Выживание

Кир надеялся. Глупо, по-детски надеялся, что с приездом Евы и появлением Аси что-то изменится. Что Дилан не посмеет быть таким же ублюдком при сестре. Что хотя бы стыд, хотя бы страх перед её холодными глазами заставит его притормозить. Что присутствие постороннего — пусть даже такого же забитого, как он сам — создаст иллюзию нормальности, в которой насилие невозможно. Ага. Щас. Хуй там плавал. Дилан словно взбесился. Если раньше он был жестоким деспотом, который наказывал за провинности, то теперь он превратился в садиста, которому не нужен был повод. Каждый день — новая порция боли. Каждый вечер — слёзы, кровь, бессильная злоба и унижение. Утром после приезда Евы Кир проснулся от того, что его стащили с кровати за ногу. Дилан был злой — Ева с утра устроила ему разнос за то, что он оставил грязную посуду в гостиной. Кир не имел к ней никакого отношения, но Дилану нужен был козёл отпущения. — Ты почему посуду не моешь? — прорычал он, нависая над Киром, который лежал на холодном полу, моргая спросонья. — Я вчера мыл. Три раза. Я не видел твою... Дилан не дал ему договорить. Схватил за горло, приподнял, прижал к стене. Пальцы сдавили трахею — Кир захрипел, вцепившись в его руку, пытаясь ослабить хватку. — Ты смеешь мне перечить? С самого утра? — лицо Дилана было в двух сантиметрах. Глаза покраснели, на щеках горели желваки. От него пахло перегаром — он уже успел выпить с утра. Или не ложился вовсе. — Я... не... перечу... — выдавил Кир, чувствуя, как темнеет в глазах. Дилан держал ещё несколько секунд — достаточно, чтобы лёгкие загорелись огнём, чтобы из глаз брызнули слёзы, чтобы тело обмякло. Потом разжал пальцы. Кир рухнул на пол, закашлялся, хватая ртом воздух, чувствуя, как горло саднит при каждом вдохе. — Вставай, — приказал Дилан. — В гостиной бардак. Убрать за пять минут, или я тебя выебу прямо там, на ковре, при всех. Кир поднялся на дрожащих ногах, держась за стену. Горло болело, на коже остались красные отпечатки пальцев. — При всех? — переспросил он хрипло. — Ева будет завтракать через час. Ася уже проснулась. Будешь убирать у них на глазах. А если не успеешь — будешь получать на глазах. И усмехнулся. Ублюдок. Ева уже сидела на кухне, когда Кир, волоча ноги, тащил пылесос в гостиную. Она пила кофе, листая что-то на планшете, даже не подняла головы, когда Кир прошёл мимо. Ася стояла у плиты, готовила яичницу. Увидела Кира — красные пятна на шее, опухшие глаза, дрожащие руки — и замерла на секунду, сжимая лопатку так, что костяшки побелели. — Кир... — тихо позвала она. Он не ответил. Прошёл мимо. Дилан сидел в гостиной на диване, развалившись, и смотрел, как Кир возится с пылесосом. Кир ненавидел этот пылесос — тяжёлый, неудобный, с коротким шнуром, который вечно выдирался из розетки. Он ползал по ковру на четвереньках, собирая ворсинки руками там, где пылесос не доставал, чувствуя на себе тяжёлый, насмешливый взгляд. — Медленно, — сказал Дилан. — Очень медленно. Ты специально? — Нет, — сквозь зубы ответил Кир. — Переспрашиваешь? Значит, специально. Дилан встал, подошёл к нему сзади. Кир почувствовал его присутствие — горячее, тяжёлое, давящее — за секунду до того, как огромная рука легла ему на затылок. Пальцы сжались, вцепились в волосы, дёрнули назад, заставляя запрокинуть голову. — Я сказал — быстро, — прошептал Дилан в ухо. — Ты меня слышал? — Слышал, — Кир стиснул зубы. — Тогда почему не сделал? Кир молчал. Потому что сказать «я делаю, как могу, сука» — это получить дополнительную порцию. Потому что любое слово сейчас будет против него. Потому что Дилану не нужен ответ, ему нужна причина. — Молчишь? — Дилан дёрнул за волосы сильнее, до боли. — Говори. — Я делаю. — Плохо делаешь. Придётся учить. Он отпустил затылок, развернул Кира к себе. Кир смотрел снизу вверх, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Дилан замахнулся — и ударил. Открытой ладонью по щеке, сильно, с хлестом. Голова Кира мотнулась в сторону, во рту появился привкус крови — прикусил щёку изнутри. — Раз, — сказал Дилан. — Учись. Второй удар — по другой щеке. Глаза защипало от слёз, но Кир не плакал. Не при этом ублюдке. — Два. Третий — в скулу, сбоку. Кир пошатнулся, но удержался на ногах. — Три. Четвёртый — в губу. Кир почувствовал, как трескается кожа, как тёплая кровь стекает по подбородку. — Четыре. Пятый — в висок. В глазах потемнело. — Пять. Запомнил? Кир молчал, сплёвывая кровь на ковёр. Тот самый дорогой ковёр, за который Ева переживала больше, чем за него. — Запомнил? — повторил Дилан, беря его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Запомнил, — прохрипел Кир. — Что запомнил? — Что я должен делать быстро. — Умница. Продолжай. Дилан ушёл на кухню. Кир остался стоять посреди гостиной, вытирая разбитую губу тыльной стороной ладони, глядя, как кровь капает на ворс. Он дочистил ковёр. Руками. Пока Дилан пил кофе с сестрой и Асей. Ева не подняла головы, когда Кир вошёл на кухню выбросить окровавленные салфетки. Она смотрела на свой планшет и пила кофе маленькими глотками. Ася бросила на него быстрый взгляд — полный боли и сочувствия — и тут же отвела глаза, потому что Дилан сидел напротив и смотрел на неё. — Ася, соль передай, — сказал Дилан. Ася передала. Пальцы не дрожали. Она уже научилась не дрожать при нём. Дилан не трогал Асю. Никогда. Даже случайно не задевал, проходя мимо. Он вообще старался на неё не смотреть. Когда Ася появлялась в комнате, Дилан замолкал, отводил взгляд, сжимал челюсть так, что желваки играли под кожей. Он избегал её. Как огня. Как кислоты. Как чего-то, что может уничтожить его. Потому что Ева. Кир понял это в первый же день, когда Дилан, проходя мимо Аси на кухне, случайно задел её плечом. Всего на секунду — край плеча коснулся её спины. Ася вздрогнула, но ничего не сказала. Дилан тоже промолчал. Через минуту в кухню вошла Ева. Она ничего не сказала. Просто встала рядом с братом и посмотрела на него. Долго. Тяжело. Молча. — Что? — спросил Дилан, не выдержав. — Ты коснулся Аси , — сказала Ева. Голос ровный, спокойный, без эмоций. — Случайно. — Я не спрашиваю, случайно или нет. Я говорю: ты коснулся. Дилан побледнел. Кир видел это — как кровь отлила от его лица, как побелели костяшки пальцев, которыми он вцепился в край стола. — Извини, — сказал Дилан. Глядя в пол. — Не мне. Ей. Дилан перевёл взгляд на Асю. Ася стояла у плиты, маленькая, хрупкая, с опущенной головой. — Извини, Ася, — сказал Дилан. Сквозь зубы. — Ничего, — тихо ответила Ася. Ева кивнула. Злая но ушла. Дилан вылетел из кухни, как ошпаренный. Кир слышал из гостиной, как он кого-то бьёт — то ли стену, то ли дверь. А потом пришёл в спальню и отыгрался на Кире. За то, что Ева унизила его. За то, что он вынужден был извиняться перед вещью. За то, что он, большой и сильный мужик, трясётся перед сестрой. После этого случая Дилан старался даже не смотреть в сторону Аси. Если она входила в комнату, он вставал и уходил. Если она задавала вопрос — отвечал односложно, не поднимая глаз. Если она оказывалась рядом — делал круг, обходил, лишь бы не коснуться. Однажды вечером — Кир сидел на кухне с Асей, они пили чай, говорили о чём-то неважном, о книгах, о погоде — вошёл Дилан. Увидел Асю. Остановился на пороге. — Воды, — сказал он, глядя куда-то в сторону. Ася подвинулась, освобождая проход к холодильнику. Дилан прошёл, стараясь держаться на расстоянии. Открыл холодильник, достал бутылку, повернулся, чтобы уйти. И замер, потому что Ева стояла в дверях. Она смотрела на него. На бутылку в его руке. На Асю, сидящую за столом. На Кира с разбитой губой. — Ты сегодня ещё не наказывал свою игрушку? — спросила Ева. Кир замер. Сердце ухнуло в пятки. — Он его и так каждый день, — тихо сказала Ася. — Я не тебя спросила, — Ева даже не повернулась к Асе. Только чуть склонила голову, давая понять, что слышала, но не одобряет. — Я справлюсь позже, — сказал Дилан. — Справляйся. Но не здесь. Я не хочу, чтобы моя вещь видела, как ты ломаешь свою. — Ася уже видела... — начал Кир и осекся, потому что Ева посмотрела на него. Один взгляд — и слова застряли в горле, как рыбные кости. В её тёмных глазах не было злости. Было равнодушие. Чистое, абсолютное равнодушие, которое страшнее любой ярости. Потому что злиться — значит, замечать. А Ева его не замечала. Он был пустым местом. Мусором, который случайно занесло в её дом. — Не встревай, — сказала Ева. — Щенок должен молчать, когда говорит хозяйка. — Я не твой щенок, — прошептал Кир. — Тем более молчи. Она вышла. Дилан ушёл следом. Кир остался сидеть, глядя в свою кружку, чувствуя, как по щеке течёт слеза — от бессилия, от обиды, от того, что он даже не может защитить себя, потому что защищать некого. Ася молча взяла его за руку. Пальцы у неё были холодные, но мягкие. — Не надо, — сказал Кир, выдёргивая руку. — Ты тоже получишь. — Не получу, — тихо ответила Ася. — Меня он не трогает. А Еве всё равно. Но ты... ты не один. — Какая разница? — Кир усмехнулся криво, разбитыми губами. — Нас двое в клетке. Одному не легче. Ася помолчала. Потом снова взяла его за руку и не отпускала, даже когда Кир дёрнулся. — Легче, — сказала она. — Когда есть кому бинты подать. Кир не ответил. Но руку больше не отдёргивал. Вечером Дилан наказал его за «дерзость при Еве». Кир не помнил, что именно он сказал — может, ничего особенного, может, просто посмотрел не так. Дилану не нужны были причины. Он зашёл в спальню, когда Кир уже лёг, скинул одеяло, стащил штаны. — На живот, — приказал он. — За что? — спросил Кир, хотя знал — бесполезно. — За всё. За сегодня. За вчера. За то, что ты есть, — Дилан уже достал ремень. Сложил вдвое, сжал в кулаке. — На живот, я сказал. Кир лёг. Вцепился в подушку, зажмурился, закусил губу. Ремень свистнул в воздухе. Первый удар — по ягодицам, обжигающий, как огонь. Кир застонал. — Терпи, — сказал Дилан. Второй — ниже, по бедру. Третий — по пояснице. Четвёртый — снова по ягодицам. Кир считал, чтобы не сойти с ума. Пять, шесть, семь. Кожа горела, разрывалась, кровь выступила на четвёртом ударе, но Дилан не останавливался. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Кир не плакал — слёзы кончились ещё после десятого. Он просто лежал, вцепившись в подушку, и ждал, когда кончится. Дилан остановился на двадцати пяти. — Хорошо, — сказал он, тяжело дыша. — Терпишь. Молодец. Он вышел. Кир остался лежать, чувствуя, как кровь стекает по ногам, пропитывая простыни. Он знал, что Ася придёт. Она всегда приходила. Через час, когда Дилан засыпал или уходил в душ, она тихонько открывала дверь, подкрадывалась к кровати, садилась рядом. — Кир, — шептала она. — Кир, не спи, дай обработать. Она включала ночник — слабый, жёлтый свет, чтобы не разбудить Дилана. Доставала аптечку. Кир переворачивался на живот, стискивая зубы, пока Ася смачивала ватку перекисью, прижимала к ранам. — Больно? — спрашивала она. — А тебе как думается? — хрипел Кир. — Прости. Я аккуратнее. Она мазала мазью — холодной, с запахом трав, которая быстро снимала отёк и боль. Перевязывала бинтами. Поглаживала по голове — легко, боязливо, как ребёнка. — Почему ты это делаешь? — спросил Кир однажды. Ася замерла. — Потому что тебе больно, — сказала она. — А я знаю, что это такое. — Тебя тоже бьют? — Не так. Ева не бьёт, ну не сейчас — Ася помолчала. — Ева сейчас наказывает по-другому. Но больно всё равно. Очень. Кир не спрашивал, как именно Ева наказывает Асю. Не хотел знать. — Ты когда-нибудь пыталась сбежать? — спросил он. Ася покачала головой. — Нет. Не вижу смысла. — Почему? Она посмотрела на него своими голубыми глазами — влажными, грустными, бесконечно уставшими. — Потому что если я сбегу, она найдёт. И тогда... тогда она сделает так, что я сама попрошусь обратно. И буду благодарить. Кир смотрел в потолок, слушая Асино дыхание, чувствуя, как бинты впитывают кровь. Два зверька в клетке. Один бьётся в прутья, разбивая морду в кровь. Второй сидит в углу и ждёт, когда корм дадут. — Я не сдамся, — сказал Кир. — Когда-нибудь я отсюда уйду. Ася ничего не ответила. Только погладила его по волосам, убрала аптечку, пожелала спокойной ночи и выскользнула из комнаты. Оставшись один, Кир закрыл глаза. Спина горела, но внутри было холодно, как в могиле. Он не сдастся. Правда. Но после каждого такого дня сил оставалось всё меньше. И надежды — тоже. Дилан становился агрессивнее с каждым днём. Присутствие Евы не отрезвляло его — наоборот, злило. Ева была сильнее, холоднее, страшнее. И вымещать свою бессильную злобу он мог только на Кире. — Ты видел, как она на меня смотрит? — рычал Дилан, вдалбливаясь в Кира, сжимая его бёдра так, что оставались синяки. — Как на дерьмо. Как на ничтожество. Я мужчина! Я сильнее! А она... она... Сука! Он не договаривал. Просто ебал сильнее, жёстче, грубее. Кир молчал. Научился молчать. Потому что любое слово разжигало огонь, любая попытка утешить или успокоить воспринималась как насмешка. Оставалось только терпеть. И ждать. Когда-нибудь. Но пока — каждый вечер он лежал в луже собственной крови, слушал, как Ася тихо плачет, перевязывая его, и думал, сколько ещё таких ночей он выдержит, прежде чем сломается окончательно. (Почему у меня загрузилось две одинаковые главы?)