Под озером Анапчжи

      Меня всю трясло то ли от холода, то ли от ожидания, и на меня накинули платок, достаточно тёплый, чтобы согреться, достаточно длинный, чтобы скрыть то, что я в шортах. Отовсюду разносились голоса, но не становилось ни на минуту не понятно, где я, кто я, а главное, почему меня очень легко, мягко, почти ласково ругают, словно да, я где-то что-то сделала неправильно, но при этом наказать меня сурово совсем не могут — не в их полномочиях. Я только выдохнула, окончательно принимая свою судьбу и отдаваясь в руки незнакомых людей.       Но если они назвали меня принцессой, значит, они не сделают мне больно и плохо?       — Не бойся, Хиён, я с тобой, — вновь услышала голос-обманку, вновь зажмурилась, практически ничего не видя через платок, чтобы не возлагать надежд на человека, который, возможно, мне не такой родной, как мне того хотелось. — Брат всегда будет с тобой.       Точно такие же слова, только с приставкой «муж» говорил мне Джин практически каждый день. Сначала шутя, а потом уже серьёзно, отгоняя от меня каждого, кто желает со мной познакомиться в очереди в магазине или же думает, что такой человек, как я, серьёзный, увлечённый историей, отреагирует хоть как-то на комплименты или анекдоты, где почему-то принижается личность женщин. Я неловко на это улыбалась, зная, что ни за что бы не пошла рядом с таким человеком, а Джин злился, отгонял их и говорил: «Адвокат тут не поможет. Я сам крепко повязан с законом». Он выглядел в те моменты очень представительно, было видно, что он настроен серьёзно в отношении меня и не приемлет никакой грубости, во что верила не только я, но и остальные люди в очереди, которые кивали и говорили, что с таким человеком лучше не спорить.       При этом потом, дома, мы не ссорились, не спорили, Джин, наоборот, даже смеялся, говорил, что моя красота настолько неописуема, что я настолько сильно привлекаю людей, что никто не удерживается от комплимента, пускай во многом сомнительного. Он лишь повторял, что мне надо говорить, что у меня есть муж, что он служит закону и сделает всё, чтобы защитить «своё», я знала — так и есть.       Джин себя отдал в обмен на мою жизнь.       Сцена убийства всплыла в моей голове так сильно, как никогда раньше, когда мы поднимались по ступеням во дворец. Кругом отбивали пятый час, я пыталась ориентироваться хотя бы по нарядам, чтобы знать, в каком времени нахожусь, какая в данный момент семья царствует на троне, но в мыслях была сплошная неразбериха, смешанная с суматохой, и я надеялась, что меня за нарушение определённых правил никак не казнят. Я знала, что в дворцах относились к принцессам с осторожностью, их берегли, словно реликвии, выдавали замуж за нужных и важных людей, или же как можно дальше отсылали замуж, чтобы у принцесс не было и шанса повлиять на политику.       Но кто я? Может, я действительно сама по себе реаинкарнация какой-либо принцессы, скажем, эпохи Корё? Тогда надо стараться показывать важность, вовлечённость, быть полезной и семье, и обществу.       — Господин первый принц, почему же вы не сказали принцессе, что опасно с вами бежать в поход? Она вернулась совсем в обносках, выменяла богатые одежды на инструмент, чтобы и вам, и ей было не так скучно, только он какой-то неправильный, она явно голодна и была осрамлена на весь город, пока вы везли её на лошади… ой что будет, что будет! Какой позор на королевскую семью! — всё причитал человек, ведь меня вперёд. Я всё-таки склоняюсь к тому, что это был главный евнух, только весьма перепуганный главный евнух, что не мог сдерживать эмоций. — Надо сделать так, чтобы все молчали о произошедшем…       — Поверьте, господин главный евнух, болтать лишний раз не будет, я прикрыл принцессу халатом, — говорил первый принц так, словно это было в порядке вещей — прятать меня от толпы именно таким способом. — К вашему сведению, принцесса и сама может за себя постоять, она обучена боевым приёмам вместе со мной.       — Неужели госпоже принцессе это всё так интересно было? — ахнул евнух и, низко поклонившись, всё же посмотрел на меня, предельно честно выразив все свои эмоции. Он считал, что парочка боевых приёмов, которым меня явно учил сам принц, но никак не его слуги или наставники, повредит мне. На самом деле, ничего так не вредит женщине, как бездействие.       — Ей и не такое интересно, поверьте, — голос первого принца, голос Джина, моего Джина, который умер в кошмарной реальности, продолжал мне мерещиться, продолжал ранить тяжелее выстрела прямо в сердце. — А то думаете, господин главный евнух, отчего же она пошла вслед за мной? Интерес к войне не у каждой принцессы есть, они зачастую отличаются мягкостью в принятии решений, но не моя сестра.       «Сестра».       Именно после этого я посмела повернуть голову в сторону первого принца, что шёл от меня по левую руку и никак не касался, пускай и знал, что я была не заразна и не испачкана в грязи. Я посмела взглянуть на него: сначала на его богатый, пускай и походный халат, выделяющий его из стройного ряда солдат, потом на руки, ухоженные, мягкие, они знали только, как указывать на вещи, что нужно взять, они знали только, как держать палочки, когда ешь. А потом я взглянула на лицо.       И остановилась, задохнувшись воздухом, который так и не хотел проникнуть дальше в лёгкие — застрял на уровне горла, образовывая мерзкий ком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть.       Передо мной собственной персоной стоял Джин. Мой Джин, мой возлюбленный, мой будущий муж, с которым мы соединимся только в небесах в день моей смерти, если наши души не выберут путь перерождения, чтобы в земной жизни снова сойтись. Он всё так же красив: глаза тёплые, губы и так чувственные, волосы только были длинными, их связывали ленты, и всё то же самое, что в его лице я любила: сильный, мужественный подбородок, уши, за которые любила дёргать. Воспоминания накатили лавиной, дали лишь небольшой шанс вдохнуть, и я смогла отвести взгляд, пусть предательский всхлип вырвался из горла.       Я скучала по Джину. Очень сильно. И вот он, передо мной — такой же красивый, такой же желанный, такой… парадоксально живой. Словно и не умирал вовсе, а вся моя жизнь в двадцать первом веке — это сон принцессы из далёкого прошлого, которая подивилась лишь такому чувству, как машины, техника, и решила сохранить сон в тайне. А если придворные дамы и спросят приличия ради, что снилось госпоже принцессе, она вежливо улыбнётся и скажет, что черепаха плавала в чистой воде, словно в своём доме. А ей бы и поверили, потому что человеку, ещё не вкусившему плоды технологий, ещё не омрачённому депрессией, не знающему, что бывает много людей, которых можно назвать больными, неведомы сны о тревоге, хватающей за горло.       — Джин… — я не смогла себя сдерживать, нарушала все мыслимые и немыслимые правила, бросилась к брату сейчас и мужу тогда на шею, протяжно зарыдав и поняв, что меня сейчас неправильно поймут, окрестят каким-то неправильным человеком. Только я сама знала, что это были слёзы облегчения, слёзы любви и желания долгих объятий.       И Джин обнял меня в ответ, прижимаясь так же крепко, как и раньше, будто не было месяцев разлуки, будто мы сейчас не брат и сестра друг другу, а возлюбленные. Из головы вылетело, как должна себя вести принцесса по отношению к брату, к принцу, тем более к первому принцу, который вслед за отцом займёт престол, но мне не хотелось его отпускать. Не здесь, не сейчас, не когда-либо потом. Я слишком сильно скучала по Джину, я слишком сильно в нём нуждалась.       — Ну что вы, сестра, — проговорил он и провёл пальцами по моим волосам. Звякнул, упав на пол, гитара, заныли струны, словно струны моей души, но я не обращала ни на что внимания, кроме любимого голоса и ласковых рук. — Ещё наобнимаемся с вами!.. Не стоит так печалиться.       — Ох и доведёте вы, господин первый принц, госпожу принцессу… вот смотрите, как на неё повлияло поле боя! Нельзя так рано показывать все тяготы жизни, её лишения… — всё причитал господин главный евнух, решив поднять мою гитару. Но я среагировала молниеносно — сбросив платок, я схватила инструмент, который и так настрадался, прижала к себе, держа Джина позади. Он был единственным человеком, которого я не боялась, которого я могла держаться в случае чего. — Что вы, что вы, госпожа принцесса, я и не думал присваивать себе ваши вещи! Я даже не знаю, что это за инструмент такой…       — Это гитара, — сказала я, вытирая глаза. На рукаве остался след от косметики, но мне было плевать на чистоту одежды. Я с Джином — это самый главный подарок мне от небес. Я заслужила ещё одну встречу с ним, я заслужила просыпаться рядом, хотя бы в пределах одного дворца, с ним, возможно, завтракать с ним, разговаривать, а потом?       А потом я не подумала, что будет.       Принцессы в любую эпоху являлись разменной монетой: с их помощью, с их замужеством заключались сделки, миры между королевствами, а рождением наследников только закреплялись связи. Я ведь могла быть точно такой же и помолвлена либо с рождения, либо недавно, всё в зависимости от желании моего отца — императора, если быть точнее. А браки между родными братом и сестрой никогда не поощрялись, даже наказывались, так что даже здесь, в этой жизни, такой новой для меня, не может быть места счастью.       — «Гитара» — такое странное название, будто у маньчжуров выменяла, — посмеялся Джин, и я вторила ему улыбкой. Для смеха не хватало сил. Я все потратила на слёзы. — Сестра, надеюсь, вы не заговаривали с ними? Может, вам её подарили за красоту и остроту ума?       — Конечно, — сказала я, склоняясь. — Я выменяла на свою одежду инструмент, научилась на нём играть… надеюсь, вы услышите, как я играю, когда придёт время…       — Госпожа принцесса, не хочу вас отвлекать, но вам необходимо вымыться и одеться, потому что вы ходите либо в исподнем, либо в обносках, я всё никак не могу понять, — проговорил главный евнух, выводя меня из транса, в который меня вогнал голос Джина. Действительно, не стоит стоять практически у входа, нас может увидеть кто угодно. При всём при этом я понимала, что не стоит дальше звать с собой Джина — он принц, у него одно дело — война, в которой он, храбрый полководец, ведёт людей к победе, и разговаривать с сестрой, которая не пустит его на женскую половину, ему не пристало.       — Да, конечно, — я вновь склонила голову, но уже перед человеком, один вид которого заставил моё сердце воспалиться, подобно ране, за которой давно никто не ухаживает. — Прошу, проведите меня.       Я еле заставила себя отвернуться, уйти от Джина, который всё смотрел мне вслед и улыбался. Мне ещё никогда не было так плохо, не хотелось так вернуться к человеку, говорить, что я никогда его не брошу. Однажды я его уже бросила, он меня бросил, и ничем это хорошим не кончилось, кроме как моей горечью и запахом смерти в оставленной мужчиной квартире. Там до сих пор пахнет так, потому и мои руки пропахли средствами для очистки квартиры, хлоркой и дезинфицирующими растворами, потому что я не могла мириться с запахом.       Даже не с запахом — я не хотела мириться со смертью, которая, будто специально, витала ореолом рядом со мной.       Придворные дамы меня подхватили под руки, причитая из-за потерянных вещей, растрёпанной причёски и вида, будто меня нашла банда лесных разбойников. Что они там со мной сделали, оказалось загадкой и для меня, и для охающих женщин, я же тактически решила молчать.       Женская половина дворца выглядела на редкость мягкой, обжитой, словно здесь цвели и радовались всему женщины. Я-то знала, что никогда не было хорошо ни в одном гареме, ни даже в среде придворных дам, которые тоже претендовали на сердца императора и в особенности наследного принца, который купался во внимании, как весь его род в золоте. То, что волнение за меня было настоящим, чувствовалось в воздухе — пускай я не до конца осознавала серьёзность ситуации и свою роль во всей дворцовой игре, я знала, что обо мне обязаны заботиться в первую очередь. Через меня можно понравиться наследному принцу, а если нет — то самому императору. У всех женщин, что меня окружали, явно имелся корыстный мотив дружбы, заботы, но они ловко всё скрывали за волнением за меня, за причитаниями.       Они застыли, когда увидели меня, не смогли расстегнуть ни одной пуговицы, даже служанок позвали, да и те развели руками, предложив принести ножницы. Я, вздохнув, выполнила всё сама, а потом мне помогли забраться в большой деревянный чан, потому что сама бы я только перевалилась через борт и обязательно расплескала бы как минимум половину воды на пол. Мне было неловко мыться под взглядами нескольких женщин, я прикрыла грудь ладонью и прислонила к себе коленки, вся сжалась, словно щенок, которому нужна была капля ласки. Служанки закатали рукава, подготовили всё, что нужно, и спросили:       — Госпожа принцесса, можно ли мы вам помоем голову? Ваши волосы спутались, они все в песке и грязи, а вы нам расскажете о ваших приключениях, что с вами случилось…       Мою одежду, ту самую, в которой я прибыла сюда, унесли, и я подозреваю, решили выкинуть, чтобы лишний раз не видеть «исподнее», которое так не понравилось главному евнуху. Они же явно все подслушивали, что происходило, слышали, как я плакала на плече наследного принца, как он меня утешал и жалел. Благодаря главному евнуху я могла рассчитывать лишь на то, что меня все окрестят плаксой, что надо мной будут смеяться и желать императору избавления от принцессы, которая не умеет сдерживать собственные эмоции.       Но я сама по себе не принцесса! Как я могу ею стать?       Волосы расчесали деревянными гребнями в несколько рук, пока я так и сидела, не поднимая головы и делая вид, что ни меня, ни мира вокруг не существует, словно я — маленький комар, который только и ждёт, когда его хлопнет чья-то ловкая ладошка. Со мной пытались разговаривать, потом, отчаявшись, стали, как маленькой, рассказывать сказки, которые «так нравились в детстве госпоже принцессе». Я даже самой себе не могла улыбнуться, лишь слушала, как придворная дама рассказывает о ветряной оспе. На самом деле, мне действительно нравилась эта сказка, то, как нам её читал преподаватель ещё в университете, и у меня здорово отложилось в памяти, что она означает, какие в ней тайные смыслы, что делать дальше с информацией касаемо оспы.       Конечно же, остерегаться людей, больных оспой. Она заразна, от неё избавятся только в двадцатом веке, но я до сих пор не могла сказать, в каком времени я нахожусь. Может, совсем в древние времена, во времена Трёх королевств, только где именно? Я вроде понимала всё, что говорили окружающие, скорее всего, это был временной период Корё, не сказать что моя специальность, но кое-что о периоде знала и я. Только этого «кое-чего» явно не хватало на проживание в государстве, стоило быть намного более осторожной и осмотрительной. Я знала, что прогневить смогу либо своих родителей, либо братьев и сестёр, если сёстры как таковые у меня есть, потому что главный евнух не использовал «вторая» или «третья» принцесса — скорее всего, я была единственная и, возможно, даже любимая.       Если от меня не попытаются избавиться. Было опасно, когда евнух сказал, что я присутствовала на занятиях по боевым искусствам — я могла, точнее, принцесса, с виду похожая на меня, имеющая такое же лицо, такую же внешность и фигуру, подготавливать восстание, чтобы стать королевой, свергнуть своих родителей, если они относятся к ней деспотично. Но смогла бы подговорить восставших я сама, переманить на свою сторону? Нет, ни в коем случае!       Девушка, видевшая смерть собственными глазами, ни за что не позволит себе или кому-нибудь близкому организовать покушение. Если только это не в целях самообороны, если это не в целях убийства, лишь бы замолчать что-то. Я сомневалась, что смогла бы поднять руку на родителя, не смогла бы тонкой шпилькой заставить истечь кровью отца или же напоить ядом собственную мать.       Какими бы родители ни были, они — родители, они родные люди, которые породили и воспитали. Я не смогла бы пойти против традиций и влияния на меня.       Возможно, кто-то сказал бы, что я слабый человек, но на самом деле — нет. Я не слабая. Я рассудительная, я ничего не сделаю во вред себе. Я из тех, кто сто раз обдумает, а потом сделает. Если действие, конечно, потребуется.       Волосы оставили сохнуть так, а меня саму стали обтирать тканями, стараясь лишний раз не натирать, чтобы ни одного красного пятна не осталось на почему-то светлой коже. Моя кожа, родная, с которой я родилась, была всё же чуть темнее, потому и приходилось думать, что я в своём и одновременно не своём теле.       Потом наносили ароматные масла, они долго впитывались, но при этом пахли так, что мне не приходилось сомневаться — они настоящие. Я ощущала себя так, будто попала в СПА-комплекс, не хватало только очков на лице и холодного электрического света. Заместо радио придворные дамы, будто принимая меня за маленькую, продолжали рассказывать сказки, ни одна дворцовая сплетня не прозвучала, но женщины будто специально говорили полуфразами, улыбались наполовину, ступали осторожно, будто боясь меня испугать.       Но они меня не испугают. Да, у любой женщины в крови любопытство, любовь и озорство, но я знала будто, что половине как минимум можно доверять. Они преданы мне и только мне, они послушаются меня и при необходимости уйдут вслед за мной, выпив яд.       Но назвать по именам я никого не могла — не имела понятия, кто есть кто, не могла сказать. Только слышала отдельно слова, отдельно имена, отдельно эмоции и шёпот, который не мог предназначаться для моих ушей.       Волосы высохли сравнительно быстро, и их аккуратно стали заплетать в причёску. Как только мои волосы убрали в пучок, сверху надели гаче, украшая волосы чоктури и нефритовыми заколками. Поднять голову, чуть выпрямить шею было трудно, я чуть не ухнула вниз, на пол, когда мне наконец дали возможность подняться, одеться даже самостоятельно не дали: умелые пальцы служанок завязывали на мне всю одежду, застёгивали, где надо, а я стояла и боялась вдохнуть лишний раз. Просто так мне не стали бы заплетать оё мори, просто так не стали бы надевать церемониальные одежды, и я испугалась.       По-настоящему.       — Почему меня так одевают? — спросила я, ни к кому конкретно не обращаясь и всматриваясь в своё лицо, вмиг изменившееся под тяжестью волос и одежды. Откидывались крышки ларчиков, доставались украшения, что стали унизывать мои руки, а потом меня и вовсе усадили, чтобы накрасить.       — Ваш жених наносит официальный визит вашему отцу, он уже едет, и вы будете обязаны его встретить.       Мой… кто?       — Жених? — прошептала я, когда по лицу прошлись рисовой пудрой, заставив меня чихнуть. Шея отдала болью, я поморщилась, и совсем лёгкий, розовый оттенок начал покрывать мои щёки и губы.       — Конечно, госпожа принцесса, — сказали мне придворные дамы, — вы разве забыли, что сами согласились на замужество, удивив даже своего отца? Его величество был весьма обескуражен вашим выбором, но вы не зря носите титул прогрессивной принцессы — мы все уверены, что вы сможете переделать Корё, сделать его ещё лучше…       Один камень с плеч — я в Корё. Но будет глупо спрашивать, кем же является мой будущий супруг, если, по словам придворных дам, я выбрала его сама. Я напряглась, поняв, что всю церемонию должна простоять в тяжёлом парике, в одеждах, в которых мне было жарко, и в окружении людей, которых я не знала. Ведь я до сих пор не была в курсе, как выглядят мои родители. Одна надежда оставалась на Джина — я надеялась, что он не ускакал, не ушёл, не бросил меня.       И он ведь не бросил.       Ткань мешала мне дышать, идти, двигаться, тяжёлый парик заставлял клонить голову к полу. Я боялась своей участи, я боялась, что случится, как только я войду в зал — невеста, не видевшая в настоящем своего жениха, не знающая, как он выглядит, растерянная, подавленная. Только-только улеглись эмоции по Джину, вновь обретённому, как меня вновь отрывают от него, выдают замуж и не учитывают моё состояние.       А когда я увидела в зале Кима Тэхёна, настоящего, из плоти и крови, улыбающегося мне и только мне, я ощутила волну предательства, разлившуюся прямо по венам.       Ведь я, какой бы прогрессивной в эпоху Корё принцессой ни была, согласилась выйти замуж за человека, который в будущем убьёт моего жениха, Джина, который стоял рядом с императором и сохранял достойный вид молодого принца, который совсем скоро выдаст замуж младшую сестру.