Nothing That Became Everything / Ничего, что стало всем

Натан Веснински вернулся в дом через два часа. Машина остановилась у гаража, и он вышел первым — как всегда. Патрик ДиМаччо заглушил двигатель и последовал за боссом, на ходу проверяя пистолет в кобуре. Он делал это машинально, без нужды, просто потому что привык быть готовым ко всему. Сегодня эта привычка могла пригодиться. В доме было тихо. Слишком тихо. Натан почувствовал это сразу, едва переступив порог. Не было слышно голоса Лолы — а Лола всегда находила повод поговорить, даже когда никто не слушал. Не было слышно тяжёлых шагов Ромеро, который обычно расхаживал по первому этажу, проверяя окна. Не было слышно даже дыхания Джексона, который дышал громко, с присвистом, из-за сломанной в юности носовой перегородки. Ничего. Только тишина и запах — металлический, влажный, знакомый до тошноты. Запах крови. — Патрик, — сказал Натан, и в его голосе не было тревоги. Только холод. — За мной. Они спустились в подвал. Свет всё ещё горел — одинокая лампа под потолком, заливавшая бетонный пол жёлтым, тусклым светом. Первое, что увидел Натан, была Лола. Она лежала у стены, раскинув руки, с распахнутыми глазами, устремлёнными в потолок. Её горло было разрублено — не перерезано, не заколото, а именно разрублено, рваной, глубокой раной, из которой натекло столько крови, что лужа вокруг неё почти достигла противоположной стены. Её рот был приоткрыт, словно она пыталась что-то сказать перед смертью. Может быть, кричала. Может быть, звала на помощь. Может быть, проклинала Натаниэля до последнего вздоха. Теперь это не имело значения. Рядом лежал Ромеро. Его грудная клетка была вскрыта — тупое лезвие прошлось по рёбрам, оставляя после себя рваные, зияющие раны. Одна рука всё ещё прижималась к боку, туда, где тесак вошёл в первый раз. Лицо застыло в выражении удивления и ужаса — он явно не ожидал, что мальчишка, которого он только что держал за плечи, сможет подняться и нанести удар. Он был мёртв, и крови вокруг него было не меньше, чем вокруг Лолы. Джексон лежал у двери. Его запястье было почти отрублено — кисть болталась на лоскуте кожи, — а грудь представляла собой месиво из рваных ран. Рядом валялся пистолет, который он так и не успел использовать толком. Гильзы на полу показывали, что он стрелял — один, два раза, — но пули ушли в стены. Мальчишка был быстрее. Натан стоял на последней ступеньке и смотрел. Его лицо ничего не выражало. Ни гнева, ни потрясения, ни даже разочарования. Только холодный, оценивающий расчёт, словно он смотрел не на трупы своих людей, а на балансовый отчёт с неожиданными убытками. — Он взял тесак, — произнёс Натан, и его голос прозвучал ровно, почти буднично. — И куртку Джексона. И ключи от машины. Патрик уже осматривал помещение. Гаражная дверь была открыта — одна машина исчезла. На полу остались следы колёс. На ступеньках лестницы темнели отпечатки босых ног, смешанные с кровью. — Машины нет, — доложил он. — Старый седан Ромеро. — Он ранен, — продолжил Натан, всё ещё стоя на ступеньке и глядя на тела. — Он потерял много крови. У него сломаны рёбра, рассечены предплечья, разорвано лицо. У него нет документов, нет денег, нет телефона. Он не мог уйти далеко. Патрик ничего не ответил. Он знал, что босс не ждёт ответа. Натан медленно спустился с последней ступеньки и подошёл к столу, где лежали инструменты. Тесака не было — мальчишка забрал его с собой. Зато на месте остались ножи, прикуриватель, которым Лола выжигала татуировку на скуле сына, и окровавленные ремни, которыми Нила привязывали к стулу. Натан взял один из ножей, повертел в руках и положил обратно. — Он поехал в больницу, — сказал он. — К своим Лисам. Ему больше некуда. — Мы можем перехватить его по дороге, — предложил Патрик. — Нет. — Натан повернулся, и в его глазах наконец мелькнуло что-то живое. Ярость. Холодная, контролируемая, но всё же ярость. — Если он доедет, он увидит их. Если он увидит их, он зайдёт внутрь. А если он зайдёт внутрь... — он сделал паузу, доставая телефон из внутреннего кармана пиджака. — ...он встретит меня. Патрик понял. Он всегда понимал босса с полуслова. — Я подготовлю машину, — сказал он. Натан уже набирал номер. Телефон прижался к уху, и через три гудка на том конце ответили. Голос был мужским, хрипловатым, с нотками угодливости — так говорят люди, которые привыкли выполнять чужие приказы и получать за это деньги. — Мистер Веснински? Я не ожидал вашего звонка в такой час. — У меня работа, — сказал Натан, пропуская приветствия. — больница Ричмонда. Четвёртый этаж, крыло, где держат команду по экси. Мне нужен доступ. — Прямо сейчас? Это сложно. После того, что случилось на матче, там усиленная охрана. ФБР, местная полиция... — Мне плевать на охрану, — перебил Натан. — Отключи камеры на четвёртом этаже. Дай мне служебный вход и двадцать минут. Ты знаешь мой тариф за срочность. На том конце повисла пауза. Человек просчитывал риски. Потом вздохнул — так вздыхают люди, которые давно продали совесть и теперь просто торгуются о цене. — Тридцать минут. И тройной тариф. Если что-то пойдёт не так, я ничего не знаю. — Договорились, — Натан отключился. Он убрал телефон в карман и направился к лестнице. На первой ступеньке остановился, бросил последний взгляд на подвал. На трупы своих людей. На лужу крови, которая почти достигла противоположной стены. — Лола была моим лучшим сотрудником, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на сожаление. — Она знала, как причинять боль. Знала, как ломать людей. Она работала со мной много лет. Патрик ничего не сказал. Он стоял у двери, ожидая приказа. — Мальчишка ответит за это, — Натан поднялся на ступеньку. — Он думает, что сбежал? Он думает, что спасся? — он усмехнулся, и усмешка эта была страшнее любой ярости. — Он бежит прямо ко мне. Машина ждала у входа. Чёрный «мерседес» с тонированными стёклами и усиленным двигателем — не тот автомобиль, на котором Натан возил семью, а тот, на котором он выезжал на работу. Патрик сел за руль, Натан — на пассажирское сиденье. Двигатель заурчал, и машина сорвалась с места. До Ричмонда было около трёх часов езды. У мальчишки была фора — может быть, полчаса, может быть, час, в зависимости от того, как быстро он ехал и сколько раз терял сознание за рулём. Но у Натана было преимущество: он знал, куда едет. Он знал, что найдёт в больнице. И он знал, что его сын скорее умрёт, чем развернётся и уедет, оставив Лисов без защиты. Это была главная слабость Натаниэля — его идиотская, самоубийственная преданность людям, которых он считал семьёй. Натан не понимал этого чувства. Семья — это кровь, а кровь — это власть, наследие, продолжение рода. Всё остальное было сентиментальной чушью, которой мальчишка нахватался за восемь лет беготни по помойкам. Но Натан умел пользоваться чужими слабостями. Он построил на этом бизнес. Он построил на этом свою репутацию. И он собирался использовать слабость сына, чтобы сломать его окончательно. — Он будет там, — сказал Натан, глядя на дорогу. — Когда мы приедем, он уже будет там. И он увидит, как я держу его друзей на прицеле. Он войдёт в палату и поймёт, что опоздал. Патрик кивнул. Он не комментировал планы босса — его работа заключалась в другом. — А если он не доедет? — спросил он. — Он тяжело ранен. Мог потерять сознание за рулём. — Тогда он умрёт в кювете, как собака, — Натан пожал плечами. — Но он доедет. Я знаю своего сына. Он живучий. Он всегда был живучим. Это единственное, что я в нём уважаю. Машина летела сквозь ночь. Фары выхватывали из темноты дорожные знаки, деревья, редкие встречные автомобили. Натан молчал. Он думал о том, что скажет сыну, когда увидит его. О том, как будет смотреть ему в глаза, пока его люди — те, кого он сейчас вызовет, чтобы заменить убитых Лолу и Ромеро, — будут резать Лисов одного за другим. Он заставит Натаниэля смотреть. Заставит его слушать. Заставит его понять, что каждая смерть — на его совести. Что он привёл мясника к порогу своих друзей. Что он — причина, по которой их жизнь оборвётся. А потом он заберёт его обратно. Не в Балтимор — дом в Балтиморе теперь слишком засвечен, — а в другое место. У Натана было много мест. И там он продолжит то, что начал в подвале. Медленно, методично, без спешки. Он перережет сухожилия. Снимет кожу. Он сделает из сына послушного калеку, который никогда больше не сможет бегать. Который будет сидеть в подвале и молить о смерти, но смерть не придёт, пока Натан сам этого не захочет. Таков был план. Простой, элегантный, надёжный. Натан Веснински не знал, что его сын, залитый кровью и едва живой, уже въезжает в Ричмонд с тесаком на пассажирском сиденье. Что в подвале он убил троих взрослых вооружённых людей, будучи прикованным, избитым и практически обескровленным. Что он одержим единственной мыслью: защитить Лисов любой ценой. Натан думал, что знает своего сына. Но мальчик, которого он пытал в подвале, больше не существовал. Тот мальчик умер в тот момент, когда Лола заговорила об Эндрю. Вместо него родился кто-то другой. Кто-то, у кого не осталось ни страха, ни сомнений, ни инстинкта самосохранения. Кто-то, кто был готов убить собственного отца голыми руками, если понадобится. И этот кто-то был уже в пути.

***

Больница встретила Натана тишиной ночной смены. Служебный вход, о котором договорился продажный коп, был не заперт — замок предусмотрительно сняли час назад. Камеры на четвёртом этаже были отключены, как и обещали. Охранник, который должен был дежурить у лифта, куда-то исчез — возможно, пошёл пить кофе, возможно, получил конверт с деньгами и решил не задавать вопросов. В любом случае, Натан и Патрик поднялись на этаж беспрепятственно. Коридор был пуст. Только белые стены, белый линолеум, белые лампы под потолком. Где-то вдалеке гудела система вентиляции. Из-за закрытых дверей доносился приглушённый писк медицинского оборудования. Никакой охраны. Никакого ФБР. Никого. Натан шёл по коридору неторопливо, как человек, который знает, что ему некуда спешить. Его пистолет лежал в руке — не спрятанный, не скрытый, а демонстративно видимый, — и это было посланием. Каждому, кто мог выглянуть из палаты: не вмешивайтесь. Не сегодня. Сегодня здесь происходит то, во что вам лучше не лезть. Патрик шёл следом. Его задача была проста: охранять дверь, пока босс делает свою работу. Если кто-то попытается войти — остановить. Если кто-то попытается выйти — остановить. Никакой самодеятельности. Никаких импровизаций. Только исполнение приказа. Нужная палата была в конце коридора. Табличка на двери гласила: «Команда „Лисы“. Посторонним не входить». Натан усмехнулся, глядя на эту табличку. Посторонним не входить. Как будто это могло его остановить. Он открыл дверь и вошёл. Лисы были там. Все до единого. Они сидели в палате — кто на кроватях, кто на стульях, кто прямо на полу, — и их лица, повёрнутые к двери, выражали растерянность и страх. Они не ожидали увидеть его. Они вообще не ожидали никого, кроме врачей и агентов ФБР, которые должны были их охранять. Но агентов не было — Натан позаботился об этом, — и теперь они остались один на один с Мясником Балтимора. Дэниэл Уайлдс вскочила первой. Её лицо было бледным, но взгляд оставался твёрдым — взгляд капитана, который привык защищать свою команду. — Кто вы такой? — её голос прозвучал резко, почти требовательно. — Вам сюда нельзя. — Я отец Нила, или как себя там называет — ответил Натан и улыбнулся. Это было хуже, чем если бы он просто представился. Он видел, как лица Лисов меняются — как на них проступает узнавание, смешанное с ужасом. Они знали это имя. Натан Веснински. Мясник Балтимора. Человек, который убил мать Нила. Человек, который охотился за сыном восемь лет. Человек, которого боялись даже Мориямы. — Мой сын сейчас едет сюда. Он хочет защитить вас. Хочет умереть за вас. — он обвёл взглядом палату. — И я дам ему эту возможность. Но сначала я хочу, чтобы он увидел. Увидел вас. Увидел, что вы в моих руках. И понял, что всё это — его вина. Он поднял пистолет и направил его на Дэн. Мэтт рванулся вперёд, но Дэн удержала его. Рене начала молиться — одни губы шевелились беззвучно. Эллисон вцепилась в её локоть, и её лицо было белым как простыня. Ники всхлипнул. Кевин стоял неподвижно, и его глаза были прикованы к Натану — к человеку, который уничтожил его жизнь много лет назад и теперь вернулся, чтобы закончить начатое. Аарон прижался спиной к стене, не сводя взгляда с пистолета. Он не был бойцом, как брат. Он был близнецом, но не был зеркалом. И сейчас, когда Эндрю сидел в углу палаты, Аарон не знал, что делать. Эндрю не шевелился. Он сидел в кресле у окна, закинув ногу на ногу, и на его лице не было ничего — та самая маска, которую Нил знал так хорошо. Но его пальцы впивались в подлокотники, и Натан, как опытный охотник, заметил это. — А ты, должно быть, Эндрю, — сказал он, и пистолет на мгновение качнулся в его сторону. — Мой сын много о тебе говорил. Вернее, не говорил — это-то и показательно. Ты значишь для него больше, чем он хотел бы признать. Эндрю не ответил. Он просто смотрел на Натана, и в его взгляде было что-то, что заставило бы любого другого человека отвести глаза. Но Натан не был любым другим человеком. Он улыбнулся шире. — Я убью тебя последним, — сказал он. — После того как ты увидишь, как умирают твои друзья. После того как ты поймёшь, что не можешь их защитить. После того как Натаниэль поймёт, что он привёл меня к вам. Я заставлю его смотреть на это, а потом убью тебя у него на глазах. И только потом — когда он будет полностью сломлен, когда у него не останется ничего, ради чего жить, — я заберу его домой. Он прошёл в центр палаты и сел на стул, который стоял у койки Мэтта. Пистолет лёг на колено — всё ещё направленный в сторону Лисов, всё ещё готовый выстрелить в любой момент. Патрик встал у двери, перекрывая выход. — А теперь ждём, — сказал Натан. — Мой сын опаздывает. Но он всегда приходит. В этом его главная слабость — он никогда не бросает тех, кого считает своими. И они стали ждать. Минуты тянулись бесконечно. Лисы не двигались — никто не хотел провоцировать человека с пистолетом. Дэн по-прежнему стояла впереди, заслоняя команду, хотя прекрасно понимала, что её тело не остановит пулю. Мэтт сжал её плечо, и она накрыла его ладонь своей. Рене продолжала беззвучно молиться. Эллисон закрыла глаза. Ники тихо плакал, уткнувшись в плечо Аарону, и Аарон — впервые — не оттолкнул его. Кевин смотрел в стену, и его лицо было маской, почти как у Эндрю. А Эндрю сидел неподвижно и смотрел на дверь. Он ждал. Ждал, когда в коридоре раздадутся шаги. Когда Нил — его Нил, его «ничего», его единственное исключение из всех правил — войдёт в эту дверь. И когда это случится, когда он увидит его, Эндрю будет готов. Он не знал, что Нил сейчас представляет собой. Не знал, что его лицо превращено в кровавое месиво, что его тело покрыто ожогами и порезами, что он держится на ногах только благодаря адреналину и ярости. Не знал, что в его руке зажат тесак, которым он убил троих. Не знал, что на его губах застыла жуткая, неестественная ухмылка, за которой скрывается что-то среднее между безумием и абсолютной решимостью. Но он знал, что Нил придёт. Потому что Нил всегда приходил. Всегда.

***

В коридоре раздались шаги. Неровные, тяжёлые, сбивчивые — как будто человек, который шёл, едва держался на ногах. Натан повернул голову к двери, и его улыбка стала шире. — А вот и мой мальчик, — сказал он. — Пунктуален, как всегда. Дверь открылась. И на пороге, залитый кровью с ног до головы, с тесаком в руке и безумной ухмылкой на обезображенном лице, стоял Нил Джостен. Лисы замерли. Эндрю посмотрел на него — и в его глазах что-то треснуло.