Джин, было страшно просто даться кому-то в руки, довериться, а потом что? А потом уйти, будто бы мы незнакомцы и не встретимся никогда? Через год те части волос, которых касался Джин, отрастут настолько, что будет невозможно жить с такой тяжестью на голове, и мне просто придётся подстричься.       Мне просто придётся отказаться от части воспоминаний, что существуют глубоко в душе, потому что мне сказали, что надо жить дальше. И как это на самом деле чувствуется — жить дальше? Как мне просто взять и сделать вид, что меня больше не волнует тот факт, что лучший друг убил моего жениха?       И, к сожалению, моя мама, да и мама Джина, с которой мы созванивались как минимум раз в неделю, поддерживая друг друга, не знали ответа на этот вопрос, потому что сами никогда не теряли женихов и не тряслись в ожидании полиции, боясь, что дверь спальни, которую я заменила на более прочную, не выдержит напора со стороны убийцы.       Им проще говорить «отпусти», потому что они никогда не отпускали свою любовь — даже их родители, наши с Джином бабушки и дедушки, были ещё живы.       — Мне кажется, тебе стоит немного развеяться, — улыбнулась мама, когда приехала меня навестить. Она привезла кимчи, овощи — совсем недавно отец ездил к бабушке с дедушкой в деревню, они нам и передали настолько много всего, что стол у меня шатался от обилия всего. — Может, всё-таки съездишь туда, где так хочешь побывать?       — Нет.       Мама чётко знала, где я хотела побывать: все мои мечты были одно время и её мечтами, все её чаяния были моими. Мы были похожи в страсти путешествовать, узнавать нечто новое, и ничего страшного, что большую часть детства я её не видела — она пропадала в командировках, в то время как со мной оставался отец. Он благодаря этому научился готовить вкусный куксу, стал заплетать вместо хвостов косички, научился петь колыбельные и даже научил маленькую меня играть на гитаре. Правда, я забыла, какие именно мелодии мы играли, что именно я пела, потому что прошло много времени, да и я к тому моменту научилась совсем по-другому играть.       — Нет, ты должна съездить, — сказала мама достаточно жёстко, и я ненароком закусила губу. Мама зачастую знала, что мне точно надо, делала так, чтобы я раскрывалась изнутри, а потому я даже спорить с ней не стала, только опустила глаза, будто она стояла прямо напротив меня. Да уж! Ей и на работе было не занимать строгости, она могла любого человека склонить в свою сторону, заставить внести правки, а потом похлопать ободрительно по плечу, мол, ты молодец. И никто никогда не был в обиде. — Послушай, Хиён, моя бабочка, ты достойна счастья и любви. Я думаю, СокДжина уже пора отпустить, как бы ты сильно его ни любила. Он будет счастлив, если ты найдёшь новую любовь.       — Ты так думаешь действительно?       Но может, дело в том, что я не хотела искать новую любовь?       Я не хотела заново проходить все эти этапы: знакомство, неловкие свидания, «ко мне или к тебе?», поцелуи, которые не всколыхнут во мне столько же мыслей и чувств, как поцелуи с Джином. Я не хотела больше переживать мысли о совместной жизни, которая может не случиться, переезд к нему или к себе, а потом мысли о свадьбе. И ведь придётся снять помолвочное кольцо, которое мне подарил Джин, придётся показывать, что с моей жизнью всё в порядке и я не мечтаю каждый день выпрыгнуть в окно, потому что меня знает вся Республика как жертву и свидетеля одновременно, я поймала столько негатива, сколько не выливалось на Тэхёна. И ведь всё было просто — привилегии красивых. Только никто не учитывал, что этот самый красавчик убил невинного человека.       Мама осталась со мной на ночь — мы заснули с ней в одной кровати, бок о бок, болтая до того момента, пока не поняли, что всё, если не заснём, то завтра будем вялыми. Завтракали тоже вместе, позвонив отцу, что собирался на смену, по видеосвязи. Мама от меня сразу поехала на работу, решив, что будет устраивать мою жизнь за меня — а я и не против, пусть развлечётся. Ей теперь одна отрада, раз свадьбы не состоялось, то можно найти кого-то другого.       Может, с одной стороны, это и мерзко. А с другой я в какой-то степени понимаю её — если бы мой ребёнок страдал, я бы тоже сделала бы всё на свете, чтобы его развеселить.       — Я тебе вышлю подробное досье на каждого нашего холостого работягу, у него и деньги будут, и связи, тем более все до тридцати, красивые, как айдолы, а значит, и детки тоже будут красивыми, — щебетала уже вечером мама. — А он потом тебя к себе в отдел перетащит — будем работать над статьями вместе!       — Вот оно, кумовство, — сказала я, смеясь. Энергичность матери меня поражала в приятном смысле, и это действительно повысило мне настроение.       — Это не про кумовство, а про удобство работы рядом! Ты просто не понимаешь! — возмутилась мама. — Вот папа твой вечно уезжает далеко, а я в Сеуле, как думаешь, сердце не разрывается из-за этого?       — Разрывается, конечно, — со всей серьёзностью кивнула я.       А у меня сердце разрывалось от тоски, только мама делала вид, что уже обмотала моё сердце изолентой и никакие погромы не разобьют его больше.       На следующий же день я собрала небольшой рюкзак, забронировала номер в отеле и поехала на междугородний автобус, чтобы там, в тесноте, духоте и рядом с людьми, которых я не знала и которые не знали меня, выдвинуться к Анапчжи. Я решила, что пока с меня достаточно маминого списка кандидатов на мою руку и сердце, а потому позволила себе вольность — никому ничего не сказав, поехала за своей мечтой.       Поездка выдалась очень долгой и при этом скучной: я спала большую часть времени, а если не спала, то сидела в телефоне, накидывая идеи для статей. На одной из долгих остановок, когда все, преимущественно старушки, вышли размять ножки и сходить в туалет, одна из прекрасных женщин бальзаковского возраста обнаружила у меня гитару и спросила, что я могу играть.       — Что скажете, то и исполню, — сказала я, доставая инструмент. До окончания стоянки было ещё около часа, все заскучали, потому и появились идеи, как скрасить ожидание.       — А из народного что-нибудь сможешь? — посыпались отовсюду вопросы, и я потерялась. Давно не было такого сильного ажиотажа в мою сторону, что я даже растерялась и прикрылась широкополой шляпой.       В итоге сошлись на том, что я буду им играть песни Super Junior, а они будут все вместе петь и танцевать. Я не могла не уделить внимание этому, потому поставила телефон камерой к женщинам, принявшись записывать всё, что происходит. Старушки с удовольствием пели известные тексты, делали попытку танцевать, словно каждый из них Итык или Йесон, и под конец я настолько растрогалась, что даже пустила слезу. А ведь мы с Джином так же дурачились, включая музыку перед тихой ночью, пародировали айдолов и наутро надеялись, что нас никто не слышал из соседей.       — Дочка, ты молодец, продолжай в том же духе, хорошо? — попросила одна из женщин и ободряюще мне улыбнулась. Я смогла лишь поклониться ей. — Оставшаяся часть поездки пройдёт весело!       Уже в конце, когда мы все дружной гурьбой высадились в Кёнджу, я ощутила, что перестала быть частью большой группы, к которой прикипела. Я отписалась матери, что добралась до места назначения, и оглянулась, пускай ничего не заметила: обычный автовокзал, коих сотни по всей Корее. Натянув рюкзак на плечи, подхватив чехол с гитарой, я ушла, не видимая остальными женщинами и мужчинами, которые за время поездки успели сдружиться. Я же, как неприкаянная, даже здесь, среди людей, так же заинтересованных историей и культурой страны, как и я, не смогла найти своего места.       Для начала я отправилась в гостиницу, чтобы передохнуть после поездки, которая, по ощущениям, длилась два месяца, не меньше, потому что у меня затекла поясница, ноги и локти. Разложив вещи, в которые буду переодеваться, предельно аккуратно в шкафу, я позволила себе вздремнуть на чистом постельном белье и потом, после пробуждения, ещё некоторое время смотрела в потолок.       Мне снова снился СокДжин.       Он не был во сне отголоском воспоминания: то, что он делал, его действий не было в реальности. Он говорил, что обязательно вернётся, ласково целовал мои плечи, а потом растворился, будто разошёлся на лепестки вишни, коих в этом году весной было слишком много.       И я обдумывала этот сон, даже прочитала несколько сонников, подробно описала сновидение в личном дневнике, который решила вести вчера, и поняла, что надо двигаться в парк. Движение — это жизнь, и мне необходимо было стоптать ноги, чтобы прийти к смыслу собственного бытия.       И чтобы обязательно исполнить свою мечту, какой бы нереалистичной она ни казалась.       Хотя съездить на другой конец страны посмотреть парк — это да, что-то из области фантастики для людей, которые вечно сидят на одном месте и никуда не ездят. Будто для них нет смысла в поездках. Будто для них нет смысла в том, чтобы ходить.       Прогулка до парка вместе с гитарой, потому что я планировала в тени музицировать некоторое время, пока не ощущу, что нахожусь там, где должна, чувствовалась летней жарой, которая давно ушла на спад, бесконечной жаждой и желанием присесть. Почему-то на меня накатывала слабость, как только я думала, что посещу место, которое так хотела увидеть, и появлялось ощущение, что я проделала весь путь зря. Кроме родителей, мне будет некому показать фотографии, поделиться впечатлениями.       Ну или же мне превратить мечту в работу — написать статью про Анапчжи с точки зрения исторической ценности. Плечи сразу опустились. Я не хотела превращать поездку мечты в рутину. Но, кажется, сейчас стоял вопрос, будут ли у меня деньги, потому придётся записывать всё, о чём думаю, и жаль, что я не взяла хотя бы сумку с небольшим количеством вещей, а только гитару.       Но я всё равно останусь тут на несколько дней — вот и запишу завтра свои впечатления. Или послезавтра. Или когда буду уезжать, тогда и запишу.       Или же всё запишу, когда уже окажусь дома и первые впечатления от поездки уйдут — останется лишь сухой остаток, который пойдёт и как записка для блога, и как газетная статья, которая обязательно пройдёт отбор.       Оплатив вход в парк, я направилась сразу к пруду, минуя прекрасные дворцы, чтобы чуть позже прочитать историю и переработать её на страницах блокнота. Меня всегда тянуло к воде, эта стихия была целиком и полностью моей, личной, будто я из неё вышла и в неё же войду, умерев. Кто-то из людей обратил на меня внимание, явно принял за музыканта в поисках вдохновения, если только таковые не выглядят как живые трупы и не потеряли совсем недавно самого близкого человека. Я же старалась лишь по касательной проходиться по прохожим: они мне были не интересны, я не искала в толпе родного человека.       Я хотела с родным человеком покорять вершины, идти навстречу судьбе, но никак не прятать глаза и горбить плечи.       Около прудов не было оборудовано никаких зон, где можно расслабиться, перевести дух и отдохнуть с видом на дворцы. Я потому и присела на траву, не слыша никого рядом, и прижала к груди ноги. Меня пробирал холод, я хотела, чтобы меня согрел Джин, но я даже из термоса выпила весь обжигающе горячий чай, а новый не сделала, хотя у нас была такая возможность. Я лишь сжалась не только внешне, но и внутренне, и прикрыла глаза.       Джин говорил, что мы поедем вместе сюда, как только поженимся. Он говорил, что хочет сам воочию увидеть, в чём же причина моего восторга. Только он не увидел ничего, так и не узнал, что я исполнила свою мечту, только какой ценой? Ценой нервов, ценой безграничной усталости, ценой того, что я теперь не могла даже взаимодействовать должным образом с людьми. Я теперь будто… бракованная? Во мне сломалось всё, что только могло, со смертью Джина.       Если человек так много значит для другого, можно ли найти точно такого же, который разобьёт все ледяные баррикады и заставит полюбить весь мир заново?       Ночь потихоньку обнимала каждого человека, что оставался в парке, поднимался ветер, а мне будто было всё равно — я не ощущала ничего, кроме безграничного желания играть. Я вынула гитару из чехла, слегка настроила её, а потом прикоснулась к струнам уставшими пальцами. Опять играла что-то из репертуара The Rose, даже сама не поняла, как эта группа стала утешением для меня, как их музыка стала исцелять раны и помогать мне идти вперёд. Не лирика — именно музыка, что ласкала меня, словно руки матери, и помогала прийти в норму. И если бы я сказала во время игры, что мне плохо — значит, я соврала. Значит, я просто хочу скрыть эмоции.       На выдохе я прижала инструмент к себе и огляделась — в парке гасли один за другим фонари, всё закрывалось, уходили люди. Я оставалась незамеченной, будто невидимой, как для тех старушек из автобуса, я даже никому не запомнилась. Может, так и надо? Мне спешить некуда, пускай номер в гостинице забронирован и я могу идти туда, в тепло, вымыться, отоспаться, а потом снова сюда вернуться, уже завтра, но меня будто приклеило к одному месту, а потом я и вовсе посмотрела на пруд, не в силах оторвать глаза. А посмотреть там было на что.       От пруда шло свечение, которое я никак не могла адекватно описать и воспринять: под воду будто засунули множество лампочек, слепив из них одну большую, которая источала голубой свет, а потом и вовсе включил её на полную мощность. Еле вертя головой, я оглянулась, но не заметила никого из людей, тем более с камерами, которые снимали бы всё для какого-то развлекательного шоу. Скажем, решили резко переиграть все известные форматы с айдолами и сделать своеобразную мистическую программу, где те же самые айдолы, актёры — известные люди, в принципе, — ищут ответ на загадку, что же происходит.       Только никто не показывался, да и огромную лампочку никто не включал. Она жила как-то сама, колыхалась, пульсировала и звала меня, зазывала. Будто говорила: «Иди ко мне, Хиён, я тебя не обижу». И ведь я действительно поднялась с травы, оглянулась в последний раз, оставляя чехол от гитары, и пошла к пруду.       Никаких ограждений не было, наоборот, будто специально для меня ещё с времён династии Силла сохранилась лестница, по которой я спустилась в воду. Обувь не намокла, словно по волшебству, и я пошла к таинственному огню, который разгорался всё больше, мечтая поглотить всё, что встретится на её пути. Но при этом я не чувствовала никакой опасности — наоборот, окончательно поверив, что это сон, пошла прямо к свечению. Оно обещало мне утолить все печали, избавить от забот, окружить любовью.       И я поверила.       Я прикоснулась к свечению, зажмурившись, потому что резкий белый свет застлал глаза, поглотил меня, а потом ощутила, как меня качнуло вперёд, внутрь этой самой сферы, в которой не было ничего: ни тьмы, ни света, ни воздуха. Я — молекула, я даже не существую. Но это открытие длилось лишь секунду, потому что в следующую меня обдало жаром, опалило солнцем и заставило упасть на спину, подняв пыль и мелкие камни. Я смотрела на солнце в твёрдой уверенности, что умерла, и сделала первый вдох.       Он был сухим, что-то внутри расщеплялось, перестраивалось, и я будто ощутила, что только-только родилась, только-только приподнялась, оглядывая пространство, и не смогла подняться. Тело всё сковало, будто меня перевязали верёвками, но спустя пару минут мне удалось как-то приподняться и осмотреться. Хотя смотреть было не на что — кругом была дорога, пыльная, небо терялось в пыли, и я сама, и любимая гитара тоже была в грязи. Ещё спустя некоторое время я смогла подняться на ноги, слабые, как лапы оленёнка, и задышала шире, как надо.       Но я нуждалась в помощи — и никого не было рядом, чтобы помочь.       Я не знала, где оказалась, куда мне идти, что делать. Меня не могли хоть как-то заставить отключиться в парке, перенести куда-то и оставить то ли умирать, то ли решать загадки. Я лишь брела через пыль и песок по прямой дороге и понимала, что жизнь мне просто подкинула ещё одно испытание, чтобы проверить меня. И я в который раз поняла, что и сама не против показать ей, чего стою. Я могу ей доказать, что не сломаюсь в очередной раз.       Все уроки усваиваются тяжело и нудно, но я всё поняла — не надо меня больше испытывать.       За мыслями и твёрдыми шагами я не сразу заметила, что позади послышался топот копыт. Кто-то пустил лошадь галопом явно за мной, настигая с правого плеча, и я не успела повернуться, посмотреть, кто же скачет, как оказалась взята сильными руками и поднята прямо на седло. Повернуть голову я не могла физически, так как с одной стороны в меня вжималась гитара, с другой — грива лошади, тёмная, косматая. Боевой конь, видно сразу, таким в косы гриву не заплетают, а надеются, что она не падёт.       — Куда же ты забралась сестрёнка… тебе бы во дворце сидеть и готовиться к свадьбе, а не здесь быть… здесь опасно, а ты меня не послушала… теперь придётся скакать во дворец.       Рука обхватила меня поперёк талии, всадник, пахнущий пылью дорог и кровью, прижался ко мне, практически вжался в круп лошади, став с ней одним целым, и я застыла, не смея ничего сказать, не смея даже вдохнуть. Мне сделалось настолько страшно, что я могла лишь смотреть на копыта лошади, что неслась так, будто за ней гнались, и на штаны с сапогами всадника, что походили скорее на музейные экспонаты, чем на то, что действительно носили люди. Задавать вопросов я не стала, лишь закрыла глаза, доверившись человеку, которого увидела в первый раз и неизвестно, будет ли он ко мне добр, и прижавшись к лошадиной гриве.       Мы проскакали мимо лагеря, разбитого прямо посреди пустыни, и в калейдоскопе я не успела разглядеть, кто там был, в какой одежде, но всё же сомнения пожирали меня, как черви рыбу. Я решила просто зажмуриться и довериться судьбе, что вела неутомимого коня вперёд. Что-то кричали в том самом лагере, кого-то приветствовали, зазывали, но всадник больше не произносил ни слова, будто не хотел, чтобы его смутно знакомый голос обретал родные черты.       Чтобы я не разочаровывалась снова, не боялась и не страшилась того, что всё, что происходит — это сон. Что я умерла, переродилась и стала чьей-то сестрёнкой, которая собирается замуж.       Так мы и скакали, больше не обменявшись ни единым словом, ни единым вздохом, и только под конец, когда мы пересекали огромные ворота, ведущие в город, я встрепенулась. Потому что моего спасителя из бесконечной пыльной пустыни назвали принцем, а меня — принцессой.       И вопрос, что же это за мир такой, оставался открытым.