Манифест глаз

Суббота. Двадцать седьмое октября. Джейсон шёл в свою комнату, намереваясь лечь спать и выспаться в единственный выходной день. За эту неделю он успел вымотаться вполне достаточно, но ужас был в том, что не физически — морально. Парень, который раньше после школы беззаботно пропадал с друзьями и «любовниками», теперь чувствовал, как каждый час вне дома отзывается тревогой за брата. Ему пришлось повзрослеть быстрее, чем он ожидал, и это была цена, которую он платил за покой Кельвина. Всё это настигло слишком неожиданно и резко, сметая привычную рутину. Проходя мимо обители чужого затворничества, он уловил краем уха тихие всхлипы. Младший мельком заглянул в приоткрытую дверь и увидел сгорбленное тело, сидящее на полу рядом с телефоном. — Кэл? Что случилось? — настороженно спросил юноша, подойдя сзади и взяв родственника за плечо. Художник медленно перевёл взгляд на него, кивая в сторону телефона. Джейсон молча подошёл за смартфоном и протянул владельцу, чтобы тот разблокировал экран. Прочитав текст, младший нахмурился. Это предложение показалось безумием. Кельвин только начал подавать признаки того, что постепенно абстрагируется: вернулся к рисованию. Это было неубедительно, но хоть что-то, и лучше, чем просто пялиться в потолок круглыми сутками. Художник только задышал, возвращаясь к своему творчеству, а тут его снова хотят окунуть в эпицентр пожара первых дней и приглашают в пекло под прикрытием «праздника». — Ты ведь не думаешь соглашаться? — Я не знаю, — старший замотал головой, крепче обняв свои колени, прижатые к груди. — Что, если ему действительно так нужна эта дружба? Джейсон вздохнул, стараясь подобрать мягкие слова, несмотря на раздражение, бушующее внутри. Не на брата — по большей части на Рэйчел и совсем немного на «стокгольмский синдром» художника. — Ты не обязан быть чьей-то надеждой вопреки самому себе, — парень аккуратно приобнял Кельвина одной рукой. — Просто проигнорируй это. — А что, если… — начал тот, но его перебили. — Кэл, ты только что взял кисть. Если ты пойдешь туда и увидишь его с ней, то снова превратишься в пустую и бездушную статую со связанными руками, — Джейсон попытался поймать глаза брата своими. — Ты сломаешь себя окончательно, встретившись с ними по собственному желанию вне школы. Кто знает, насколько открыто они ведут себя за её пределами? Баттлер-старший не желал смотреть на него в ответ. В нём боролись две стороны: совесть с переживаниями о возлюбленном и понимание, что в словах младшего нет ничего, кроме истины. Ему словно давали разрешение выбрать себя и показывали важность этого, приводя вполне разумные аргументы спасать своё состояние, а не чужое. Даже если это «чужое» было самым родным. — Наверное, ты прав… — прошептал Кельвин и кивнул, силясь убедить в этом и себя. Джейсон видел все сомнения, неуверенность. Знал, что за этим кивком нет той твёрдости, которую хотелось бы увидеть им обоим. Юноша сильнее сжал телефон и прикусил щёку, обдумывая, как лучше поступить. Он боялся показаться эгоистом, но страх за брата был ещё сильнее. — Я заберу его, — решительно сказал он, поднимаясь с места. — Тебе это не надо. Если ничто не сможет заставить твоё сердце замолчать, то я хотя бы разбавлю его голос своим разумом. И действиями, на которые ты сам не способен из-за его трепета. Художник наконец поднял взгляд на удаляющуюся спину родственника. Ему хотелось бы разозлиться сейчас на происходящее, но почему-то он не чувствовал в этот момент ничего. Лишь отблеск благодарности, понимая, что за этой напыщенной жестокостью кроется забота. Забота, нужная ему для принятия правильного решения. Кельвин остался в тишине. Он не пойдёт. Он останется здесь, в своём сером коконе, защищённый братом и своим бессилием. Однако, стоило ему открыть глаза и взглянуть на чистый лист, приколотый к ещё чистому мольберту, как рука сама потянулась к грифелю. Если он не встретится с Тайлером наяву, тот неизбежно придёт к нему на бумаге. Это была единственная форма общения, которую он мог себе позволить, не рискуя окончательно потерять себя. Не без чужой помощи, но художник выбрал сохранить вдохновение.

***

Понедельник. Двадцать девятое октября. Джейсон брёл по школе, придерживая спадающую лямку красного рюкзака — около двух лет назад он попросил родителей купить его себе именно в этом цвете, хотя теперь при виде любого подобного оттенка начинало тошнить. Как и от этих дурацких уведомлений на телефоне от «поклонников», что уже несколько дней оставались без ответа. Парень научился и привык видеть в любви только инструмент для собственной выгоды: подарки, дорогие ужины в шикарных ресторанах, недешёвые развлечения с любовниками, дарящие впечатления. Для него чувства других были «валютой», которую он легко обменивал на деньги. Сейчас же Джейсон со стороны видел, что на самом деле влечёт за собой настоящая краснота в глазах, и вспоминал, как это было с ним самим из-за какой-то высокомерной девчонки. Погрузившись в ощущение власти над другими, он действительно об этом успел напрочь позабыть. Жизнь сыграла злую шутку, вынудив Баттлера-младшего каждый день наблюдать за страданиями его брата, уничтожаемого влюблённостью. За воскресенье Кельвин ни разу не вышел из своей комнаты ни покурить, ни даже за кофе. Художник просто рисовал снова и снова портрет одного и того же человека. Человека, что сжигал заживо в любви к нему. Принося еду, Джейсон успел увидеть всю его тоску и бессилие, почувствовав и собственное. Он мог забрать телефон, отговорить от встречи с Тайлером и привести сотню аргументов в пользу этого решения, — однако после осознал, что ничто не способен сделать со злостью Кельвина на себя за каждый набросок с повторяющимся силуэтом. Младший слышал, как тот сминал один лист бумаги за другим, как рвал некоторые из них и ронял голову с глухим стуком на стол, потому что новые линии всё равно складывались в образ Рида. Джейсону необязательно было смотреть — этих звуков за стенкой уже было достаточно, чтобы понять всю бесполезность построенных ограждений, ни на минуту не облегчавших положение брата. Баттлер-младший шёл по коридору, лавируя между спешащими учениками, когда краем глаза заметил осунувшуюся фигуру у шкафчиков. Тайлер стоял, прислонившись спиной к холодному металлу, и смотрел куда-то в пустоту, не замечая ни толпы вокруг, ни того, как Рэйчел что-то тихо говорила ему, едва касаясь плеча. «Он похож на живой труп» — пронеслось в голове юноши. Тот самый Тайлер Рид, которого парень по рассказам брата помнил живым и колким, выглядел словно тень. Его взгляд был стеклянным, устремленным в никуда. Джейсон ожидал увидеть в нём что угодно — злость, обиду, равнодушие, но вместо этого там читалось гниющее отчаяние. Уверенный в своей правоте Баттлер-младший теперь вдруг ощутил укол вины за то, что послушал «разум». Перед ним стоял не враг, а такая же жертва обстоятельств — кто-то, кто медленно умирал, подобно самому художнику. Джейсон делал больно другим, но лишь сейчас увидел, насколько это может быть жестоко. Он наконец начал понимать, за что его так осуждал Кельвин годами. Только сам он не был способен хоть на долю секунды «презирать» брата в ответ, ведь тот делает это не для своего удовольствия, а от безысходности. Объединяло, вне зависимости от причин, лишь одно: оба закапывали и себя, и других в самую глубокую, бездонную яму. Юноша ещё раз посмотрел на Рида и словно разглядел в нём плод каждого своего фальшивого «люблю» — мумию на месте человека. Руки сами полезли за телефоном в карман. С комом в горле он набрался смелости и решительности сделать то, что должен был ещё в самом начале этой катастрофы в жизни Кельвина, побывав на месте зрителя — заблокировать несколько абонентов. Это лучше, чем просто не отвечать им и неосознанно дарить призрачные ложные надежды. «Осталось придумать, как спасти ещё двух человек от этого дерьма» — про себя подметил Джейсон, направляясь к выходу из школы. По пути у него была лишь одна мысль: он обязательно расскажет художнику о виде его мученика. Потому что иначе обречёт Тайлера на непроглядную тьму, а Кельвина — на муки совести позже за то, что не мог поделиться светом. Потому что никому не становится легче.

***

Единственным изменением в состоянии Рида было то, что оно ухудшалось с каждым уроком, проведённым без Баттлера в его поле зрения. Прошла уже почти неделя после исчезновения того из школы, и все рассветы встречали Тайлера одним и тем же: липким ужасом в груди и пустотой там, где раньше появлялся намёк хоть на что-то живое. Любое утро по-прежнему начиналось со взгляда на пустую парту во втором ряду, а вечер заканчивался взором в белый потолок и попытками не думать. Не думать о том, как Кельвин усмехался, когда они спорили. Не думать о том, как его имя прозвучало в тот последний раз с такой нежностью, что до сих пор отзывалось трепетом где-то под рёбрами. Рид несколько раз порывался написать ему, но не решался. Маленький демон на плече так и нашёптывал: «он избегает тебя, ты — главная причина, по которой он прячется». И голос этого чёрта звучал всё увереннее с каждым днём молчания. Тайлер не знал, во что хочет верить сильнее: в слова дьявола или больничный. У первого были весомые аргументы: художник с самого начала говорил, что не ищет друзей, что ему просто интересно разгадывать людей. Следовательно, в исчезновении мог быть виноват Рид, который словно закрыл на это глаза и растворился в «эксперименте», позволив себе чувствовать то, чего не должен был. Но где-то глубоко внутри, там, где демон не мог достать, теплилась другая правда. Та, что заставляла его волноваться по-настоящему, несмотря на все доводы разума, и приговаривала: «А вдруг ему правда плохо? Вдруг он страдает? Вдруг ты ему нужен?». По всем пунктам Тайлер чувствовал себя жалким. Он силился списать это на эмпатию, на природную способность сопереживать, но память тогда услужливо подсовывала другой период: две недели, когда болела Хьюз. Тогда он тоже волновался, конечно. Вот только совсем немного. Это было другое волнение — спокойное, почти бытовое, как забота о привычной вещи, что временно вышла из строя. Сейчас же внутри бушевал настоящий пожар, от которого не спасали ни холодный душ, ни попытки отвлечься. И это пугало больше всего. Потому что Рэйчел была его девушкой. А Кельвин — просто другом. Просто соседом по парте. Просто человеком, с которым они слушали музыку и обсуждали сериалы. «Просто». От этого слова хотелось выть. Хьюз поддерживала его каждый прожитый день. Приносила чай и еду, молчала, даже не трогала. Она была идеальной — такой, какой и должна быть девушка, когда её парню плохо. Но чем больше она старалась, тем острее Рид чувствовал свою вину. Ведь единственный человек, чья поддержка была ему нужна, находился неизвестно где и неизвестно почему молчал. В какой-то момент он снова поймал себя на мысли, что готов на всё. Готов унижаться, готов просить прощения за то, в чём не виноват, готов стать кем угодно — другом, приятелем, знакомым, — лишь бы услышать этот голос. Лишь бы почувствовать себя живым. Но дьявол на плече давил: «Ты для него уже никто. Смирись». И Тайлер смирялся. Каждый вечер. Каждую ночь. Каждое утро заново. Он не знал, что в другом конце города, в такой же тёмной комнате, художник рисовал его портрет и сходил с ума от того, что другое их общение им больше недоступно. Вывод из этого был только один: Рид вовсе не в порядке и совершенно запутался в себе. И помочь разобраться ему мог только тот, кто создал этот клубок. Тот, чьи руки так аккуратно и одновременно жестоко распутывали моток все дни их короткого знакомства.

***

Вечер понедельника. Двадцать девятое октября. Джейсон потягивал остывшее какао из любимой кружки с принтом из какого-то мультика, пока в голове ярким пятном застыл безжизненный образ Тайлера и такой же его брата, который на сей раз заперся в комнате на замок. Парень стучался несколько раз, но вместо «заходи» слышал по ту сторону только столкновение какой-то канцелярии со стеной и тихий шелест скомканной бумаги, отправляющейся на пол. После неудачных попыток Баттлер-младший решил, что лучше потратить это время на формулирование мыслей в дельные предложения, доносящие его позицию. Так продолжаться больше не могло — это просто какое-то безумие, охватывающее слишком многих. На экране телефона загорелось новое уведомление. Кто-то из его ухажёров создал фейк и теперь строчил с него, что хочет узнать причину и мечтает всё вернуть. На это Джейсон только закатил глаза, намереваясь заблокировать и этот контакт, но… jack: ты что, не понимаешь, как я себя чувствую сейчас? ты пропал и оставил меня тут копаться в себе Младший с силой сжал устройство в руках и отбросил в другой угол стола. Эти проклятые слова будто писал не Джек, а бедный Рид, находящийся в таком же неведении. Он резко поднялся со стула и направился в комнату брата — его отражения в данной нелепой ситуации. — Ты сейчас же меня впустишь! — юноша пару раз ударил по двери, вкладывая в удары кулаков всю свою решительность. Спустя несколько секунд перед ним стоял недовольный Кельвин с лицом, выражающим красноречивое недоумение. Руки его были расставлены так, что дальше в обитель прохода не было. — Я видел Тайлера, — объяснил Джейсон и, поймав момент растерянности художника, откинул все «преграды». — И зачем ты мне это говоришь? — шипяще вырвалось из остолбенелого тела. — Подвожу к тому, что был не прав, — вздохнул младший, присаживаясь на кровать. — Мы все проиграли, Кэл. — О чём ты, блять, говоришь?! — крикнул Кельвин, наконец разворачиваясь к брату. Это было его финальной точкой. Он никогда не позволял себе злиться так, чтобы эта агрессия коснулась кого-то, кроме подушки, но сейчас иначе не получалось. Больше не мог сдерживать себя и отрываться лишь на рисунках, разбросанных по комнате — они тоже успели сотню раз разозлить. Художник совершенно не понимал, к чему клонит его родственник, и это стало последней каплей, ведь тем также было сказано и имя, подарившее все негативные чувства, что он переживал всю последнюю неделю. — Не один ты здесь страдаешь, — ровным тоном сказал Джейсон, в упор смотря в глаза полные гнева. — Вы оба выглядите мёртвыми. — Я знаю, — процедил старший. — Но так будет лучше для всех. Не сейчас, однако позже — обязательно. — Да ни черта! — младший поднялся и подошёл почти вплотную к брату. — Ты не видел его. Ты не понимаешь, что убиваешь на деле каждого из вас. Он выглядит как забитый котёнок, которого бросили на свалку! Как котёнок, как мумия, как живой труп, как кто угодно, но не человек! — не выдерживая, продолжал он. — Он выглядит как ты, Кэл. И даже я обжигаюсь о вашу боль, когда вижу это со стороны, — уже тихо закончил младший. Кельвин, слушая этот монолог, ощущал, как скручивает желудок от каждого слова. Он впечатался взглядом в брата и думал, что никогда не видел Джейсона таким. Парень, казалось бы, никогда не заботящийся о чувствах других, сейчас говорит о состоянии Рида, не подбирая выражений. — Я сделаю ещё хуже, если пойду туда или возобновлю общение, — сжимая кулаки, только и смог выдавить художник. — Да с чего ты это взял? — Ты сам мне об этом говорил! Думаешь, я этого не хочу? Не хочу всё вернуть и переписываться, как ни в чём не бывало? — кроткий истерический смех ударился о стены комнаты. — Я бы всё отдал, лишь бы выколоть каждый алый тон из своих глаз и просто дружить с ним! Но это не поможет. — Я ошибся. И ты ошибаешься. — В чём? — голос стал громче. — Считаешь, влюблённой парочке нужен третий угол, чтобы собрать любовный треугольник? Кому нужны мои чувства, если даже я сам мечтаю от них избавиться, а? — Кельвин склонил голову, выжидающе смотря на брата. — Тогда иди. Посмотри на состояние Тайлера, посмотри, как они счастливы с Рэйчел, —отчеканил Джейсон. — Убей в себе надежду последним, самым сильным ударом. Либо ты вернешься оттуда свободным, либо окончательно разбитым, но так продолжаться не может. Юноша подошёл к открытой настежь двери и добавил: — Надень свою самую лучшую маску, притворись этим своим холодным исследователем, но дай вам шанс. Или уничтожь это всё окончательно уже осознанно, — он развернулся и посмотрел на художника. — Иногда послушать сердце и показаться слабым — и есть самая страшная сила. Напоследок младший достал чужой телефон из кармана и, слегка присев, прокатил его прямо к ногам родственника.

***

Всю ночь Кельвин ворочался на кровати без возможности уснуть. В голову лезли навязчивые мысли о разговоре с братом и вся его решительность в глазах, смешанная с каким-то еле заметным проблеском сожаления. Старшего до безумия злило поведение Джейсона. Он не мог его осуждать, однако и реагировать иначе — тоже, когда тот сначала сам отговорил его принимать приглашение на вечеринку-сюрприз и привёл весомые аргументы, а спустя день так просто ворвался в комнату и бросил, что ошибся. Весь оставшийся вечер субботы Баттлер-старший провёл, убеждая себя в том, что правильным будет остаться дома и никуда не дёргаться, что это импульсивное желание не пойдёт на пользу никому. Кельвин был рад, что тогда Джейсон позволил ему быть слабым, подчёркивая, что именно это и необходимо. И художник повёлся, заперев всё своё желание встречи в творчество, восполняя отсутствие Тайлера в его жизни хотя бы его силуэтом на набросках. Он гневался на себя, рисовал, раздражался от тоски, рисовал, тонул в бессилии, рисовал, вспоминал до боли знакомые черты лица, рисовал. А затем большую часть сминал и рвал на куски, потому что не должен был этого делать — точно так же, как и влюбляться. Затем, когда он смирился, брат просто сказал: «я был не прав», и начал рассказывать о состоянии Рида с таким упрёком, словно Кельвин последний эгоист. Парень понимал, что Джейсон не имел в виду ничего плохого в его сторону, но воспринять это по-другому было нельзя. Баттлер вспомнил, как на него смотрели глаза Тайлера в крайний день их встречи — потерянные, тяжёлые, пропитанные оттенком боли. Сложно даже представить, как он мог выглядеть сейчас, ведь тогда художнику казалось, что хуже той грусти во взгляде на красивом лице быть просто не может. Неужели всё-таки возможно? Неужели всё плохо настолько, что даже незнакомый Риду человек смог найти в его состоянии столь страшное, что готов был признать свою неправоту, ворваться в комнату и высказать всё, что думает? Сердце ныло от одной мысли об этом. А следом ударяла та, внушающая, что Джейсон не стал бы просто так вести себя подобным образом, учитывая, с каким трепетом относился к Кельвину всю неделю.

***

Утро вторника. Тридцатое октября. После бессонной ночи, проведённой в тугих размышлениях, старший спустился на первый этаж к завтраку брата перед школой, чтобы задать тому главный вопрос, ответа на который так и не смог отыскать. Лишь с ним у него бы получилось принять решение. — С каких пор для тебя это стало таким важным, если ты сам ранил других? — без приветствий спросил художник. Джейсон жевал омлет и какое-то время просто молчал, игнорируя присутствие родственника, присаживающегося напротив. Не сказать, что он делал это специально, но перспектива разговаривать на тему собственного падения в грязь не вызывала восторга. — Мне нужно понять, чтобы принять решение, — подтолкнул Кельвин. — Увидел плоды своего идиотизма со стороны, и стало неприятно, — выдержав ещё одну паузу, всё же ответил тот. — Можешь назвать это двойными стандартами, если хочешь. — Не хочу, — художник сложил руки на груди, откинувшись на спинку стула. — Однако ты ведь наверняка всегда подозревал, каково твоим ухажёрам. Почему именно Тайлер заставил тебя передумать? И заставил ли? Отложив вилку, младший криво усмехнулся. — Я заблокировал всех после него, Кэл, — словно стыдясь, тихо ответил подросток. — Сначала я их просто игнорировал, пока всю неделю наблюдал за твоими страданиями. Но, стоило встретить Рида, и я понял, что даже этого недостаточно. Будто проверяя, не послышалось ли ему, Кельвин посмотрел в глаза брату. Хотя он и предполагал, что что-то могло измениться в мировоззрении Джейсона, однако не думал, что до такой степени. Что несколько дней смогут разрушить то, что строилось не один год. — Почему именно он? — повторил вопрос художник, и теперь в его голосе было не столько любопытства, сколько удивления и вязкой, противной тревоги. — Я ожидал увидеть злость или обиду в нём, ведь это казалось мне самыми логичными чувствами, когда тебя бросают без объяснения причин, — признался юноша, вздыхая. — Но в глазах читалась только обречённость. Словно он так погряз в отчаянии, что даже не пытался это скрыть. Мы не стояли близко друг к другу, и всё равно я будто успел перенять на себя эту пустоту, следом за которой пришло сожаление. Сердце Кельвина сжалось, отыскав в этих словах подтверждение всем страшным догадкам. Тайлер действительно должен быть похож на безжизненное нечто, раз сумел вызвать такую реакцию. И от этого было чудовищнее всего. — Ты правда думаешь, что я могу попытаться? Что в этом есть смысл? — робко спросил художник, уже предрекая ответ, но всё же желая его услышать. — Кэл, терять уже нечего, понимаешь? Вы оба погрязли в тоске друг по другу, — мягко прозвучал Джейсон и протянул ладонь брату. — Просто попытайся. Что бы из этой попытки ни вышло, я в любом случае не оставлю тебя и буду рядом. Ощутив, как в глазах появляется предательская влага, Кельвин вложил свою руку в чужую и погладил пальцем тыльную сторону кисти родственника. — Я невероятно тобой горжусь. Спасибо за всё это, — прошептал он. — Вы открыли мне глаза. Теперь моя очередь вас спасать, — улыбнулся юноша. — И если получится, то этот подарок заменит каждый материальный. Больше выбор не стоял. Теперь было только твёрдое решение.