Nothing That Became Everything / Ничего, что стало всем

На мгновение в палате не осталось воздуха. Лисы смотрели на дверь, и каждый из них видел что-то своё. Дэн увидела человека, которого знала как сокомандника, — упрямого, резкого, вечно скрытного, — и не узнала его. Вернее, узнала, но это узнавание было сродни удару под дых: Нил стоял на пороге, залитый кровью так, что не видно было кожи, с тесаком в руке, и на его лице — том самом лице, которое она привыкла видеть на тренировках, на матчах, в автобусе, — застыла ухмылка. Не улыбка Нила. Не его обычная кривая усмешка. А нечто совершенно чуждое — оскал загнанного зверя, который загнал охотника в угол. Мэтт увидел друга. Он увидел человека, которого поклялся защищать, когда они только познакомились, — мелкого, колючего, ничего не рассказывающего о себе, но всё равно ставшего частью команды. Частью семьи. И этот человек сейчас стоял перед ним, израненный так, что непонятно было, как он вообще держится на ногах. Ожоги на предплечьях — круглые, ровные, жуткие в своей аккуратности, — виднелись даже сквозь засохшую кровь. Порезы на рёбрах, на плечах, на боку. И лицо. Боже, его лицо. Мэтт не мог отвести глаз от того, что Натан Веснински сделал с лицом своего сына. Рене увидела мученика. Она провела достаточно времени в молитвах, чтобы узнать человека, прошедшего через ад и вышедшего с другой стороны. Нил всегда напоминал ей кого-то, кто носит внутри незаживающую рану. Теперь эта рана была снаружи. И всё же он стоял. Он пришёл. Он не сдался. И Рене, сама того не замечая, перестала перебирать чётки — её пальцы замерли, сжимая бусины, а губы беззвучно шептали не молитву, а имя. Его имя. Эллисон увидела монстра. Не в том смысле, в каком это слово употребляют для обозначения ужаса. А в том смысле, в каком она сама когда-то примеряла на себя эту роль. Она знала, что значит создавать образ. Она знала, что значит прятаться за маской. Но маска Нила была не маской — она была тем, что осталось, когда с человека содрали всё, включая кожу. И всё же он стоял. И всё же он держал оружие. И всё же он улыбался. Эллисон сжала локоть Рене так сильно, что побелели костяшки. Ники увидел Нила. Просто Нила. Своего друга, своего соседа, своего сокомандника, который пил с ним кофе по утрам и никогда не жаловался. Ники всхлипнул — громко, не сдерживаясь, — и его глаза наполнились слезами. Он хотел крикнуть что-то, позвать, но горло перехватило, и из груди вырвался только сдавленный звук — что-то среднее между плачем и попыткой произнести имя. Кевин увидел прошлое. То, что он видел перед собой, было не просто израненным телом Нила Джостена. Это было эхо того, что он сам пережил много лет назад в Эверморе. Рука Рико, сломавшая его, — и рука Натана, изуродовавшая Нила. Это было напоминание о том, от чего он бежал. О том, чего он боялся. О том, что Мориямы могут сделать с любым, кто встанет у них на пути. Но Нил — Нил, который всегда был меньше, слабее, уязвимее, — не бежал. Он пришёл. Он дрался. И Кевин, глядя на него, чувствовал, как внутри что-то ломается и собирается заново. Аарон увидел чужого. Он никогда до конца не понимал, что его брат нашёл в этом парне. Он видел в Ниле угрозу, помеху, человека, который слишком много знал и слишком мало говорил. Но сейчас, глядя на него, Аарон почувствовал то, чего не ожидал почувствовать, — страх. Не перед Нилом. За него. И это было самым странным открытием за всю ночь. А Эндрю... Эндрю увидел всё. Увидел ожоги от автомобильного прикуривателя — круглые, аккуратные, методичные. Увидел шрамы на лице, вскрытые заново, — рваные, сочащиеся, превратившие лицо Нила в кровавую маску. Увидел порезы на руках и груди, глубокие и поверхностные, старые и новые. Увидел то, как Нил стоит — нетвёрдо, перенеся вес на одну ногу, потому что вторая, видимо, была повреждена. Увидел тесак в его руке. Увидел ухмылку. И увидел глаза. Глаза Нила смотрели прямо на него. Не на Натана с пистолетом. Не на Патрика, который стоял у двери. А на Эндрю. И в этом взгляде было всё, что Нил никогда не говорил вслух. «Я жив. Я здесь. Я пришёл». Эндрю не шевелился. Его лицо оставалось неподвижным. Но его пальцы, впивавшиеся в подлокотники кресла, дрогнули — совсем чуть-чуть, на долю секунды, — и тот, кто знал его, понял бы, что это значит. Нил знал. Он отвёл взгляд от Эндрю и посмотрел на отца. Натан Веснински сидел на стуле в центре палаты, закинув ногу на ногу и положив пистолет на колено. Его поза выражала абсолютную уверенность. Его лицо выражало удовлетворение. Он смотрел на сына так, как смотрят на хорошо выполненную работу, — с холодным, оценивающим одобрением. — Натаниэль, — произнёс он. — Ты заставил меня ждать. Нил молчал. — Я видел подвал, — продолжил Натан, и его голос звучал почти светски, почти непринуждённо, словно он говорил о погоде. — Ты убил моих людей. Лолу. Ромеро. Джексона. Трёх взрослых, опытных, вооружённых людей. Прикованный к стулу. Истекающий кровью. Должен признать, я впечатлён. Нил всё ещё молчал. Его взгляд скользнул по палате: Лисы в углу, живые, невредимые. Патрик у двери — позади него, но он слышал его дыхание. Натан в центре, с пистолетом на колене. — Ты думаешь, что пришёл спасать их, — сказал Натан. — Ты думаешь, что ты — герой этой истории. Но ты не герой, Натаниэль. Ты — моя кровь. Ты — Веснински. И то, что ты сделал в подвале, доказывает это лучше любых слов. Нил посмотрел на тесак в своей руке. Тупое лезвие было покрыто запёкшейся кровью — кровью Лолы, кровью Ромеро, кровью Джексона. Скоро на нём будет ещё чья-то кровь. Он знал это так же точно, как знал, что солнце взойдёт утром. — Положи тесак, — сказал Натан. Его голос стал твёрже, но всё ещё сохранял оттенок отеческого наставления. — Ты ранен. Ты потерял много крови. Ты едва стоишь на ногах. Ты не сможешь со мной драться, и ты это знаешь. Положи тесак, и я обещаю: я убью их быстро. Без мучений. Просто выстрел в голову — и всё. Они даже не почувствуют. Дэн вскинулась, но Мэтт удержал её за плечо. Она бросила на него яростный взгляд, но Мэтт покачал головой — едва заметно, одними глазами. Он знал, что сейчас любое резкое движение может спровоцировать Натана. И он знал, что Нил пришёл сюда не для того, чтобы слушать переговоры. — А если ты не положишь тесак, — продолжил Натан, и в его голосе мелькнула сталь, — я начну с девчонки. — он повернул пистолет в сторону Дэн. — Капитана. Она ведь капитан, верно? Лидер всегда умирает первым. Это закон. Дэн не отшатнулась. Она стояла, глядя прямо в дуло пистолета, и её лицо было белым, но глаза оставались сухими. — Нил, не слушай его! — крикнула она. — Вызывай охрану! Беги! — Охраны нет, — сказал Натан, не оборачиваясь. — Камеры отключены. Служебный вход открыт. Мы здесь одни. Только я, мой сын и вы. А теперь, Натаниэль: положи тесак. Или капитан умрёт. Нил медленно, очень медленно перевёл взгляд с отца на пистолет. Потом — на Дэн. Потом — на остальных Лисов. Нил посмотрел на Эндрю. И ухмылка на его лице стала шире. — Ты ошибаешься, — сказал он. Голос был хриплым, сорванным, едва слышным, но каждое слово падало в тишину палаты, как удар колокола. — Ты ошибаешься насчёт того, что я не смогу с тобой драться. Ты ошибался насчёт этого всю мою жизнь. Он поднял тесак. И бросился не на Натана — на Патрика. Это заняло долю секунды. Патрик, стоявший у двери, успел вскинуть пистолет. Но Нил был быстрее — быстрее, чем человек в его состоянии имел право быть. Тело двигалось само, на одних инстинктах, вбитых годами бегства и выживания. Уйти с линии огня. Сократить дистанцию. Нанести удар. Первый выстрел ушёл в стену. Пуля врезалась в штукатурку, и кто-то из Лисов вскрикнул. Второй выстрел Патрик сделать не успел. Тесак обрушился на его запястье — тупое лезвие рвануло мышцы, перебило сухожилия, и пистолет выпал из разжавшихся пальцев, загремев по линолеуму. Патрик заревел — низкий, утробный звук, больше похожий на рычание раненого медведя. Он попытался ударить левой, но Нил уже заходил на второй удар. Тесак описал дугу и врезался в шею — не в горло, чуть выше, туда, где соединяются плечо и основание черепа. Лезвие вошло глубоко, застряло в кости, и Нил, не останавливаясь, выдернул его и рубанул снова. И снова. Патрик рухнул на колени, потом завалился на бок. Кровь хлынула на белый линолеум, заливая пол широкой лужей. Его глаза — тёмные, глубоко посаженные — смотрели в потолок, и в них застыло выражение, которого Нил не ожидал: удивление. Патрик ДиМаччо, верный телохранитель Натана Веснински, не верил, что умрёт от руки мальчишки, которого он помогал пытать. Нил стоял над ним, тяжело дыша. Кровь Патрика смешалась на тесаке с кровью Лолы, Ромеро и Джексона, и лезвие стало почти чёрным в тусклом больничном свете. Капли падали на пол, разбиваясь о линолеум с тихим, почти музыкальным звуком. В палате было тихо. Так тихо, что Нил слышал собственное сердцебиение — быстрые, неровные удары, отсчитывающие последние резервы сил. Он повернулся. Натан стоял в центре палаты. Он больше не сидел. Пистолет был направлен на Нила, но Натан не стрелял. Его лицо изменилось — исчезло выражение снисходительного превосходства, исчезла отеческая усмешка. Осталась только ярость. Чистая, концентрированная, холодная, как жидкий азот. — Ты убил Патрика, — сказал он, и его голос впервые за вечер дрогнул. — Я убил Лолу, — ответил Нил, делая шаг вперёд. — Я убил Ромеро. Я убил Джексона. Я убил Патрика. Ты остался один, отец. Слово «отец» он произнёс с такой интонацией, что оно прозвучало как ругательство. Натан поднял пистолет выше. Теперь дуло смотрело Нилу прямо в лицо. — Ты ничтожество, — сказал он. — Ты был ничтожеством с самого рождения. Я должен был убить тебя в тот день, когда ты родился. Я должен был свернуть тебе шею, и выбросить в мусорный бак. Но я дал тебе шанс. Я учил тебя. Я сделал тебя сильным. — Ты сделал меня беглецом, — Нил шагнул ещё ближе. — Ты сделал меня лжецом. Ты заставил меня бояться каждой тени, каждого незнакомого лица, каждого стука в дверь. Ты отнял у меня мать. Ты отнял у меня всё. И теперь ты хочешь отнять у меня их. Он кивнул в сторону Лисов, которые застыли у стены, не в силах отвести глаз от происходящего. Дэн прижимала ладонь ко рту. Мэтт обнимал её за плечи. Рене смотрела на Нила с выражением, которое трудно было описать словами, — смесь ужаса, благоговения и боли. Эллисон плакала, не скрываясь. Ники спрятал лицо на плече Аарона, и его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Аарон стоял неподвижно, переводя взгляд с Нила на Эндрю и обратно. Кевин вжался спиной в стену, и его лицо было белым как простыня. И Эндрю. Эндрю больше не сидел. Он стоял — в углу, на полшага впереди остальных, — и его руки были сжаты в кулаки. Он смотрел на Нила. Только на Нила. И в его взгляде была ярость — не на Нила, нет. На Натана. На мир. На всё, что привело к этому моменту. — Я не отдам их тебе, — сказал Нил. — Никого. Ни Дэн, ни Мэтта, ни Рене, ни Эллисон, ни Ники, ни Аарона, ни Кевина. И Эндрю. — он сделал последний шаг и остановился в трёх футах от отца. — Эндрю ты не получишь. Никогда. Натан выстрелил. Пуля обожгла плечо — касательное ранение, боль вспыхнула и утонула в общем море боли. Нил даже не замедлился. Он врезался в отца всем телом, опрокидывая стул, и они рухнули на пол в вихре крови, оружия и ярости. Пистолет отлетел в сторону, загремев по линолеуму. Кто-то из Лисов — кажется, Мэтт — рванулся вперёд, чтобы подобрать его, но Дэн удержала его. Она понимала: сейчас в этой палате есть только двое. Отец и сын. Мясник и его жертва. Прошлое и будущее. И никто не имеет права вмешиваться. Натан выхватил нож — тот самый, с зазубренным лезвием, которым он вскрывал шрамы на лице Нила. Блеск стали, свист рассекаемого воздуха, и лезвие вошло в плечо Нила — глубоко, по самую рукоять. Нил закричал — не от боли, а от ярости, — и ударил тесаком в ответ. Удар пришёлся по предплечью Натана, и нож выпал из его руки, оставляя на коже рваную рану, из которой хлынула кровь. Они покатились по полу, сцепившись, как два зверя. Стойка с капельницей опрокинулась, стеклянные флаконы разбились, лекарства растеклись по линолеуму, смешиваясь с кровью — кровью Патрика, кровью Натана, кровью Нила. Кулаки, локти, колени — в ход шло всё. Натан был силён, опытен, он дрался грязно, используя болевые точки и запрещённые приёмы. Нил дрался с отчаянием. Каждый удар, который он наносил, был ударом за восемь лет страха. Каждый блок — отрицанием того, кем его пытались сделать. Каждое движение — утверждением того, кем он стал. Лисы смотрели. Они не могли отвести глаз. Это было не просто дракой. Это было экзорцизмом. Изгнанием демона, который преследовал Нила всю его жизнь. И в какой-то момент — Нил не понял, как это произошло, — он оказался сверху. Его колени прижали руки Натана к полу. Тесак взлетел в воздух. — Ты — ничто, — прохрипел Натан. Его лицо было залито кровью из разбитого носа. — Ты всегда был ничем. Ты умрёшь ничем. — Возможно, — сказал Нил, и его голос был спокойным. Почти мирным. — Но «ничего» — это всё, что у меня есть. И я не отдам тебе его. Тесак обрушился вниз. На этот раз — на шею.