Выживание

Утро следующего дня встретило Кира тупой, ноющей болью в пояснице и сухостью во рту. Он ворочался почти до рассвета — всё думал о вчерашнем. О Еве. О её холодных глазах, о том, как Ася была сжатая. О том, что Дилан сказал: «Ты пожалеешь, что не умер». Спать он так толком и не лёг. Просто провалился в какую-то липкую полудрёму под утро, а когда открыл глаза — за окном уже стоял серый, мутный свет. Часы показывали половину девятого. Дилан, видимо, уже уехал — кровать рядом была пуста, простыни остыли. Желудок скрутило от голода. Кир не ел нормально со вчерашнего обеда — вечером он просто не мог, комок в горле мешал проглотить даже кусок. Сейчас организм напоминал о себе настойчиво, с болью. Он натянул те же штаны — мягкие, домашние, чужие — и, даже не нащупав футболку, побрёл на кухню. Босиком по холодному паркету, поёживаясь от утреннего холода, который пробирал до костей. В квартире было тихо — слишком тихо. Только где-то далеко, из спальни Евы, доносился едва слышный шум воды. Кухня встретила его светом — большие окна выходили на восток, и солнце уже заливало комнату бледно-золотистым светом. Было почти красиво. Почти уютно. Если забыть, где он находится и в чьей квартире. Ася стояла у холодильника. Она была босиком, в длинной футболке — видимо, ночной, до колен, светло-серой, с каким-то потрёпанным принтом на груди. Волосы, вчерашние идеальные, гладкие, сегодня были собраны в небрежный пучок на затылке — несколько прядей выбились, падая на лицо и шею. Она двигалась медленно, осторожно, почти бесшумно. Открыла дверцу холодильника, заглянула внутрь, приподнялась на цыпочки — ей не хватало роста, чтобы достать до верхней полки. Потянулась, пальцы скользнули по стеклу, пытаясь ухватить пакет с соком. Кир замер в дверях. Смотрел. Она была такой маленькой. Хрупкой. В этом утреннем свете, с растрёпанными волосами и босыми ногами на холодном полу, она казалась ребёнком. Девчонкой, которую разбудили слишком рано и которая ещё не проснулась до конца. — Ася, — тихо позвал Кир. Она вздрогнула. Резко обернулась, прижимая руку к груди, и в её голубых глазах мелькнул страх — тот же самый, животный страх, который Кир видел вчера. Но он исчез так же быстро, как появился. Узнав Кира, Ася выдохнула, расслабила плечи. — Кир, — ответила она шёпотом. — Ты напугал. — Извини. Я не хотел. Он подошёл к холодильнику, открыл дверцу шире, достал сок — высоко, Ася бы не дотянулась — и протянул ей. — Спасибо, — она взяла пакет, прижала к груди. Пальцы у неё были тонкими, бледными, с аккуратно постриженными ногтями. — Ты голодный? Я могу... могу сделать тосты. Она предлагала это так, будто просила разрешения. Будто боялась отказа. Будто её собственное существование на этой кухне зависело от того, сможет ли она быть полезной. — Давай, — кивнул Кир, садясь за стол. Он смотрел, как Ася ставит сок на столешницу, открывает шкаф, достаёт хлеб, масло, джем. Двигалась она плавно, но скованно — как человек, который привык двигаться быстро и точно, но сейчас специально замедлялся, чтобы не шуметь. Каждое движение — почти бесшумное. Она поставила сковороду на плиту, включила конфорку — пламя загорелось с тихим шипением. Кир хотел спросить её. Про вчера. Про Еву. Про то, что происходило за дверью кабинета. Но язык не поворачивался. Она выглядела слишком... спокойной? Нет. Не спокойной. Она выглядела так, будто ничего особенного не произошло. Будто вчерашний страх, слёзы, запертая дверь — это норма. Обычное дело. Рутина. — Ась, — начал он. — Что... Он не договорил. В кухню вошла Ева. Кир не слышал её шагов. Вообще никак. Она просто появилась на пороге — бесшумно, как призрак, как тень, которая решила обрести плоть. В её появлении было что-то почти мистическое. Она была одета просто. Домашние штаны — чёрные, свободные, с низкой посадкой. И рубашка. Обычная мужская рубашка, белая, с длинными рукавами, которая доходила ей почти до середины бедра. Рукава закатаны до локтей, открывая жилистые, сильные предплечья с выступающими венами. Волосы, вчерашние распущенные и тяжёлые, сегодня были стянуты в низкий хвост на затылке — тугой, гладкий, без единого выбившегося волоска. Её лицо было бледным, без макияжа, но от этого не менее пугающим. Тёмные глаза — всё такие же холодные, глубокие, ничего не выражающие. Она смотрела на кухню, на Асю, на Кира — и на её лице не было никаких эмоций. Кир напрягся. Внутри всё сжалось — привычная реакция на опасность. Он подобрался, готовясь к удару, к крику, к приказу. Руки сами сжались в кулаки под столом. Ева прошла мимо него. Не посмотрела даже. Просто скользнула взглядом по его лицу — холодно, оценивающе, не задерживаясь — и двинулась дальше. Как будто он был частью интерьера. Стол. Стул. Кир. Всё одно. Она подошла к Асе. И Киру показалось, что сейчас случится что-то страшное. Он видел, как напряглась Ася, как её плечи поднялись на пару сантиметров, как пальцы сжали край сковороды так, что побелели суставы. Она ждала. Готова была к удару, к крику, к приказу. Ева наклонилась. И поцеловала её в макушку. Обычно. Легко. Губы коснулись растрёпанных светлых волос — мягко, почти ласково. Ева даже глаза прикрыла на секунду, вдохнула запах. — Доброе утро, — сказала она. Голос — низкий, с хрипотцой, совсем не такой, как вчера. Вчера он был холодным, как лёд. Сегодня — почти тёплым. Почти человеческим. Ася моргнула. И улыбнулась. Кир не поверил своим глазам. Она улыбнулась. Робко, уголками губ, опустив взгляд — но это была улыбка. Не вымученная, не через силу. Настоящая. Тёплая. — Доброе утро, Ев, — ответила она. Голос у неё всё ещё дрожал — но не от страха. По-другому. Кир не мог понять — от чего. Ева выпрямилась. Потянулась, разминая шею — движения гибкие, кошачьи. Подошла к холодильнику, открыла его, достала яйца, овощи, какой-то сыр. — Яичница будете? — спросила она, не оборачиваясь. — Да, — ответила Ася. — Помочь? — Помоги. И они начали готовить завтрак. Вдвоём. Спокойно. Синхронно. Ася нарезала овощи — мелко, аккуратно, привычными движениями. Ева взбивала яйца в миске — сильными, уверенными взмахами венчика. Они не говорили друг с другом. Им не нужно было. Они двигались рядом, соприкасаясь плечами, локтями, бедрами, и это выглядело... естественно. Будто они делали это сотни раз. Кир сидел за столом и тупо смотрел. Вчера эта женщина была страшнее смерти и заперлась с Асей в кабинете. Вчера Ася дрожала при одном взгляде на неё. Вчера Кир думал, что Ева — монстр, который будет пытать их обоих. А сегодня она целовала Асю в макушку и готовила с ней завтрак. — Чё нахуй? — прошептал Кир. Громче, чем хотел. Ева обернулась. Посмотрела на него. В её тёмных глазах мелькнуло что-то — не злость, не насмешка. Что-то усталое, почти скучающее. — Есть будешь? — спросила она. — Или будешь сидеть с открытым ртом? Кир захлопнул рот. Кивнул. Ева отвернулась, продолжила готовить. Ася, стоя у плиты, бросила на Кира быстрый, виноватый взгляд. И улыбнулась — виновато, извиняясь за вчерашнее, за сегодняшнее, за то, что он не понимает, а она не может объяснить. Она положила ему на тарелку тост, намазанный джемом. Дрожащей рукой. Но улыбаясь. Улыбаясь, блять. Кир смотрел на них. На Еву, которая переворачивала яичницу с видом заправского повара. На Асю, которая ставила на стол тарелки, вытирала руки о фартук, снимала с Евиного плеча невидимую пылинку. Что это было? Игры? Издевательство? Норма? Ева села напротив Кира. Пододвинула ему тарелку с яичницей, сыром и овощами. Взяла свою вилку, отломила кусок, отправила в рот. Ася села рядом с ней — близко, почти вплотную, касаясь плечом. — Не смотри так, — сказала Ева, жуя. — Как будто привидение увидел. — Я... — Кир запнулся. — Я не понимаю. — Что именно, щенок? — Всё. Вы... — он посмотрел на Асю, которая уже спокойно ела, изредка поглядывая на Еву. — Вчера она чуть ли не плакала. Сегодня... сегодня вы как... — Как что? — Как пара, блять, — выпалил Кир. — Как нормальная пара. Ева усмехнулась. Поставила вилку, откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Смотрела на Кира сверху вниз — даже сидя она казалась выше. — Ася — моя, — сказала она. — Я люблю её. Она любит меня. Если ты не понял этого вчера из-за своего щенячьего испуга — это не мои проблемы. — Любишь? — переспросил Кир. — Дилан сказал что она вещь. — Вещь? — Ева не отвела взгляд. — Вещь можно любить. Можно заботиться о ней. Можно быть с ней. Дилан просто хотел сделать тебе больно, он то не умеет этого. Кир смотрел в её тёмные глаза и не видел там ни капли лжи, только горькая правда. — А вчера? — спросил он. Ева вздохнула. Посмотрела на Асю. Та опустила глаза, вцепившись в край своей тарелки. — Асе не нравиться Дилан, — сказала Ева. — За то, что он такой вот мудак. Это посто стресс. Она произносила это так, будто знала Асю на все сто процентов. — Ты, — Ева перевела взгляд на Кира, — пока не мой. Ты Диланова игрушка. Я в тебя не лезу. Но пока ты живёшь в моём доме — ты соблюдаешь мои правила. Второго предупреждения не будет, запомни щенок. Кир молчал. Смотрел на Асю, которая уже успокоилась, доедала яичницу и даже бросила на Еву короткий, почти счастливый взгляд. — Ты... — Кир не знал, как спросить. — Ты точно в порядке? Ася подняла на него глаза. Голубые, ясные, влажные. — Да, — сказала она. — Всё хорошо. Правда. Не волнуйся за меня. Я посто стрессовала из-за него. Она улыбнулась. Искренне. Тепло. И у Кира внутри что-то сломалось. Не от боли. От непонимания. Он встал из-за стола, вышел в коридор, прислонился к стене и закрыл глаза. В голове была каша. Дилан — монстр, но с ним можно бороться. Ева — монстр, и бороться с ней невозможно, потому что её жертва не хочет бороться. Ася улыбается. Ася помогает ей готовить. Ася смотрит на неё с чем-то, похожим на... На любовь. — Пиздец, — прошептал Кир в пустоту. — Просто пиздец...