Этернал

Заплаканные глаза скользят от одного ублюдка к другому. Тэ прикусывает губу, стараясь сидеть тише воды и ниже травы. Понять, сколько времени прошло с момента, как его забрали из дома Чонгука, совсем тяжело. Он не помнит, как долго находился в отключке, и от страха не может даже приблизительно прикинуть, сколько уже находится здесь. Юнги пугает омегу до жути, хоть и ведёт себя по-человечески. Он, занятый звонками, разговаривает с кем-то на японском, из чего у Тэхёна получается разобрать только «господин» и своё собственное имя. Тэ думает о том, что совсем скоро Чонгук найдёт его, и это всё закончится. Что альфа сможет всё объяснить и вернуть его обратно, в то нежное, едва начавшееся утро. Мин бросал на Тэ тяжёлые, почти нечитаемые взгляды. Потом резко выдохнул, словно собеседник окончательно вывел его из терпения, и отвернулся к двери, напоследок зыркнув на двух альф, что остались «охранять». — Не трогать ничего, — сказал он тихо, уже у двери. Тэ не понял, кому именно это было адресовано — им, или ему самому. Он всё равно сильнее вжал плечи в спинку дивана, подтянул руки к животу и опустил глаза. Смотреть на них было невозможно. От страха мутило. Во рту стоял привкус чего-то горького, химического, чужого. Наверное, того самого, чем его привели в чувство. Юнги ушёл. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно, тишина стала хуже. Минхо лениво откинулся от стенки, тут же шагнув вперёд. — Ну что, омежка, — протянул он, присаживаясь на край журнального столика прямо напротив. — Боишься? Тэ промолчал. Губа болела от того, как сильно он её кусал. Кажется, ещё немного — и пойдёт кровь. — Смотри на меня, когда с тобой разговаривают. — Рыкнул альфа. Тэ не посмотрел. Смелости в нём сейчас не осталось вообще. Только ужас, липкий и горячий, ползущий под кожей. Если бы он поднял глаза, если бы увидел это выражение на чужом лице, его бы, наверное, вывернуло прямо здесь. Второй альфа хмыкнул: — Оставь его в покое. У Лиори, видимо, вкус на тихих. Любит, чтобы дрожали. Имя ударило больнее, чем если бы его действительно тронули. Тэ поднял голову слишком резко. Лиори, Лиори, Лиори. Они повторяли это слишком часто, обращаясь к Чонгуку. — Почему вы так его называете?.. — Решился спросить Тэхён. Минхо улыбнулся шире, будто только этого вопроса и ждал. — О, ожил! Он тебя держит дома, водит по ужинам и, наверное, врёт в лицо, раз уж ты ничего не понимаешь? Мы называем его так в честь монстров, что когда-то научили и Чонгука, и твоего братишку опускать людей в кислоту так, чтобы кости разъедало. Тэ похолодел. На секунду страх перед их руками отступил куда-то в сторону. — Ты врёшь…— Промямлил он, не принимая чужой правды. Чонгук не стал бы, а Джи тем-более… Минхо рассмеялся. — Конечно! Чон Лиори ведь святой! Чёрный костюм, чистые руки, дорогие машины, кофе оплачивает, двери открывает. Наверное, ещё и говорит мягко, чтобы ты не пугался? Он ангел, а твой брат сейчас вообще в раю наверняка! Тэ сжал пальцы так сильно, что те тут же больно заныли. — Замолчи! — выпалил он больше жалко, чем грозно. Страх в горле кололся, хотелось разрыдаться. — А ты вообще знаешь, сколько людей исчезло из-за его имени? В груди что-то неприятно провалилось. Собственное сердце стучало слишком быстро, не помещаясь в рёбрах. — Ты не знаешь, да? — Минхо склонил голову набок. — Он тебе не рассказывал, кто такой Лиори? Чонгуком представлялся? — Я знаю, кто он! — отчаянно выпалил Тэ. — Нет, сладкий. Ты знаешь того, кого он тебе показал. Кажется, они специально говорят так, чтобы напугать его, чтобы влезть под кожу и сделать больнее. Им нельзя верить. Слишком быстро проглоченные им самим моменты, Тэ уверенно пропускал мимо ушей. Чужие мужчины опускали глаза, стоило Лиори повернуть голову, и Тэ был уверен, что дело в деньгах и власти. Чонгук ведь хороший… Это глупое слово вновь резануло по груди: если он хороший, почему Тэхён сидит сейчас здесь, едва удерживая слёзы? — Нет, — тихо прошептал омега, мотнув головой. Минхо довольно прищурился. — Нет? — Ты врёшь… — Может быть, — легко согласился альфа. — А может, твой прекрасный Лиори просто не успел рассказать тебе, что людей вроде нас не боятся просто так. Что его имя произносят тише не из уважения, и что твой брат был не случайной жертвой, а частью этого дерьма. Тэ перестал дышать. Воздух застрял где-то в горле, обжёг, не пошёл дальше. Комната качнулась, края предметов стали резкими и неправильными: столик, бокал, чужие пальцы, чёрный экран телефона на тумбе, дверь, за которой был Юнги. — Не смей говорить про Джи, — сказал Тэ. Голос его прозвучал острее. — А что? — Минхо подался ближе, наклонив голову вбок. — Это тоже секрет? Тебе сказали, что братик был хорошим мальчиком, но просто оказался не в том месте? Что Лиори защищает тебя из благородства? Из дружбы? Тэ замотал головой. Нет.

Нет, нет, нет.

Джихён был добрым. Джихён пах домом, тёплыми руками, чужими большими свитерами, которые Тэ таскал тайком. Джихён ругался, когда он забывал есть. Джихён смеялся устало, но всегда мягко. Джихён не мог быть частью чего-то ужасного. — Ты ничего о нём не знаешь! — Зато Лиори твой знает. В висках застучало. — Он обещал защитить меня, — выдавил Тэ. Минхо коротко усмехнулся. — Конечно обещал. Ты ценная штучка. — Я не вещь! — шмыгнул омега. — Разве? — Минхо усмехнулся. — А кто же ты тогда? — Он наклонился ближе, его рука тут же скользнула по бедру, мерзко двигаясь к ширинке Тэхёна. Не церемонясь, альфа обхватил его пах, второй рукой потянувшись к шее. Омега всхлипнул, пытаясь свести ноги. — Не увлекайся, Мин тебе зачитает нотации, — хмыкнул Сонхва, что до этого тихо пересчитывал какие-то купюры, стоя в стороне. В этот момент за дверью как раз послышались шаги. Минхо поднялся с дивана так быстро, будто всё это время не приближался к Тэ. Второй снова встал у стены, скучающе и почти невинно. Юнги вошёл с телефоном в руке. Его взгляд скользнул по комнате, по альфам и по самому Тэ, что заметно побледнел. Что-то в лице альфы изменилось. — Что вы ему сказали? Минхо пожал плечами. — Ничего особенного. — Выходите отсюда. — Юнги… не начинай, — возмутился Сонхва. — Выходите, я сказал. Альфы переглянулись, но спорить не стали. Дверь снова закрылась, и комната будто лишилась части мерзкого воздуха, но легче не стало. Юнги медленно подошёл ближе, остановился на расстоянии, словно понимал: ещё один чужой шаг — и Тэ просто рассыплется. — Что они сказали? — спросил он уже тише. Тэ посмотрел на него снизу вверх. — Они сказали… про Джихёна. Про то, кто он такой. Стиснув зубы, светловолосый альфа ничего не ответил. Этого было достаточно. Тэ медленно откинулся назад, будто из него вынули что-то важное, удерживающее внутри кости и дыхание. Представить невозможно. Неужели, хён действительно мог…? И если мог, почему тогда оставил Тэ на такого же Чонгука…? Дальнейшие события Тэ помнит плохо. Фрагментами, будто кто-то вырезал из реальности несколько рваных кадров и вложил ему под веки: светлая комната, чужой силуэт у окна, низкий голос Юнги, который больше не звучит ни злым, ни добрым. Просто пустым. Тэ слышит, как стекло тихо звякает о столешницу, когда Юнги ставит перед ним стакан воды. — Пей, — говорит Юнги. В глазах всё ещё мутно от слёз. Ужас мешает дышать, а осознание чужих слов про Джихёна, Лиори и смерти теперь не получается выбросить из головы. Сходится всё: и деньги, которыми любил сыпать брат, и то, почему перед Чонгуком дворецкие склоняют головы. Горло саднит так сильно, что слова не выходят. Жажда оказывается сильнее подозрений. Тэ тянется к стакану дрожащими пальцами, цепляется за прохладное стекло, подносит к губам и пьёт слишком быстро. Вода льётся в пересохшее горло, боль отступает. Но… у воды, вроде, не должно быть вкуса…? Странная гладкость на языке, почти незаметная горечь остаётся прямиком под нёбом. Он отрывается от стакана, поднимает взгляд на Юнги, что не отводит от него глаз. — Что… — шепчет Тэ. Стакан выпадает из пальцев, стекло глухо ударяется о пол, катится куда-то под стол. Тэ пытается вдохнуть, но уже не выходит совсем. Лицо Юнги расплывается, дробится на пятна света и тени. За дверью слышатся шаги. Тело больше не слушается. Страх остаётся, но у него отнимают руки, ноги, голос. Юнги успевает подхватить его прежде, чем Тэ заваливается набок. У него сильные руки. Осторожные, почти бережные. От этой бережности хочется заплакать сильнее, потому что она ничего не меняет. — Прости, — кажется, говорит он. А может, Тэ просто очень хочет это услышать. Омегу выносят из квартиры через служебный коридор. Тэ висит на руках у одного из альф, свет скользит по его лицу мертвенно-бледными полосами. Чужая куртка накинута сверху, скрывая связанные руки, сбившуюся одежду и слишком хрупкое тело. Со стороны он мог бы показаться пьяным или больным. Кем угодно, только не похищенным. Лифт спускается бесшумно. Минхо смотрит на цифры этажей и скучающе жуёт жвачку. Сонхва проверяет телефон. Юнги стоит чуть позади и молчит, хмуро осмысливая план действий. На парковке пахнет бензином и холодным бетоном. Чёрная машина ждёт с заведённым двигателем. Дверь открывают заранее. Тэ укладывают на заднее сиденье аккуратно, почти без грубости. Будто ценный груз. — До Пусана без остановок, — кидает Юнги водителю. — А если очнётся? — Не очнётся. Машина выезжает из подземного паркинга мягко, без рывка. Сеул остаётся позади. Они едут долго. Тэ лежит на сиденье, и его голова покачивается в такт дороге. Иногда он проваливается совсем глубоко. Иногда всплывает на секунду — слышит гул шин, обрывок японской речи, тихий щелчок зажигалки и чьё-то: — Лиори уже знает? Ответа он не слышит. Или не понимает — разобрать сложно. В темноте ему мерещится Чонгук. Его белая рубашка, на которой вдруг проступает кровь, хотя Тэ не помнит, чтобы видел её на самом деле. К позднему вечеру они будут у воды. Из Пусана путь уйдёт дальше — к Цусиме, к серой полосе острова между Южной Кореей и Японией. Несколько часов по морю, пара человек, которые сделают вид, что ничего не видели, и омега, которого передадут в нужные руки разменной монетой.

༄༄༄

В квартиру, где ещё несколько часов назад был Тэ, Лиори врывается со своими людьми без стука, выламывая дверь так, будто за ней ещё можно успеть ухватить след. Опоздал — там чисто настолько, что зубы сводит от непонимания, в какой именно момент они ошиблись. Нет ни следов жизни, ни информации, ни запаха чужого страха. Он не чувствует феромона Тэ, не находит абсолютно ни черта, будто даже воздух здесь уже успели прочистить. Квартира выглядит так, словно в ней не было никого очень давно, хотя Чонгук чувствует кожей, висками и напряжёнными до боли пальцами, что ещё несколько часов назад здесь был Тэ. Её уже почистили. Выжгли само присутствие, оставив после себя идеальную, неправдоподобную пустоту, от которой становится ясно: это сделали люди Сатоши, потому что другие не рискнули бы так аккуратно, нагло и демонстративно зайти на его территорию, забрать его омегу и оставить вместо ответа только тишину. Обходя квартиру, Чонгук останавливается посреди комнаты, не сразу понимая, какой план действий может ему помочь. Если Сатоши забрал Тэ, значит, у него есть причина. Значит, он потребует порт. Может, губу раскатает на компанию, или же на горячие точки. На него самого, наконец. Насрать. Чонгук отдаст всё. Порт, компанию, деньги, связи, имена, власть, которую выстраивал годами на чужих костях и собственном холодном терпении, — всё, что этот старый ублюдок посмеет назвать ценой, потому что мальчика своего Лиори заберёт обратно любой ценой. А если хоть одна чужая рука оставит на нём след, и если Тэ посмотрит на него потом так, будто Чонгук не успел, — Сатоши очень быстро поймёт, что смерть бывает не наказанием, а милостью, до которой ещё нужно доползти. — Возможно, у него новый штаб где-то в Сеуле? — сухо предполагает Намджун, который, в отличие от разъярённого Лиори, сохраняет внешнее спокойствие, хотя пальцы его на оружии сжаты слишком крепко. Чонгук медленно поднимает взгляд. — Он не рискнул бы оставаться в моём городе, — твёрдо говорит он. — Они повезли его к нему на территорию. Туда, где, как он думает, я не смогу сделать ничего. Он замолкает на секунду, молча переводит глаза на окно пустой квартиры. — Собери больше людей. Намджун хмурится, уже не недоверчиво, а почти зло: — Ты шутишь? Тебе не нужна армия из-за мальчишки. Поедем вдвоём. Чонгук молча поворачивает к нему голову. — Это не армия, Намджун, — рычит Чонгук. — Я устрою уёбку геноцид.

༄༄༄

— Ну же, — потряхивая омегу за плечи, уже второй раз за сутки Мин приводит Тэхёна в чувство. Альфа не может передать мальчишку в руки Сатоши, если тот будет в таком полуживом состоянии: дрожащий, заплаканный, почти не понимающий, где находится и что с ним происходит. Ким-младший должен быть в адекватном, внятном состоянии, если не хочет оказаться убитым на месте — без шанса на милосердие, без возможности объясниться и права хотя бы вдохнуть перед тем, как всё закончится. — Вот так, — тихо, но жёстко говорит Юнги. — Слушай меня очень внимательно, ладно? Он выпрямляется, помогая Тэ выбраться из машины и наконец вдохнуть освежающий ночной воздух. Тэ не ориентируется в пространстве и всё ещё не понимает, куда его привезли, но, замечая, что на улице уже глубокая темнота, осознаёт: до дома сейчас очень далеко. Дальше, чем казалось возможным. Дальше, чем может дотянуться Чонгук, если вообще захочет тянуться после всего, что Тэ о нём услышал. Юнги выглядит напряжённым. Глаза его бегают, пальцы слишком нервно сжимают сигаретную пачку, плечи кажутся собранными, как перед ударом. И это пугает омегу сильнее всего: если такой альфа, как Мин Юнги, волнуется, значит, место, куда они приехали, хуже любой угрозы, произнесённой в машине. Тэ разглядывает его ещё поплывшими глазами, в которых вновь начинают собираться слёзы раньше времени. — Нет. Не вздумай реветь. Не сейчас, — грубо отрезает альфа. От этого тона омега тут же выпрямляется, кивает растерянно и испуганно, делая глубокий вдох, чтобы хоть как-то успокоиться. Сейчас слишком страшно, чтобы ослушаться. Слишком страшно, чтобы позволить себе слабость, даже если всё внутри уже надламывается от желания разрыдаться. Мин мимолётно поворачивает голову назад, в сторону большого здания за своей спиной. Тэ смотрит туда же: постройка оформлена в Японском стиле. Сглатывая, до него постепенно начинает доходить, что они совсем не близко к дому. — Где мы? — тихо спрашивает омега. Он не видит вокруг никаких людей, зрение всё ещё не фокусируется, а ночь делает чужое место ещё более безликим: тёмные стены, глухие окна, холодный свет у входа, влажный воздух, в котором пахнет солью, металлом и чем-то тревожно-стерильным. Мин тяжело вдыхает. — Где надо, — говорит он, явно не желая вдаваться в подробности. — Один человек хотел тебя видеть. Очень страшный человек, Тэхён. Губы омеги тут же начинают дрожать. В поддержку альфа ничего сказать не может. Юнги и сам не знает, что с этим омегой сделает Сатоши. От этого жутко. Тот способен на многое: на внезапную милость, которая окажется страшнее казни; на улыбку перед тем, как кому-то прострелят голову прямо у него на глазах. А может, он решит, что смерть — слишком простой выход для юного омеги, которого Лиори, судя по всему, ценит достаточно сильно, чтобы сорваться с цепи. Он может пустить его по кругу на глазах всего клана. Может вполне спокойно изуродовать тело. Он… может. — Отвечай ему на каждый вопрос быстро и честно, не вздумай спорить и огрызаться, ни в коем случае не отводи от него глаза и… — Юнги проговаривает всё это торопливо, будто боится не успеть. Нервно тянется к сигарете, тут же прикуривает её дрожащими пальцами и глубоко затягивается. Каждый раз, направляясь к Сатоши, он и сам не знает, сможет ли когда-нибудь снова закурить. Доживёт ли до следующей сигареты. Выйдет ли обратно тем же человеком, которым зашёл. — И не реви, — продолжает он тише, но от этого только страшнее. — Это самое главное, понимаешь? Тэхён не понимает ничего. Ему уже хочется заплакать, провалиться в страшную, некрасивую истерику, вцепиться в рукав Юнги и умолять не вести его туда, не отдавать этому человеку, не оставлять одного среди людей, которые говорят о чужой смерти так, будто просто обсуждают погоду. Но Юнги смотрит на него… отчаянно. — Не смей плакать, Тэхён, — повторяет он глухо. — Ему может это понравиться. Несколько секунд альфа молча стоит рядом с машиной, глядя на большое тёмное здание. Ему самому, человеку, который видел много чужой боли и слишком много раз выбирал неправильную сторону, нужно время, чтобы заставить ноги двигаться дальше. Он докуривает сигарету и тушит ее носком ботинка, прежде, чем подхватить омегу под локоть и повести за собой. Тэ, всё ещё стоящий на слабых ногах после дороги, забывает, как правильно дышать. Где-то далеко шумит вода, ударяясь о берег или бетонные опоры порта. — Смотри на меня, Тэхён, — тихо говорит Юнги, вцепившись пальцами ему в локоть не больно, но достаточно крепко, чтобы омега не рухнул на месте. — Сейчас ты будешь делать всё, что я скажу, даже если тебе покажется, что я говорю жестоко. Это единственное, что может хоть немного продлить тебе жизнь. Тэ поднимает на него мутные глаза, ещё влажные после слёз, с воспалёнными веками. Его за одни сутки слишком много раз вырывали из сознания. Юнги видит это, в лице его что-то едва заметно дёргается, но он почти сразу прячет эту слабость за раздражением. — Не плачь перед ним, — снова повторяет Мин, наклоняясь ближе, чтобы его слова не услышали люди у входа. — Не проси громко, не говори лишнего, не спорь, не пытайся казаться гордым и, ради всего святого, что у тебя ещё осталось, не заставляй его думать, что ты красивее, когда ломаешься. Тэхён резко втягивает воздух, от этих слов его начинает трясти сильнее, потому что даже до конца не понимая, кто ждёт внутри, он уже чувствует, что Юнги предупреждает не о человеке, а о чём-то намного хуже. — Кто он? — спрашивает Тэ так тихо, что голос почти теряется в ночном ветре. Юнги смотрит на него долго, выдыхает сквозь зубы. — Человек, который много лет ждал, когда у Лиори появится слабое место, — говорит он наконец. — И сегодня, к несчастью для тебя, он решил, что дождался. Они идут внутрь через боковой вход, где нет охраны в обычном понимании этого слова, потому что люди Сатоши не стоят по стойке смирно и не делают вид, будто охраняют чужую жизнь по правилам; они просто существуют в коридорах. Вооружённые, прислоняются к стенам. Уверенные в том, что здесь любой крик принадлежит им и только. Тэхён замечает чёрные костюмы, руки на оружии, неподвижные лица, низкие поклоны Юнги, на которые тот отвечает едва заметным движением подбородка. Коридор тянется слишком долго, хотя на самом деле они проходят всего несколько поворотов, и за это время Тэ успевает услышать приглушённый смех из одной комнаты, звон стекла из другой, обрывок японской речи, от которого Юнги чуть крепче сжимает его локоть, грязные стоны и низкий, почти бархатный мужской голос за последней дверью, от которого все остальные звуки будто сами собой становятся тише. Когда дверь открывают, Тэхёну сначала кажется, что внутри слишком много темноты, потому что свет в комнате расставлен странно: он не освещает пространство, а выделяет отдельные детали, большой стол из тёмного дерева, кожаное кресло, тонкую полоску дыма под потолком, чьи-то руки в дорогих кольцах и красный огонёк сигары, тлеющий в полумраке, как маленький злой глаз. Сатоши сидит не в центре комнаты, но почему-то именно вокруг него всё и выстроено. Альфа выглядит взрослым, лет на десять старше самого Чонгука, с легкой, едва заметной сединой на висках. Его взгляд сначала скользит по Юнги, без интереса, почти лениво, потом опускается на руки Тэхёна, на его лицо, на сбившуюся одежду и на влажные глаза. Слегка улыбнувшись, Сатоши наклоняет голову в бок и обращает внимание на губы Тэ, которые омега всё ещё пытается удержать от дрожи. Только после этого альфа медленно подносит к губам сигару, вновь затягиваясь. Запах вишнёвого дыма ударяет Тэ волной. В этот момент у него внутри всё холодеет так резко, будто собственный феромон, ещё недавно казавшийся чем-то личным, внезапно превратили в дурной знак. Сатоши тоже чувствует это сразу. Он слышит омежий страх, улавливает слабый, сорванный после дороги феромон, задерживает дыхание на короткое мгновение, слишком незаметное для большинства людей в комнате, но достаточно явное для Юнги, который тут же мрачнеет и опускает взгляд. — Значит, это он, — говорит Сатоши на корейском, с мягким акцентом и такой неторопливой вежливостью, от которой кожа у Тэ покрывается мурашками сильнее, чем от крика. — Младший Ким. Юнги склоняет голову, не отпуская Тэ, и его пальцы остаются сжатыми на локте омеги так крепко, будто он удерживает не пленника, а тонкую нить, которая ещё отделяет мальчишку от полного падения. — Да, господин, — отвечает он сухо. Сатоши улыбается краем губ. Ему принесли давно обещанный подарок. Принесли слишком поздно, но всё-таки достаточно целым, чтобы его можно было использовать. — Подойди ближе, Тэхён, — произносит он почти ласково. — Мне нужно рассмотреть то, из-за чего Чон Лиори внезапно начал терять осторожность. Тэ не двигается сразу, потому что тело просто не понимает приказа, и тогда Юнги, стиснув зубы, едва заметно толкает его вперёд. Омега делает несколько шагов, чувствуя, как подкашиваются колени. Каждый взгляд в комнате цепляется за него с холодным, почти профессиональным любопытством, альфы вокруг оценивают не красоту и не слабость, а стоимость ущерба, который можно нанести через одно живое тело. Сатоши смотрит на него иначе. Как старый, испорченный властью альфа, внезапно обнаруживший в чужой мести дополнительное удовольствие: влажные ресницы, слишком юную красоту, перепуганную и оттого особенно заметную на фоне тёмной комнаты, где всё остальное давно принадлежало оружию, дыму и крови. — Какой же ты красивый ангел, Тэхён. — задумчиво говорит Сатоши, выпуская дым так медленно, что вишнёвый запах успевает расползтись по комнате и лечь Тэ на язык тошнотворной сладостью. — Лиори отхватил себе отменную шлюшку, и мне даже немного жаль, что я раньше не знал, какой у Джихёна отличный братик. Тэ резко вздрагивает, будто его ударили по лицу, хотя Сатоши даже не встал с места, и это оказывается первым настоящим развлечением для людей у стен, потому что несколько из них едва заметно улыбаются, а один тихо опускает взгляд, будто прячет смешок. — Не называйте меня так, — выдыхает Тэхён, и слова выходят слишком тихими, слишком дрожащими, почти детскими. Юнги закрывает глаза на одну короткую секунду. Сатоши слабо усмехается. — Юнги, — мягко говорит он, не отводя взгляда от Тэ. — Ты, кажется, плохо объяснил мальчику правила моего дома? — Кажется, да, господин, — отвечает Мин ровно, голос у него становится чуть ниже. — Он, возможно, решил, что правила Лиори здесь важнее моих, — продолжает Сатоши, откидываясь в кресле и с интересом разглядывая омегу, который уже едва держится на ногах. — Это распространённая ошибка среди людей, которые слишком долго времени находились рядом с Чонгуком и начали думать, что его тень способна закрыть их от любого света. Тэ хочет сказать, что Чонгук придёт, что Чонгук найдёт его, что не оставит, не бросит, не позволит. Но все эти слова, ещё недавно бывшие последним, за что можно было держаться, теперь отзываются внутри мутной болью, потому что за день ему успели рассказать слишком много ужаса, а сердце всё равно, унизительно и страшно, продолжает ждать именно его. Больше некого. Сатоши видит это ожидание так легко, будто оно написано у Тэхёна на лице. — Как трогательно, — произносит он, наклоняя голову набок. — Ты всё ещё думаешь о нём так, будто он спасение, хотя, если бы Лиори умел спасать то, что любит, твой брат сейчас не лежал бы в земле. Я прав? Тэхён вскидывает голову, и слёзы, которые он так старательно удерживал, всё-таки собираются на ресницах слишком быстро и беспомощно. — Не смейте говорить о нём, — произносит Тэхён. Его голос дрожит не только от страха, но и от маленькой, жалкой злости. Сатоши на секунду замирает, уже после начиная тихо смеяться. — Джихён говорил почти так же, — сообщает он, медленно поднимаясь из кресла. — Правда, у твоего брата было больше гордости и понимания, с кем он разговаривает, мальчик. Юнги делает едва заметное движение вперёд, скорее инстинктивное, чем осознанное, и один из людей у стены тут же переводит на него взгляд, настолько тихо и чётко, что Мин останавливается, даже не успев сделать полноценный шаг. Сатоши подходит к Тэ близко, не торопясь, и вишнёвая сигара оказывается почти у лица омеги, не касаясь кожи, но оставляя жаркое, удушливое ощущение рядом с щекой. На таком расстоянии запахи смешиваются слишком жестоко: сладкая тёмная вишня сигары, горькая зрелость альфы, холодный табак, дорогой парфюм и сорванный феромон Тэхёна, который, несмотря на страх, усталость и боль, всё равно проступает из-под кожи живым, мягким, почти спелым. Сатоши втягивает его медленно, без стыда или попытки скрыть удовольствие, превращая сам вдох в унижение. — Надо же, — негромко говорит он, глядя на Тэ так, что тому хочется содрать с себя собственную кожу. — Дикая вишня? Это редкость. — Не надо, — шепчет Тэ, сам не понимая, о чём просит. Его переполняет мерзость. — Не надо что? — мягко уточняет Сатоши, поднося сигару к губам и снова выпуская дым почти ему в лицо. — Не дышать рядом с тобой? Или, может, не замечать, какой ты хорошенький, когда дрожишь? — Альфа усмехается. — Лиори, оказывается, не только жестокий, но ещё и жадный до красивых вещей? Верно, ангел? Юнги стискивает зубы так сильно, что у него дёргается скула. — Семь лет назад твой брат и Лиори вошли в наш бизнес так, будто мир был карточным домом, который можно развалить одним красивым движением руки, — говорит Сатоши. Каждое слово становится тише, плотнее, опаснее предыдущего. — Они испортили мне маршруты, людей, деньги, сделки, доверие. — Перечисляет японец. — Они, Тэхён, убивали слишком быстро для новичков и слишком чисто для людей, которые ещё недавно делали вид, будто у них есть честь. Тэхён дышит часто, неглубоко, потому что от дыма, близости Сатоши и его неприкрытого, хищного внимания, его начинает мутить. Отвести взгляд омега всё же не решается, вспоминая предупреждения Юнги так остро, будто тот вбил их под кожу. — Джихён был не случайной жертвой, ангел, — продолжает Сатоши. Его голос становится почти ласковым. — Он был частью войны, которую сам помог начать. И, в отличие от Лиори, твой брат однажды решил, что может устать от грязи и выйти из неё с чистыми руками, представляешь? — Рука Сатоши нежно проводит по лицу Тэ. — Джихён был тупым идиотом, ангел. Тэ мотает головой, движение выходит слабым, почти незаметным. — Вы врёте… — шепчет он, зажмурившись. — Конечно, ангел. — легко соглашается Сатоши. Он смотрит на лицо Тэ ещё несколько секунд, затем медленно переводит взгляд на руки омеги. Слабая дрожь, которую омега уже не может скрыть, забавляет. — У тебя красивые руки, — говорит он задумчиво. — Джихён тоже берёг всё красивое, особенно то, что считал своим. Лиори научился у него этой сентиментальной глупости лучше, чем умению вовремя отступать. — Он произносит это почти с досадой. Красота Тэхёна не просто помогает мести, а раздражает Сатоши самим фактом своего существования, заставляя задерживать взгляд на линии запястий. На запахе вишни, который он снова и снова перебивает дымом своей сигары, словно пытается присвоить даже воздух вокруг омеги. Юнги резко поднимает голову. — Господин, — произносит он глухо и тихо, чтобы это не звучало как протест. Сатоши даже не смотрит на него. — Не мешай мне разговаривать с гостем, Юнги, — говорит он так мягко, что у Тэ леденеют пальцы ещё до того, как чужая рука наконец берёт его за запястье. Он держит руку Тэхёна почти вежливо. Юнги дёргается снова, уже сильнее, но два человека у стены одновременно меняют положение, и этого достаточно, чтобы он застыл на месте с лицом, которое стало серым от бессильной злости. Тэ, моргая глупо, ничего не понимает. Сатоши улыбается глядя на омегу, прямиком ему в глаза. Хочется вырвать руку, но сил не хватает даже на малейшее сопротивление, и тогда Сатоши, всё ещё держа его запястье, медленно сгибает один из пальцев в сторону, куда он не должен сгибаться, ровно настолько, чтобы тело Тэ заранее поняло, что сейчас случится. Он медленно ломает первый указательный палец омеги, срывая с губ истошный крик. Юнги, стоявший в стороне, глаза опускает в пол и сжимает челюсти. Из горла выходит короткий, сорванный вопль, лицо искажается от неверия, от ужаса перед собственной болью, от невозможности принять, что человек может причинять такое спокойно и почти задумчиво. Сатоши отпускает его руку не сразу. Он держит её ещё несколько мучительных секунд, будто даёт боли разойтись по всему телу, и только потом бросает пальцы вниз, словно они перестали быть интересной вещью. Милосердствует. Тэ пошатывается, зажимая повреждённую руку другой ладонью, но к нему тут же подходит один из людей и удерживает за плечо, не позволяя упасть, потому что здесь даже падать можно только тогда, когда это разрешено. — Вот теперь ты, кажется, начинаешь понимать с кем имеешь дело, ангел. — говорит Сатоши, возвращаясь к своему месту, но не садясь. — Лиори понимал быстрее, когда был молодым, хотя ему, надо признать, всегда легче давалась боль, которую чувствовали другие. Тэхён плачет уже почти беззвучно, потому что сил на настоящие рыдания не остаётся, только горло дёргается, дыхание сбивается, перед глазами прыгают тёмные точки, а рука горит таким тупым ужасом, будто боль стала отдельным существом и поселилась прямиком внутри него. Его феромон срывается сильнее, чем он хотел бы, потому что тело, преданное страхом, уже не слушается гордости, и эта вишня в воздухе становится плотнее, темнее, испуганнее, почти переспелой, отчего Сатоши задерживает взгляд на нём с таким выражением, будто Тэхён сделал что-то неосторожно откровенное, хотя на самом деле всего лишь пытался не развалиться на глазах у вооружённых людей. — Вот оно, — тихо произносит Сатоши, скользнув глазами по своим охранникам. Он кивает людям в сторону омеги, усмехается, и от его голоса Тэ сжимается ещё сильнее, чем от боли в руке. — Теперь я понимаю, почему Лиори потерял голову, господа. — Он придёт, — выдыхает Тэ, сам не понимая, говорит ли это Сатоши, Юнги или же самому себе. — Чонгук придёт. Сатоши смотрит на него с новым, почти добродушным интересом. — Как быстро ты зовёшь его, когда тебе больно, — замечает он, снова поднося сигару к губам. — Не Лиори, не господин, а просто Чонгук? Кажется, одного пальца будет маловато. Сломанный палец вибрирует, адски ноет. Тэ больше не находит сил на слова, едва удерживаясь на ногах. — Интересно, придёт ли он за тобой вообще, — продолжает Сатоши, — Ты ведь не компания и не порт. Всего лишь красивый мальчик, которого удобно держать рядом, пока он не становится слишком дорогим. По помещению проходят смешки. — А если он придёт, что именно, по-твоему, он выберет, когда я положу на одну чашу тебя, а на другую всё, что он строил семь лет? Тебя? Или же всю власть, без которой Чон Лиори перестанет быть Лиори? Юнги смотрит в пол, и Тэхён, даже сквозь слёзы, видит его сжатую челюсть, белые костяшки пальцев. Он вынужден присутствовать при чужом падении и ненавидит не только тех, кто ломает, но и себя за то, что всё ещё стоит живым. Сатоши делает знак рукой. Человека, удерживающего Тэ, заменяет другой, более крупный, и омегу усаживают на стул у стола так резко, что его колени ударяются о край, но он даже не успевает вскрикнуть, потому что рука вспыхивает новой волной боли от одного неловкого движения. — Мы не будем делать всё сегодня, — сообщает Сатоши почти буднично, будто говорит о расписании встречи, а не о живом человеке перед собой. — Сегодня я только хочу, чтобы ты понял, чьим голосом будет говорить твой страх, когда Лиори наконец услышит запись. Тэ поднимает на него заплаканные глаза. — Запись?.. Сатоши улыбается шире. — Конечно, маленький Ким, потому что месть без свидетеля — это всего лишь каприз, а мне нужно, чтобы Чонгук услышал, как красиво звучит то, что он не успел защитить. Наблюдая за омегой, ему слишком приятно чувствовать, что Тэ боится даже пошевелиться. Эта близость не становится открытым действием, но оттого кажется ещё грязнее, потому что Сатоши оставляет себе возможность хотеть, не называя это желанием, и унижать, не торопясь к прикосновениям. — Странно, — задумчиво говорит он, наклоняясь почти к его виску. — Даже когда больно, пахнешь так, будто сам просишь, чтобы тебя запомнили. Тэ дёргается, и Сатоши тихо смеётся. — Не бойся так сильно, ангел, — добавляет он нежно. На этот раз Юнги всё-таки делает шаг. — Господин, он может не выдержать, — произносит Мин низко, в голосе его впервые появляется что-то, похожее на отчаянную просьбу, слишком тщательно замаскированную под холодный расчёт. — Он сутки без нормального сознания, после дороги, после препарата, и если продолжать сейчас, он может умереть раньше, чем станет полезен. Сатоши медленно поворачивает к нему голову. Тишина тут же становится плотнее. — Ты беспокоишься о собственности Лиори? — спрашивает он. — Я беспокоюсь о вашей выгоде, — отвечает Юнги, не опуская взгляда. Каждый человек в комнате понимает, насколько опасно звучит эта прямота. — Мёртвый омега ничего не даст, кроме войны, в которой Лиори уже не будет торговаться. — Всё ещё умный, — говорит Сатоши, возвращая взгляд к Тэхёну. — Именно поэтому ты пока жив, засранец. Юнги не отвечает. — Посмотри на меня, Тэхён, — произносит японец. — Я не Лиори, поэтому мне не нужно притворяться. Омега смотрит, потому что сил сопротивляться больше нет. — Если он придёт, — продолжает Сатоши, — я покажу ему, что бывает с тем, что он любит. Тэ всхлипывает, но плач уже становится странным, обессиленным и тихим. — Если он не придёт, — Сатоши мягко проводит большим пальцем по его мокрой щеке, от этого прикосновения Тэ передёргивает сильнее, чем от грубости, — Ты узнаешь, что быть брошенным чудовищем иногда страшнее, чем быть им же спасённым. Время перестаёт идти ровно. Оно расползается, густеет, проваливается. Снова собирается вокруг боли, чужих голосов. Сатоши не торопится, ему нужно насладиться медленным, церемониальным разрушением того, что принадлежало его врагам; он задаёт вопросы о Джихёне, о Чонгуке, о доме. Каждый вопрос оказывается грязнее прямого оскорбления, превращает любовь в предмет торга. Иногда он возвращается к запаху, будто сам не может удержаться от этой новой нити издевательства, и говорит о вишне так, словно имеет право разбирать Тэхёна на составляющие: где в нём страх, где омежья сладость, где кровь Джихёна, где след Лиори, где красота, которую нужно испачкать хотя бы словами, если пока нельзя уничтожить окончательно. Когда Тэ не отвечает достаточно быстро, кто-то у стола двигается ближе, и его больно бьют по лицу. Когда он отвечает слишком тихо, Сатоши просит повторить громче. Когда он начинает плакать, Юнги едва заметно качает головой, но Сатоши замечает это движение и улыбается так, будто чужая попытка предупредить только добавляет вечеру вкуса. Тэхён пытается остановиться, пытается собрать дыхание, пытается удержаться за край стула здоровой рукой, но тела своего он больше не чувствует. К концу часа он уже почти не слышит слов. Сатоши всё ещё говорит, люди у стен всё ещё стоят, Юнги всё ещё молчит, но звуки доходят до Тэхёна издалека, будто он находится под водой. — Хватит, — наконец произносит Юнги, двинувшись ближе. Тэхён не понимает, почему после этого никто сразу не стреляет. Сатоши медленно поворачивается к Мину и смотрит на него с выражением почти отцовского разочарования. — Ты стал мягким, — говорит он. — Он теряет сознание, — отвечает Юнги. В его голосе нет ничего, кроме грубой необходимости. — Если вам нужен живой рычаг для Лиори, его нужно отпустить сейчас. Сатоши переводит взгляд на Тэхёна. Омега действительно уже не сидит, а почти висит на чужой хватке. С рукой, прижатой к груди, с таким дрожащим, измученным телом, что даже… — Жалко, — произносит Сатоши негромко. — Я только начал понимать, почему они оба так дорожили этой кровью. Темнота наконец начинает забирать Тэхёна рывком. Стул уходит из-под тела, Юнги оказывается рядом слишком быстро. — Он снова отключился, — резко говорит Мин. — Уже слишком истощен. Сатоши, потеряв к нему интерес до утра, отворачивается. — Унеси его, привяжи, дай воды, если очнётся, и проследи, чтобы к завтрашнему дню он всё ещё мог смотреть Лиори в глаза. Юнги поднимает Тэхёна на руки. Тот оказывается лёгким, горячим от стресса и слабой лихорадки. Безвольно свисает. Мин чувствует под пальцами бешеный, неровный пульс, слышит слабое дыхание, видит сероватую бледность лица, и впервые за долгое время ему становится по-настоящему страшно не за себя, а за этого мальчишку, который может умереть из-за своей же непричастности. Тэхён не приходит в себя, когда его несут по коридору. Не приходит в себя, когда его опускают на тонкий матрас в маленькой комнате без окон. Не приходит в себя, когда Юнги, ругаясь сквозь зубы почти беззвучно, проверяет его дыхание, пытается устроить повреждённую руку так, чтобы боль не разбудила его окончательно. Он подручными средствами накладывает ему бинты, уместив палец в правильное положение, и на несколько секунд прикрывает глаза, будто молится тому, в кого давно уже перестал верить.