Этернал

Морская вода не хотела принимать в себя то, что Чон Лиори вёз на Цусиму вместе со своими людьми, оружием и молчанием. Она билась в высоких волнах, дороге мешала, холодила мысли. Количество ощутимой для окружающих злости, что Чона разрывала изнутри, заставляло даже отважного, подготовленного Намджуна, что за года тёмных дел привык к жестоким смертям, не решаться на лишние взгляды в сторону альфы. За всю дорогу Чонгук почти не произнёс ни слова. Он сидел у окна местного портового судна, выбранного наугад лишь бы добраться быстрее, чуть повернув голову к мутному стеклу, за которым ночь медленно выцветала в холодное, неприятное утро, и смотрел куда-то сквозь линию моря и тонкого горизонта. Туда, где, по его расчётам, должен был находиться Тэхён. Его не мог забрать никто, кроме Сатоши. Намджун моментами пытался говорить с ним: сначала сухо и по делу, потом жёстче и уже почти зло, перечисляя людей, возможные входы, слабые точки здания, через которое Сатоши держал остров под своим контролем, но Чонгук не отвечал так долго, что каждое слово начинало казаться не частью плана, а попыткой докричаться до человека, который остался в Сеуле, в вычищенной до стерильности квартире, где от Тэ не осталось даже вишнёвого следа. — Ты должен думать головой, — наконец процедил Намджун, когда за окном уже появились первые тёмные очертания земли, и утро, поднимающееся над Цусимой, стало похожим на грязную полоску света. — Если ты сейчас войдёшь туда как бешеный, мы можем не успеть найти его живым. Чонгук не повернул головы. Каждая костяшка, каждый нерв под его кожей был готов голодным зверем сорваться, чтобы выгрызть глотки японцам за своего мальчика. — Я думаю головой, — сказал он наконец. Намджуну стало хуже. В этом спокойствии не было самого Чонгука и его привычной холодной власти. Судя по всему, мужчина уже решил, что сегодня после него здесь останутся не враги, а грунт и тишина. — Тогда объясни мне план, — потребовал Намджун. — Что ты собираешься делать? Чонгук медленно опустил взгляд на свои руки. — Найти Тэ, — произнёс он. — И забрать его. Намджун недовольно сжал челюсти. — А Сатоши? Лиори впервые за несколько часов повернул голову. На лице у него не было ничего, кроме мрачной пустоты. — Сатоши будет жалеть, что родился. — сказал Чонгук. Альфа, у которого отняли своё, объясняться сейчас никому не собирается. Больше Намджун не пытался говорить. Он смотрел, как берег становится ближе, а люди вокруг проверяют оружие. Вонсу, старший по званию в их охранной системе, коротко переговаривался по гарнитуре с мускулистыми, вооруженными ребятами. Серое утро постепенно вынимало из темноты остров, на который они приехали не вести переговоры, а забрать то, что Лиори уже принадлежит. На земле ветер ударил в лицо солью, влажной сталью и холодным запахом порта. Чонгук даже не поморщился. Для него больше не существовало ни погоды, ни дороги, ни усталости. Впереди, где-то за стенами, должен был дышать Тэхён. И, представить только: Если он уже не дышит — Намджун не уверен, что сможет остановить Чона прежде, чем этот остров начнёт пылать.

༄༄༄

— У тебя рука повреждена, и если ты будешь пытаться геройствовать, то сделаешь только хуже, — Юнги хмыкает недоверчиво, закатывая рукава своей чёрной рубашки по локоть и молча укрепляя бинты на ладони Тэ. Тэ смотрит на него расплывчато, сквозь мутную плёнку слёз, слабости и воспоминаний, которые возвращаются не по порядку. Всё тело болит так, будто его часами били прямиком по мышцам. Омега чувствует слабость, остаточную едкость дыма от сигар и лёгкую тошноту, что подступает к горлу. Мир распался на белые пятна ещё со вчера, теперь концентрироваться выходит только на лице Юнги у стены — слишком бледном и взволнованном, чтобы его можно было назвать жестоким. — Хочу… воды, — хрипит Тэхён, и сам же пугается собственного осевшего голоса. Юнги, об этом уже позаботившись, подносит к его губам бутылку и помогает пить маленькими глотками, строго следя за тем, чтобы омега не поперхнулся и не пил слишком быстро. После всего, чем его уже поили за эти сутки, даже простая вода стала чем-то, чему Тэ не может доверять до конца. Он всё ещё помнит, как потянулся к стакану, а потом очнулся уже в Японии. — Там ничего нет, — говорит Мин, заметив, как омега задерживает взгляд на его лице. — Можешь не верить, но сейчас мне невыгодно, чтобы ты снова отключился. Тэ не отвечает. Он пьёт всё равно, потому что горло горит, язык почти не слушается, а тело, несмотря на ужас, всё ещё хочет жить. Альфа откладывает бутылку в сторону, потом достаёт что-то из маленького пакетика, протягивая Тэ несколько таблеток почти осторожно и бережно, будто боится, что любое резкое движение окончательно разрушит в этом омеге то, что Сатоши не успел добить ночью. — Это обезболивающее, — объясняет он. — Слабое, но другого я не могу дать: тебе нужно оставаться в сознании. — Зачем? — шепчет Тэхён. Юнги на секунду замирает, криво усмехается. — Потому что сегодня будет хуже, если ты не сможешь понимать, где стоишь и рядом с кем нужно держаться. Тэ с трудом проглатывает таблетку, слишком долго смотрит на Юнги, пока тот осторожно берёт его повреждённую руку и осматривает пальцы, проверяя отёк. — Болит? — светловолосый альфа спрашивает это больше из сочувствия. Тэ сухо кивает ему, не желая смотреть на свою руку. Конечно, болит. Непонятно только, что сильнее: сломанная кость или непонимание того, за что ему её вообще сломали и почему сделали это так жестоко? Мин осторожно касается костяшками пальцев его лица, убирая с щеки прядь волос так бережно, что у омеги внутри всё сжимается. Так не должны прикасаться люди, которые приводят тебя к палачу. Юнги ведь работает на чудовищ — альфа не должен молчать с таким пониманием и сожалением. Касается он ласково и виновато. Тэхёну страшно от этой мысли сильнее, чем от Сатоши. После суток похищения, чужих рук, слов про Джихёна и боли, он больше не понимает, где заканчивается зло и начинается жалость. Где человек помогает, чтобы спасти, а где просто удерживает живым для следующей каторги. Чонгук, когда мысли возвращаются к нему, не приносит облегчения. Он вспоминается не только тёплой рукой у кожи и взглядом, в котором Тэ, кажется, только-только успел найти что-то своё, а ещё и чужими словами о смертях и жестокости. Всё равно где-то внутри, под болью и отвращением, продолжает жить слабая, унизительная надежда, что он придёт и скажет, что эти люди Тэхёну грязно лгали. Что нет никакого Лиори. К Лиори Тэхёну не хочется. Сейчас, больше всего на свете, он хочет к мистеру Чону, рядом с которым самой большой проблемой было смущение из-за красивых цветов. — Зачем ты делаешь это… — устало спрашивает Тэхён, вглядываясь в лицо Юнги, когда тот, стиснув зубы, вглядывается в его зрачки. Мин долго не отвечает, отмалчиваясь. Он проводит пальцами ниже запястья Тэ, проверяет, насколько сильно дрожит кисть, потом отпускает её так осторожно, будто всё ещё можно сделать вид, что осторожность эта что-то исправляет. — Потому что у меня, как и у твоего Джихёна, есть младший брат, — сухо, скомканно отвечает Юнги. — Сатоши угрожает мне его смертью, потому что хочет, чтобы я на него работал. Тэ смотрит на него не моргая. От имени Джи становится больно отдельно, глубоко так, будто кто-то снова ткнул пальцем в рану, которую недавно опять расковыряли. — Для чего ты ему?.. — спрашивает омега уже мягче, трепетнее, почти боясь разрушить этот короткий, странный момент откровений. — Чтобы в Сеуле был свой надёжный человек, — говорит Юнги сухо. Больше он ничего не добавляет. Не рассказывает, как давно это длится, и не делится тем, что понятия не имеет, где сейчас его младший брат. Жив ли он вообще? Знает ли хоть что-то и понимает ли, сколько людей Юнги ненавидит каждый день только ради того, чтобы где-то, в другом месте, один мальчишка продолжал спокойно просыпаться по утрам? Мир, в котором чудовище существует так жестоко исключительно по своей натуре, был бы намного проще, чем их мир, где случайный человек может не иметь никакого выбора из-за того, что просто хочет безопасности для близких. У Юнги нет никакого выбора, и Джихён, будь он на его месте, ради Тэ поступил бы точно так же. — Что бы сегодня ни случилось, — говорит Юнги после долгой паузы, возвращая себе жёсткость, — Держись рядом со мной. Тэ поднимает глаза. — Зачем? — Потому что я единственный в этом здании, кто не хочет, чтобы ты умер. Слова звучат сухо и грубо, но именно от них Тэхёну снова хочется прослезиться. От Мина пахнет спокойным сандалом и смутным ощущением безопасности. Альфа встаёт, подходит к двери и прислушивается. — У тебя остались близкие? — сухо спрашивает он, поворачивая голову к Тэ. — Кроме Лиори? Тэ касается его серьёзного лица взглядом, приоткрывает губы и почти сразу же чувствует, как в груди поднимается ледяная паника. Чимин. Чимин со своим громким голосом, быстрыми руками и такой же, как у Тэ, доверчивостью. — Мой друг… — выдыхает Тэхён. — Он омега. Юнги мрачнеет, сохраняет ледяную паузу, что пугает сильнее любого ответа. — Тогда Сатоши начнёт шантажировать и тебя. — Подытоживает альфа сухо. — Ради наследства? Юнги медленно качает головой. — Ради Лиори. Тэхён не понимает этой фразы. Не понимает, почему его друг может стать способом добраться до Чонгука и почему сам Тэ стал не наследством, а чем-то, через что можно заставить Лиори терять рассудок. Юнги говорит это так, будто всё уже очевидно всем, кроме него. Тэхён хочет потребовать ответа, хочет спросить почему в это дело нельзя вмешать полицию. Хочет, наконец, услышать правду целиком, без ядовитых обрывков, крови и намёков, но не успевает. Сначала где-то далеко хлопает один выстрел, после чего тут же следует второй. Коридор за дверью резко гудит сразу всем своим ужасом: криками, тяжёлыми шагами, глухими ударами, резкими приказами на японском, звоном разбитого стекла и таким внезапным, животным страхом в воздухе, что Тэ рефлекторно весь сжимается. Юнги резко поднимает голову. В его лице что-то меняется, проскальзывает в глазах облегчением. — Пришёл, — говорит он омеге, на что у Кима расширяются зрачки. — Значит, сбегать нам не придётся. — Сбегать?.. — переспрашивает Тэ непонимающе, на что Юнги только руку ему протягивает, впервые за всё это время улыбнувшись. — Замолви ему за меня словечко, Тэхён.

༄༄༄

Лиори чувствует в этом душном воздухе слабую, испорченную вишню, смешанную с дымом сигары. Она пахнет страхом, металлом и болью. В нём окончательно рвётся последняя жила, связывающая с дисциплиной. Намджун видит этот момент: Чонгук на секунду действительно просто замирает посреди коридора, втягивая воздух. Пальцы у него сжимаются так резко, что кожа на костяшках белеет. В глазах исчезает даже холодный расчёт, оставляя после себя нечто первобытное и тёмное, лишённое человеческой формы. Лиори двигается, и люди Сатоши начинают умирать. Охрана пытается стрелять, шестёрки кричат и отступают за подкреплением. Тела падают одно за другим, не успевая дать должного отпора или прикрыться. Сначала один — у самой стены, даже не успев поднять оружие до конца. Потом второй, третий, сразу двое у поворота, когда их собственная паника мешает им разойтись в разные стороны. Эти бесполезные пули злобного зверя в груди не успокаивают: он, этот зверь, успокоение себе нашёл только в одном светлом образе. Кровью подонков жажду не утолить. Чонгук идёт сквозь них. Он идёт по головам. Каждая рука могла касаться его мальчика. Любой человек, присутствующий в этом здании, уже заранее виновен в том, что дышал, пока его омега лежал где-то без сознания. Намджун прикрывает его со спины, отдаёт короткие команды своим людям. С каждой новой дверью альфа всё яснее понимает, что Чонгук японцев берёт не привычными методами. Лиори работает из такой чёрной, обезумевшей любви, что само слово «любовь» в голове Намджуна впервые звучит не мягко, а как диагноз. Чонгук не останавливается, неглядя стреляет в каждого на своем пути. — Оставь хоть одного живым, — резко говорит Намджун, когда очередной человек Сатоши падает на колени, смотрит на тех, что уже убиты, и пытается что-то сказать на ломаном корейском. Чонгук смотрит на него сверху. — Молю! Господин! — альфа лет сорока начинает в приступе паники опускаться ниже, истерично целуя берцы Лиори, лишь бы дуло не коснулось лба. Чонгук переводит взгляд на стену, раздражённо «стряхивая» альфу со своих ног. — Говори, — требует Лиори милосердно. Мужчина говорит, захлёбываясь страхом. Он указывает этаж, коридор, сам зал, где держали омегу. Когда он, в очередной раз сбиваясь на жалкий всхлип, упоминает, что сам к омеге не прикасался, Намджун понимает, что тот ошибся, приплетая жалкие оправдания. Чонгук не меняется в лице. — Тех, кто вооружён, расстрелять на месте, — произносит Лиори своим людям. — Тех, кто сдаётся и оправдывается, связать, вывести за северный склад и закопать живыми. Вонсу, ровно идущий за Джуном, на секунду поднимает глаза, проверяя, правильно ли услышал. Чонгук смотрит на него твёрдо. — Живыми. Глубоко. — добавляет он. Намджун молчит. Он знает, что должен что-то сказать, хотя бы потому, что когда-то между ними существовали правила — пусть грязные и написанные не законом, но всё-таки правила, — и Чонгук всегда был тем, кто помнил их лучше всех. Но стоит ли возражать, если сейчас в коридоре стоит не тот Чонгук? Понимание романтики у Лиори своё. Они двигаются дальше, методично берут этаж за этажом, сжимая здание, как горло, пока люди Сатоши не начинают отступать уже не по плану, а инстинктивно, туда, где ещё может быть защита их господина. К тому моменту, когда они добираются до главного коридора, утренний свет успевает просочиться в высокие окна мутными, болезненными полосами, и вся сцена становится похожей на слишком красивый кадр из дурного сна. Двери в конце коридора открываются раньше, чем их выбивают. Сатоши выходит сам. Он выглядит безупречно. Чёрный костюм сидит на нём так, будто тот собрался на благотворительный вечер. Тёмные волосы убраны идеально, губы трогает лёгкая, почти приветливая улыбка, а между пальцами тлеет вишнёвая сигара, красный огонёк которой в утреннем полумраке кажется издевательством. За его спиной встают вооружённые люди. Их достаточно, чтобы любой разумный человек остановился. Чонгук не смотрит ни на них, ни на пистолеты. — Какие у меня невежливые гости, — произносит японец мягко, почти с удовольствием, выпуская тонкую струю дыма, которая пахнет вишней так отвратительно знакомо, что у Чонгука дёргается челюсть. — Я рассчитывал, что ты хотя бы постучишь, Лиори. Намджун поднимает оружие первым. Люди за спиной Чонгука делают то же самое. Коридор на секунду превращается в натянутую струну, где каждый палец лежит на спуске. Сатоши улыбается шире. Чонгук делает шаг вперёд. Намджун хочет схватить его за плечо, но впервые за все годы просто не решается. Лиори останавливается перед Сатоши достаточно близко, чтобы между ними остались только дым, ненависть и расстояние, которое можно преодолеть рукой. — Где мой омега, ублюдок? Сатоши наклоняет голову вбок. Медленно, почти лениво. Ему эту удачно пойманную реакцию очень хочется растянуть подольше, чтобы увидеть, где именно она начнёт трескаться. — Хочешь мальчишку? — спрашивает он мягко. — Отдаёшь мне пусанский порт и половину из того, что имеешь. Намджун хмурится сразу: цена кажется недостаточной. Он слишком хорошо знает людей вроде Сатоши и понимает, что тот, кто успел вырвать из рук Лиори его самое уязвимое место, не просит половину, если может потребовать всё. — Мало просишь, — Чонгук недобро усмехается, тоже чувствуя подвох. Сатоши разводит руками с театральной вежливостью, будто они встретились не в здании, где несколькими этажами ниже ещё стонут его полудохлые люди, а в дорогом переговорном зале. — Компенсирую тебе сломанное крылышко твоей пташки, — говорит он. В голосе его появляется тонкая, липкая насмешка. — Скажем так, твой мальчик… неудачно споткнулся и достаточно всего услышал. Намджун успевает только вдохнуть. Чонгук, стиснув зубы так, что на челюсти резко проступает жила, молча вытягивает на Сатоши пистолет. Движение выходит настолько быстрым, точным и лишённым всего разумного, что несколько людей у стен одновременно поднимают оружие. Сатоши не отступает, смотрит на чёрное дуло напротив с ленивым, ласковым любопытством, будто именно этого и ждал. — Приведите Мина и омегу, — бросает он своим людям, не отводя взгляда от Лиори. — И накройте стол для моих сеульских гостей, господа. Его люди удаляются сразу. У Намджуна начинает неприятно ломить зубы, потому что он понимает: Сатоши не просто торгуется, а собирается показать, что успел натворить с Тэхёном. Хочет посмотреть, как Лиори поведёт себя, когда увидит не абстрактную цену, а живое тело омеги, которого он не успел защитить. Они проходят в большой зал молча. Это место создано для сделок: длинный деревянный стол, тяжёлые кресла. Чонгук идёт впереди. Сатоши садится за стол первым, с удовольствием протягивает Чонгуку папку с документами, заранее разложенными и подготовленными. Этот спектакль начался задолго до похищения, и Тэхён был в нём не случайной жертвой, а тщательно выбранной точкой удара. Чонгук молчит. — Ты стал скучным, Лиори, — замечает Сатоши, перелистывая первую страницу. — Раньше ты торговался делом, теперь торгуешься сердцем. Смерть Джихёна сделала тебя мягче? Лиори не отвечает, глаза его скользят по лицу японца с презрением. Он не в том положении, чтобы ткнуть альфе пистолетом в лоб, когда речь идёт о Тэ. — Молчишь, — усмехается Сатоши. — Лет шесть назад, когда я впервые увидел вас с Кимом-старшим, мне сразу показалось, что вы смышлёные ребята. — Японец говорит медленно, смакуя. — Все совершают ошибки, и теперь, когда компаньона у тебя нет, ты можешь их искупить, если захочешь когда-то начать сотрудничать со мной, Лиори. Пока я не забрал у тебя всё. — Я держу порты исключительно для поставок, — отвечает ему Чонгук, сузив глаза. — Твои дела с мёртвыми шлюхами, органами и порошками меня не интересуют, Ли. Сатоши не сдерживает низкого смеха, качая головой. — Для поставок? Даже сейчас пытаешься имя своё очистить? — Японец проводит рукой по лицу, разглядывая Чонгука с неверием. — Чем отличается хозяин диких псов от хозяина их будок, Лиори? — Я не кладу перед людьми товар, не шантажирую их родными и не закрываю глаза на подлость. — Фраза не успевает закончиться, когда тяжёлая дубовая дверь вновь открывается, и мир у Лиори останавливается так резко, словно кто-то выстрелил ему в грудь. Бледный, совсем измученный, с воспалёнными глазами и губами, на которых запеклась маленькая трещина. Тэ ослаб, стоит с перебинтованной рукой, прижатой к груди так осторожно и неправильно, что у Чонгука в висках вновь начинает стучать яростно, тяжело и слепо, будто кровь больше не знает, куда ей идти, кроме как в ярость. Светловолосый альфа придерживает его осторожно, позволяя на себя опираться, и шепчет что-то, на что Тэ мелко кивает. Сатоши наклоняет голову вбок, разглядывая эту картину с мерзким удовольствием. Лиори тут же откладывает пистолет на стол — не может к Тэ подойти с оружием в руках. Не думая ни о разговоре, ни о документах, он встаёт. Юнги остаётся на месте, его пальцы на локте Тэ чуть ослабевают. Он готов отпустить его туда, куда мальчишка, по всем законам живого страха, должен сейчас рвануть сам. К своему альфе, к спасению, имя которого шептал без сознания. Чонгук подходит немедленно. — Тэ, — произносит он хрипло. Слово почти не выходит. Тэхён поднимает на него глаза, и взгляд оказывается хуже перебинтованной руки. Тэ старается держаться ровно, именно так, как Юнги вбивал в него шёпотом всю дорогу до зала. В глазах у него боль, усталость, жалкая и мгновенно задавленная надежда, смешанная с непониманием. Ужаснее всего там выступает страх, ведь омега скользит взглядом по Чонгуку совсем мимолётно, после чего кидает взор на Сатоши и людей с пистолетами, тихо содрогаясь. Лиори всё равно делает шаг ещё ближе. Мозг отказывается связать эти вещи вместе: Тэхён, его омега, его мальчик, его слабое место и единственная причина не сжечь этот остров, смотрит на него так, как смотрят на монстра, пришедшего не спасать, а забирать. Он протягивает руку осторожно. Медленнее, чем когда-либо касался кого-то в своей жизни, и, когда пальцы его почти доходят до плеча Тэ, тот делает маленький, бессознательный и инстинктивный шажок назад. Его плечо оказывается ближе к Юнги, чем к руке Лиори.

Тэхён, глядя Лиори прямо в глаза, прячется за спину Юнги.

Отступает, потому что боится.

Чонгук останавливается. Рука остаётся в воздухе ещё мгновение, совершенно беспомощная, ненужная, а потом медленно опускается вниз, будто вместе с ней падает что-то гораздо большее, чем жест, потому что ни одна пуля или угроза Сатоши не могла бы ударить так точно, как этот маленький жест. Юнги напрягается всем телом. Он не закрывает Тэ нарочно, но и не отступает, потому что понимает: если сейчас убрать плечо, за которым омега спрятался на автомате, и уступить Лиори, Тэхён может просто рассыпаться посреди зала. Глаза Чонгука скользят по лицу Мина быстро, оценивающе. Тэ сам, кажется, осознаёт, что сделал, только через секунду. Губы у него приоткрываются, глаза становятся ещё шире, в них появляется ужас уже не только перед Чонгуком, но и перед собственной реакцией, перед тем, что тело предало раньше, чем сердце успело выбрать, кому верить. — Я… — шепчет он, но дальше не может совсем. Чонгук смотрит на него. На этот крошечный, убийственный промежуток между ними. — Тэ, — снова произносит Чонгук, но теперь в голосе нет ни рыка, ни власти. Там глухое, почти нечеловеческое усилие не подойти ближе. Тэхён вздрагивает от собственного имени. Сатоши тихо смеётся. — Какая трогательная встреча, — говорит он, откидываясь на спинку кресла. — Я почти начинаю жалеть, что не попросил больше. Намджун резко переводит на него взгляд, но Чонгук всё ещё не смотрит туда. Он словно не может оторваться от Тэхёна. — Я не трону тебя, — говорит Лиори тихо. — Никогда бы не тронул. Тэхён кивает, но не двигается вперёд. Этот кивок становится второй пулей: он верит не словам, а расстоянию. Ему легче дышать, пока между ним и Чонгуком стоит Юнги. Стиснув зубы, Чонгук молча возвращается к столу. Он не смотрит на Сатоши и на его людей. Не смотрит даже на Намджуна, который стоит чуть сбоку с таким лицом, будто уже заранее готов броситься между ним и всем залом, если Лиори сейчас всё-таки сорвётся, перевернёт стол, выстрелит первому в голову и сделает то, чего от него ждёт каждая душа в этой комнате. Альфа берёт ручку и подписывает первую страницу резко, почти разрывая бумагу острым нажимом, потом вторую, третью, четвёртую. Не читая и не уточняя. Все выстроенные годами маршруты сейчас стоят меньше одного маленького шага назад, который Тэхён сделал от него за спину Юнги. — Разумное решение, — мягко произносит Сатоши. Чонгук поднимает на него взгляд всего на секунду. И Сатоши, при всей своей самоуверенной, выдрессированной годами власти, всё-таки замолкает, потому что в этом взгляде нет капитуляции. Молчаливое обещание до него доходит. Чонгук кладёт ручку на документы. — Выйдите все, — говорит он, глядя на японца. Никто не двигается сразу, в зале на мгновение возникает слишком странная пауза: приказ звучит не от хозяина дома, а от Лиори, который только что подписал бумаги и формально должен был бы сидеть тихо, принимая условия. — Ты отдаёшь приказы в моём доме? — Выйдите, — повторяет Чонгук ниже. Намджун, хмыкнув, недоверчиво смотрит на Юнги и всё же выходит из зала. Спорить сейчас нельзя, Лиори может убить всех, забыв, зачем вообще вошёл сюда. Юнги остаётся на месте дольше остальных. Он стоит рядом с Тэхёном, чувствуя, как омега всё ещё едва заметно тянется к нему плечом и держится за его присутствие. В этом аду Мин оказался для него единственным человеком. — Мин, — негромко зовёт Сатоши. В его голосе снова появляется игра. Юнги опускает взгляд на Тэ. — Всё будет нормально, — говорит он сухо. Тэхён кивает быстро и растерянно. Когда Юнги делает шаг к двери, он всё-таки поворачивает за ним голову всего на одно мучительное мгновение, но Чонгук замечает и это: как омега следит за уходящим Мином, будто боится, что за дверью его тут же убьют. Уже не сомневается, что Намджун или кто-то из людей Лиори способен сделать это просто потому, что Чонгук захочет. Тэхён не ошибается. Дверь закрывается. Пауза сохраняется несколько секунд. В помещении остаются только они двое, длинный деревянный стол, подписанные бумаги, тяжёлый запах вишнёвой сигары, впитавшийся в воздух, и тишина, такая плотная, что в ней слышно, как Тэхён неровно дышит, пытаясь держать перебинтованную руку неподвижно. Он молча смотрит на Лиори, Чонгук смотрит в ответ. Не прерывая зрительного контакта, Лиори подходит ближе. Он останавливается перед Тэхёном достаточно близко, чтобы видеть дрожащие губы и неосознанный наклон корпуса назад, который Тэ пытается скрыть, но не может. Без чести и красоты, будто вся его гордость и власть больше ничего не стоят, Чон Лиори грузно опускается перед ним на колени. Тэхён замирает совсем. Альфа смотрит снизу вверх, впервые за всё время оказываясь ниже, доступнее для удара. Бессмысленно уязвимый. — Я не подойду ближе, — говорит он тихо. — Пока ты сам не разрешишь. Тэ сглатывает, глаза у него снова блестят. — Ты… — начинает он, но голос ломается, слово остаётся висеть между ними.

Ты убивал? Ты знал?

Ты теперь тоже можешь сделать больно?

Чонгук будто слышит все вопросы сразу, и каждый из них принимает молча, без попытки повернуть правду так, чтобы она меньше резала. — Я знаю, что ты услышал, маленький, — говорит Чонгук тихо и низко. — И знаю, как это теперь выглядит. Он тянется к нему осторожно, едва ощутимо касается пальчиков здоровой руки. — Я не хороший человек, — продолжает он глухо. — Никогда им не был. В моей жизни слишком много грязи и вещей, которые ты не должен был узнать так. Тэхён молчит, Чонгук сглатывает, не отводя взгляда. — Но я не причиню тебе боль. Слышишь? Не тебе. — Голос у него становится ниже, почти сорванным. — Я могу быть кем угодно для всех остальных. Но не для тебя, маленький. Чонгук опускает взгляд к его перебинтованной руке, заставляя себя не хмуриться. О том, что он переломает Сатоши каждую кость, Тэхёну слышать сейчас не нужно. — Я пришёл забрать тебя домой. — говорит он тише.