Манифест глаз

Дни тянулись медленно, сметая с каждой минутой всё больше беззаботности с лиц тех, кто застрял в судьбоносном любовном треугольнике. Трое несчастных людей общались, переписывались, будто ничего не произошло и всё на своих местах, но притворства им было не занимать. Тайлер не заметил, как правда перед художником превратилась из приятного откровения в ещё один груз на плечах. Никто не предупреждал, что маску носить одному куда легче, нежели поделиться её частью с кем-то другим. Облегчение сменилось тем, что теперь он боялся почувствовать себя слишком свободно, прямо как тогда, вечером с настольными играми. Вот Рэйчел и Кельвин общаются в столовой, и он старается поддерживать диалог, пока на деле фильтрует всякое сказанное слово и следит, чтобы Баттлер тоже не оставил и тени намёка. Рид не считал его безрассудным — он доверял ему целиком и полностью, — но волновался за ответственность, которую взвалил на чужую голову. И уже не разбирал, перед кем чувствует себя более виноватым: перед невинной Хьюз или таким же художником, чью честность он вынужден заменять на притворство. Рэйчел не становилось спокойнее от своей стратегии, от этой новой, нелестной реальности. Напротив, с каждым днём она находила всё больше подтверждений чрезмерной привязанности Тайлера к его другу. Она активно искала новые темы для разговоров, хотя саму уже тошнило от того, что теперь в них нет ни капли искренности. По логике, следовало бы злиться на Кельвина за то, что он забрал внимание её парня, принадлежащее ей по праву и статусу, но злость не приходила. Дружба имеет место в любых отношениях, и вины художника в этом нет. Рид протягивает руку, а Баттлер просто принимает её и сжимает крепче, потому что сам никогда ни с кем толком не дружил. По крайней мере, Хьюз об этом не знала и вряд ли упустила бы такую деталь за годы учёбы в одном классе. Кельвин не пребывал в восторге, всё чаще подмечая сильные чувства Рэйчел к Тайлеру, которая не уставала демонстрировать заботу о любимом и внимательность к его привычкам. Девушка знала Рида до того хорошо, что казалось, будто родилась со списком его особенностей и заучила его на всю жизнь. Художник совершенно не понимал, как вообще Тайлеру удаётся притворяться перед ней так долго, не вызывая прямых подозрений к своей отстранённости. Можно было бы списать на то, что тот априори нескладный, однако Баттлер понимал, что это вряд ли походит на правду: наедине с ним Рид вёл себя открыто, иногда даже нежно — чего только стоит тот же жест с кофтой на прошлой неделе. И это Кельвина вводило в недоумение больше всего, ведь тогда к чувству жалости к Рэйчел прибавлялась неуместная улыбка на лице, которую никак не получалось контролировать. Знал он только одно: Тайлеру пора прекращать эту опасную игру, где он издевается над всеми, включая себя. Но намекать на это Баттлер не решался, потому что его не покидало ощущение, будто им движет эгоизм, а не переживания в сторону бедной девушки — ангела в фальшивых объятиях пленительного демона.

***

Четверг. Восьмое ноября. Рид лежал в спальне, обмениваясь сообщениями с художником после школы. Сегодня вся квартира была в его распоряжении вплоть до поздней ночи. Хьюз уехала к своей подруге — Мелиссе. Услышав эту новость, парень даже не мог однозначно порадоваться одиночеству. Данкли была весьма интересной девушкой, и у него с ней складывались странные отношения. Рэйчел как-то проболталась, что Мэл часто начала пускать шуточки об отсутствии доверия к её «Ромео». В тот момент Тайлер едва не подавился завтраком, попытавшись аккуратно расспросить о причине подобных заявлений. Хьюз с долей недовольства рассказала о наблюдательности Данкли, её подозрительности ко всем без исключения и о том, что подруга просто находит нестандартным поведение Рида последние несколько месяцев. Сама Рэйчел, пусть и ворчала, но совершенно не придавала значения словам Мелиссы, а вот по спине юноши мельком пробежал холодок, ибо как раз тогда он перестал стараться выдавить из себя влюблённость к своей девушке. Тайлер усмехнулся в пустоту, думая о том, что Мэл чем-то похожа на Баттлера. Тоже может заметить что-то, чего не видят другие. Но, видимо, она ещё похлеще, ведь Кельвин видел насквозь состояние Рида, но не дошёл до главной тому причины — никак не связал это с Хьюз. Парень предположил, что, возможно, художник и Данкли даже могли бы подружиться, а после успешно открыть своё детективное агентство, и не пришлось бы думать, куда поступать после учёбы. Они бы точно зарабатывали круглые суммы, пользуясь спросом. — Но знакомить я их не собираюсь. Не хочу стать лишним, — покачал головой Тайлер, забыв, что произносит это вслух. — Он только мой. Рид вздрогнул, осознав, что из него вырвалось сейчас. И он бы определённо обдумал сказанные слова и отчитал себя за них, но прервала мелодия звонка. Отец.

***

Рэйчел зашла в квартиру девушки с полным пакетом алкоголя, снова купленного не совсем легально в магазине с беспечными продавцами и таким же владельцем. Несколько бутылочек вина гремели, оповещая каждого прохожего на улице о грандиозных планах на вечер. Долгожданных планах. Хьюз договорилась встретиться с подругой ещё во вторник, ища способ отвлечься от проблем, от себя, от этого нелепого общения втроём, которое сама же инициировала в корыстных целях. Ей нужно было забыться. Выключить голову, перестать прокручивать бесконечные сценарии спасения отношений, будто висящих на волоске. Нужно вспомнить, каково это — улыбаться не потому, что надо, а потому что хочется. Хоть на несколько часов перестать быть «идеальной Рэйчел». — Ты решила открыть бар? — оперевшись на стену своего коридора, поддела Данкли. — Решила повеселиться, — цокнула Хьюз, снимая ботинки. — Говорят, женский алкоголизм не лечится, знаешь? — Вот давай только без новых поводов для тревоги, ладно? — Поняла, не давлю, — Мелисса подняла руки вверх, а-ля «сдаюсь», и развернулась в сторону кухни. — Стаканы по состоянию или бокалы по этикету, милая? Рэйчел ещё не обдумала, что ответить, но убедилась: адресом она не ошиблась. И подругой, которую хотелось расцеловать за её проницательность и понимание. С ней Хьюз может быть искренней, зная, что если её и осудят, то сделают это с лаской и заботой. Даже за убийство.

***

Голос родителя в трубке звучал устало. Так бывало всегда, когда он звонил после работы. Тайлер слушал и механически поддакивал: про новости в компании, про то, что мама опять переживает из-за его успеваемости, про то, что скоро холода и надо бы проверить, как там с отоплением в квартире. Отец говорил о быте таким образом, словно снова намекал, что жизнь — это не только гулянки, но и ответственность. Рид кивал, хотя собеседник не мог этого видеть. Кивал и смотрел в одну точку на стене, за которой, в другой части города, сейчас, наверное, сидел Кельвин. — Ты вообще меня слушаешь? — вдруг спросил отец. — А? Да, пап, конечно, — парень встряхнулся, силясь сосредоточиться на звонке. — Я и говорю: взрослеть пора, — его улыбка была слышна через трубку. — Вы с Рэйчел уже почти два года вместе. Хорошая девушка, заботливая. Мать твоя всё гадает, когда уже… Тайлер замер. Он знал, что сейчас последует. Знал эту интонацию и эти паузы. — Когда уже вы поженитесь, — закончил отец. — Не завтра, конечно, но думать пора. После школы там, институт… время летит быстро, а вы не молодеете. Юноша сглотнул. Сердце застучало так быстро, что захотелось вырвать его к чертям. — Да, пап, — выдохнул он, пытаясь звучать естественно. — Я понимаю. Отец ещё что-то говорил про планы, про будущее, про то, что они с матерью всегда поддержат, выделят деньги. Тайлер не слышал. Реальность, наполнившись гнусностью, плыла, а глаза метнулись к часам, висящим на стене.

— Ты должен ей сказать. Даже в твоём случае честность лучше лжи и притворства.

— Мне нужно время, дай мне его.

Рид не помнил, как завершился звонок, как он попрощался с отцом и даже забыл, как тот позже передал трубку матери, вещавшей о том же — о свадьбе, о детях, о внуках. В ушах глухим стуком отзывались слова, сказанные на его семнадцатилетие. Тогда он сам говорил о времени, а сейчас об этом упомянули ещё и родители. Однако в другом ключе, совершенно другом. Они пророчили ему будущее, которого он больше всего боялся, однако и не мог оттолкнуть, не мог исключить. Потому что не хватало храбрости. Храбрости наконец взять ответственность не только за свою жизнь, но и за чувства других, за их ожидания. В голове вихрем проносились обрывки воспоминаний из детства.

***

Ему было, наверное, лет шесть. Они сидели на кухне всей семьёй — редкий случай, когда глава семейства вернулся с работы не слишком поздно. Мама накрывала на стол, что-то напевала, а отец, устало потерев лицо ладонями, вдруг посмотрел на Тайлера очень серьёзно. — Запомни, сынок, — сказал мужчина. — Создать крепкую семью — это главное. Лишь она и мы всегда будем рядом, что бы ни случилось. Друзья могут уйти, глупости могут надоесть, а семья останется. Тогда младший Рид до конца не осмыслил эти слова и просто кивнул, потому что папа говорил таким тоном, который не предполагал вопросов. И ещё потому, что в тот момент ему было тепло и спокойно. Мама улыбалась, отец положил свою большую ладонь ему на голову, и весь мир казался правильным. Потом, спустя годы, Тайлер часто вспоминал этот вечер. Особенно когда понял, что именно эти слова заставляют его сейчас молчать и терпеть. Только «мы всегда будем рядом» не вызывало доверия, ведь акцент всегда на том, что семья — это главное. Собственная — даже не та, в которой родился. А Рэйчел уже почти семья.

***

Ему было около десяти. Маленькая Хьюз и он возились в песочнице, строя очередной замок, что через минуту разрушит чья-нибудь неосторожная нога. Их родители — две женщины и его отец, — сидя на лавочке неподалёку, со смехом о чём-то разговаривали, и до слуха мальчика долетели обрывки некоторых фраз. — Такие дружные, — умилялась его мать. — Прямо не разлей вода. — А вы замечали, как он на неё смотрит? — подхватила мама Рэйчел. — Как рыцарь какой-то. Отец тогда хмыкнул. Довольно. А Тайлер ощутил, что кровь сосредоточилась на щеках. Ему было приятно, что родители рады его подруге, одобряют его поведение сейчас и видят в нём что-то хорошее. Тогда он не знал, что это «рады» растянется на годы и превратится в тяжёлый груз ожиданий. Что каждый их взгляд на Рэйчел будет означать: «Она наша. Ты не имеешь права её потерять». Что уже тогда взрослые начали думать вовсе не о дружбе.

***

Пятый класс. Школьник принёс дневник с тройкой по математике. Дело было не в лени, а в том, что он не понял тему, постеснявшись переспросить. Отец посмотрел на оценку, потом на Тайлера и ничего не сказал. Вообще ничего. Лишь положил дневник на стол и ушёл на кухню. Ребёнок стоял посреди комнаты и чувствовал себя растерянным. Если бы отец закричал, было бы легче. Если бы наказал — понятнее. Но это молчание, этот взгляд, в котором читалось разочарование, — это было мучительнее всего. Уже вечером, наполненным грызущей виной, мама зашла в комнату и тихо сказала: — Ты же знаешь, мы на тебя надеемся. Ты у нас умный. Просто старайся. Рид старался. Всегда старался. Но с тех пор любое «мы на тебя надеемся» звучало для него как приговор. Как напоминание: «Ты не имеешь права ошибаться. Ты должен быть идеальным».

***

Раньше Тайлер любил собирать конструктор. Часами сидел на полу, соединяя детальки, строя города, корабли, космические станции. Однажды он с гордостью показал отцу очередное творение: огромный космолёт, который собирал целую неделю. Отец посмотрел, кивнул и произнёс: — Молодец, теперь давай уроки делать. Это всё игрушки, в жизни пригодится только то, чему в школе научат. Тогда мальчик не расстроился. Ну, может, чуть-чуть. Он убрал конструктор в ящик и сел за домашнее задание. А позже как-то забыл про города, корабли, космические станции и космолёты. Увлечения менялись, не успевая даже закрепиться из-за более «весомых» дел, но внутри осело что-то важное: «То, что нравится тебе, не всегда то, что нужно. Надо делать то, что правильно. Что одобрят. Что не разочарует». А спустя годы он смотрел на Кельвина, который рисовал с таким упоением, с такой страстью, будто ничего важнее в мире не существовало, и не мог понять: откуда в нём эта свобода? Кто разрешил ему просто быть собой?

***

Тайлер сидел на полу в спальне и не заметил, как воспоминания осели слезами на щеках. «Быть собой — неправильно. Для них всегда было так» — повторял он себе снова и снова. Фразы родителей из детства сдавливали горло. Эти четыре случая он запомнил ярче всех остальных картин из ранних лет и восстанавливал в голове каждый раз, когда думал о том, как устал притворяться и носить эти чёртовы линзы. И каждый раз возвращался к решению терпеть до последнего любой дискомфорт, лишь бы быть нормальным сыном, нормальным парнем, нормальным человеком в конце концов. У него есть всё: квартира, чудесная девушка и билет в счастливое будущее с наследием. Проблема в том, что этот «билет» казался счастливым для всех, кроме него. — Потому что я ненормальный. Настоящий я — ненормальный, — крикнул он, крепче сжав волосы у корней. Всю пустоту в душе он пытался компенсировать татуировками, ставшими для него наркотиком, и пирсингом, боль от прокола которого могла хотя бы ненадолго отрезвить мысли. Его тело стало руинами невысказанных желаний, мыслей и тревог. Ведь быть искренним всегда он мог только с собой. «И теперь с Кельвином» — мельком пронеслось в мыслях. Тайлер сглотнул. Руки полезли к телефону раньше, чем он успел подумать. Терпеть эту агонию стало невыносимым.

***

Грифель мягко скользил по шероховатой бумаге, оставляя за собой едва заметные серые линии. Кельвин даже не смотрел на лист — кисти рук двигались давно заученным движением, будто рисовали не они, а память. Память, которая за эти недели выучила любой изгиб, все тени на лице Рида лучше, чем собственное отражение: вот так он хмурится, когда думает; так прикусывает губу, когда не знает, что сказать; так улыбается — редко, но настолько очаровательно, что хочется умереть и воскреснуть, лишь бы увидеть это снова. Карандаш выводил линию за линией, и Баттлер поймал себя на том, что не просто рисует: он разговаривает с ним. Без слов — через штрихи, через тени, через то, как свет падает на скулы. — Ты даже не знаешь, — прошептал художник, глядя на проступающие знакомые черты. — Ты даже не знаешь, сколько тебя здесь. Сколько тебя во мне. Посмотрев на портрет, Кельвин отложил карандаш и слабо улыбнулся, подумав о том, что только таким образом может позволить себе быть искренним. Как свойственно художнику: на листе, в наброске. Но не в жизни, не на словах. Баттлер сдался своему желанию рисовать того, кто принадлежит вовсе не ему. Можно останавливать себя в действиях, в признаниях, однако контролировать вдохновение больше не находилось смысла. Хотя бы на бумаге он мог выразить порочные чувства, заполоняющие собой всё пространство. Раньше Кельвин злился, выводя одни и те же черты, и выбрасывал их в скомканном виде. Теперь пришло принятие: художник может зачеркнуть его на листе, но не в сердце. Это бесполезно. И никто не увидит. Парень творил часами, восполняя разлуку творчеством. И продолжил бы этим заниматься, если бы не новое уведомление: tyler: встретимся через два часа? часов в десять, в парке у школы tyler: прошу тебя, ты мне нужен Сердце Кельвина грозилось вырвать грудную клетку, не зная, от чего больше: от нахлынувшей тревоги и переживаний или от трёх последних слов в мессенджере, нещадно укравших кислород в комнате. — Что могло случиться? — размышлял вслух Баттлер. — Неужели… За всплывшую догадку Кельвин наказал себя сам, ударив по голове. Невозможно, чтобы Тайлер расстался с Рэйчел сейчас. Сделать это совсем не похоже на человека, несущего тяжесть на плечах два года, — к тому же, тот ни разу не обмолвился насчёт этой темы даже после признания. Но в чём бы ни была причина, отказаться от встречи художник не посмел бы. Потому что нужен и не позволил бы себе упустить шанс увидеть Рида лишний раз. kelvin: конечно, тай. буду ждать тебя

***

I Will Follow — Dotan

Ноябрь в этом году выдался холодным, но сухим. Воздух стоял прозрачный и колючий, звёзды над парком горели ярко и холодно, как сотни маленьких льдинок. Деревья давно сбросили листву, и голые ветви чёрными кружевами сплетались над головой, заслоняя небо. Баттлер пришёл в парк за пятнадцать минут до назначенного времени, оставшиеся мгновения сжимая рукава толстовки, которую всё ещё не вернул Риду. Его о ней не спрашивали, а расставаться с вещью, пропитанной особенным теплом и запахом, по собственной инициативе казалось преступлением. Но сейчас даже эта кофта не унимала волнение, отражающееся дрожью в пальцах. Все два часа Кельвин мучил себя предположениями о том, что случилось, однако ни одна правдоподобная версия так и не настигла.

All the years I've been waiting,

Все эти годы я ждал, Knocking heads with my patience.

Споря со своим терпением.

Тайлер же время до встречи провёл в попытках успокоиться и отойти от нахлынувшей истерики. Не получалось. Ещё полтора часа после согласия Баттлера он не имел сил элементарно подняться и умыться. Истязая себя воспоминаниями, он понял, что уже в ближайшие дни ему придётся сделать выбор, от которого он бежал месяцами. Казалось, что если не сделать этого сейчас, то больше такой возможности не будет, и он просто утонет в маске несчастливой нормальности. Увидев Рида, художник ужаснулся, сразу заметив его красные глаза, виновниками которых были явно не линзы. Они выглядели настолько уставшими, что складывалось впечатление, будто тот специально тёр веки, стремясь причинить себе дискомфорт. Либо не в состоянии с ним справиться. — Что с тобой?.. — обеспокоился Кельвин.

I got lost in the system.

Я потерялся в системе. Like a light in the distance.

Как свет в далеке.

Тайлер присел на скамейку и поник, зная, что Баттлер даст ему несколько минут, чтобы сложить мысли воедино. Парень не понимал: лучше начать с «прелюдий», с осторожных подходов или немедля вывалить всё то, что привело его сюда. Но остановился на том, что оттягивать нет смысла: последнее неизбежно. — Родители, — нерешительно произнёс парень. — Отец мне позвонил сегодня. — И что он сказал?.. — аккуратно спросил художник.

Close my eyes going under. Закрой мне глаза, падая вниз.

Кельвин, чувствуя, что разговор предстоит тяжёлый, старался говорить так мягко, как только умел. Больше всего он боялся спугнуть Рида своей бестактностью или нетерпением, поэтому просто стоял рядом, глядя на юношу с сожалением и готовностью поддержать. — Напомнил о том, что пора взрослеть, — усмехнувшись, Тайлер откинулся на спинку лавочки и прикрыл глаза. — И жениться после учёбы.

Cause every thought on the inside

Ведь каждая мысль в голове Is like a drug that I can't fight.

Как наркотик, которому я не могу противостоять. A different kind of low.

Другой удар ниже пояса.

Баттлер крепче сжал рукав толстовки. Эта усмешка прозвучала как признание поражения — тихая, горькая, без надежды. От одного лишь этого звука хотелось зажмуриться, а когда он услышал следующую часть — просто исчезнуть с лица земли, потому что сердце против воли ударилось о грудную клетку с глухим стуком. — Ты хочешь этого? — сглотнув, задал вопрос Кельвин, наконец присаживаясь рядом и опуская голову. Больше он не смотрел на Тайлера. Не мог вынести ни его боли, ни своей.

Talk me back to life,

Уговори меня жить, Show me peace of mind. Покажи мне душевное спокойствие.

— Ты шутишь? — будь у Рида силы, он бы определённо рассмеялся на нервной почве, но их хватило лишь на то, чтобы передать в голосе возмущение, смешанное с удивлением. — Нет, Тай, — покачал головой Баттлер, уперевшись взглядом в свои колени. — Пытаюсь понять. — Что именно ты хочешь понять? — парень повернул голову к профилю художника, чувствуя, что от этого «Тай» в груди что-то сжалось. Кельвин замолчал, собираясь с мыслями. Он и сам не до конца разобрал, ответ на какой вопрос пытается найти. — Ты с ней уже два года и явно привык к её обществу. Ты знал, к чему это всё может привести. По крайней мере, догадывался. За отношениями свадьба, за свадьбой — дети, а дальше и вовсе дойдёт до встречи с внуками на выходных, — Баттлер сделал паузу, вскинув голову к звёздному небу. — Вот и спрашиваю: ты решился на это или уже давно сделал выбор и просто боишься его озвучить даже себе? Рил смотрел на него и ощущал, как каждое слово Кельвина врезается куда-то под рёбра, оседая там тяжёлым, пульсирующим грузом. Свадьба, дети, внуки — всё это было для него страшным кошмаром, осознание которого пришло только сегодня, в момент телефонного звонка. И ударило снова сейчас. Он знал, действительно знал, что, если не остановится, то именно это его и ждёт. Что, если продолжит носить эту маску, то она не просто разрушит его жизнь, а породит ещё и новую — невинного человека, что станет плодом его бесконечного вранья и искренности Рэйчел. Хьюз уже придумала им имена. Лили — для девочки с её улыбкой. Черри — для второй, такой же сладкой, как ложь, которой он себя кормил. Майлз — для мальчика, который никогда не узнает, что отец не хотел его появления. Тайлер с трудом дышал. Эти имена душили его сильнее, чем любая удавка. Потому что они были реальными, она говорила о них всерьёз. Потому что если он не уйдёт сейчас — они перестанут быть просто словами. Они станут людьми. И он будет нести ответственность за их жизнь, не имея сил любить даже свою. Это лежало на поверхности с самого начала. Только он всегда бегал от этой истины и забрасывал её в самую глубь подсознания, ведь тогда бы решения искать не пришлось: он никогда не хотел заходить так далеко. А сейчас бежать было некуда. Тупик. Время нещадно утекало сквозь пальцы с каждым днём, прижимая к стенке и вынуждая согласиться со всеми словами художника, который выкапывал из него правду своей философией с первого дня их знакомства. Который раньше наталкивал на рефлексию неосознанно, а сейчас озвучил то, что было спрятано в самых недрах чужого разума.

I think I kinda know. Кажется, я понимаю.

Баттлер терпеливо ждал ответа. Руки тряслись и сжимали уже не кофту, а край деревянной лавочки — тело выдавало всё, что он пытался скрыть. В голове была пустота, боявшаяся допустить хотя бы одну мысль, ибо каждая вела либо к тянущей боли под рёбрами, либо к очередному витку самоненависти. Он не знал, чего хочет: чтобы Рид продолжил свой парад лжи и однажды стал счастливым в нём? Или чтобы тот всё разрушил и перестал мучить всех, включая самого Кельвина. Влюблённого и, кажется, всё же обречённого на эгоизм. — Знаешь, — дрожащим голосом выдавил художник, — я не рассказывал, но Джейсон смог. Смог набраться храбрости оборвать контакты со всеми, кем раньше пользовался. — Что? — недоумённо поразился Тайлер, выныривая из своих мыслей. — Я сам не ожидал, что это когда-то произойдёт. Он увидел… — Баттлер запнулся, опомнившись. — Кое-кого и осознал, как может навредить людям своими поступками. — Но я не пользуюсь Рэйчел, — аккуратно оборвал Рид. — Я знаю. Знаю, Тай, — Кельвин кивнул. — Я это к тому, что и ты сможешь всё закончить, как бы тяжело то ни было, — он наконец посмотрел на парня. — Если действительно не хочешь себе того будущего, которое для тебя готовят родители, и уверен, что оно не принесёт тебе радости. Это было самое честное, что мог сказать художник. Он не хотел читать морали и повторять, что правда всегда лучше, не хотел давить во имя собственной выгоды. Просто показал, что выбор по-прежнему за Ридом и только он хозяин своей судьбы. В этой истории всё равно не будет победителей, а палач с ореховыми глазами сам вправе решить, кого казнить — себя или своего Ангела. А для самого Баттлера при любом раскладе уже приготовлен котёл в аду за любовь к тому, в кого он не имел права влюбляться с самого начала.

But you showed me how to glow,

Но ты научил меня сиять, How I'll never know.

Я и сам не знаю как.

Это было самое правильное, что мог услышать Тайлер. Потому что сейчас ему впервые не ставили условий. Не говорили, каким быть, как жить, кого любить. Кельвин просто сидел рядом и смотрел на него с такой бережностью, будто Рид был чем-то хрупким и бесконечно ценным. И в этом взгляде было лишь одно: «Выбери то, что считаешь нужным для себя». — Думаешь, у меня получится? — прошептал парень, смотря прямо в глаза художника. — Я не сомневаюсь в тебе, — честно сказал Баттлер. — А я в любом случае буду рядом. Какое бы решение ты ни принял. — Нет, Келли, — поспешил остановить Тайлер, ответив сразу. — Если я не наберусь смелости, то худшим наказанием для меня будет потерять тебя. Заставь меня пожалеть, если я найду повод передумать. — Хочешь сказать… — голос выдавал волнение с потрохами. — Всё или ничего? — Либо решимость и дружба с тобой, либо трусость и обречённое будущее.

Your eyes let me know,

Твои глаза ведут меня, Like footsteps home.

Словно следы домой. I will follow.

Я последую.

Они прислушались к тишине совсем ненадолго, прежде чем Тайлер достал наушники и протянул один художнику. Новый плейлист — тот, что не был связан ни с одним из их прошлых разговоров, ни с одной из прошлых встреч. Чистый лист, с которого всё начнётся заново. Музыка полилась незнакомая, чужая, ещё не успевшая обрасти воспоминаниями, и в этом было что-то пугающее, что-то по-своему правильное.

Now there's no more screaming,

Теперь никаких криков, I'm silencing the demons.

Я заглушаю демонов.

Парни просидели бы так всю ночь, но оба понимали, что не могут себе позволить подобную роскошь. Поэтому у них было всего несколько минут на то, чтобы насладиться мелодией в наушниках, что казалась фоном по сравнению с тяжёлыми ударами сердца в груди каждого. Мыслей не было. Только предчувствие. Только затишье, которое бывает перед самым страшным штормом. Тайлер не знал, что принесёт этот шторм. Лишь осознавал: когда тот начнётся, прежним он уже не будет.

I will follow follow you.

Я последую, последую за тобой. Follow follow you.

Последую, последую за тобой. Follow follow you.

Последую, последую за тобой.