Этернал

Тэхён, наподобие ленивого котёнка, лежал на широком диване в гостиной Чонгука, поджав под себя ноги и устроив телефон на подушке так, чтобы слышать Чимина без необходимости держать девайс у уха. Сейчас в квартире с дорогим деревом, мягким светом и уже привычным интерьером, потому что Тэ был тут много раз, царила атмосфера спокойствия. Конечно, это была заслуга альфы, что способен лишь одним звонком сделать весь город тише, стоит Тэхёну только попросить. За высокими панорамными окнами Сеул жил своей обычной жизнью: машины тянулись по дороге, солнце красиво ложилось на стеклянные башни, чужие люди куда-то спешили. Тэ ел свежее манго с фарфоровой тарелки и пытался понять, почему в последние дни его счастье стало отдавать новой тревогой. Фрукты были красивыми. Манго, виноград без косточек, клубника, несколько ломтиков дыни и маленькая пиала с гранатовыми зёрнами стояли на низком столике рядом с хрустальным стаканом воды, таблетками от лёгкой головной боли, про которые Тэхён всё равно забывал, и запиской, написанной знакомым ровным почерком:

«Наслаждайся, моя нежность.

Я скоро вернусь.»

Тэхён прочитал её уже раз десять и каждый раз чувствовал одно и то же: тепло, от которого хотелось глупо улыбаться, и тихую обиду, потому что «скоро» у Чонгука в последнее время стало понятием слишком растяжимым. — Он опять странный, — сказал Тэ в телефон, цепляя вилкой кусочек манго. На другом конце линии что-то глухо шуршало, падало, потом Чимин раздражённо выругался себе под нос. — Твой шоколадный ужас? — Не называй его так. — Я называю его так с огромным уважением к его пугающей репутации. Что значит «опять странный»? Тэхён задумчиво посмотрел на записку. Чонгука дома не было уже несколько часов. Он уехал утром, поцеловав Тэ в висок, велев не забыть поесть и пообещав вернуться к ужину, а потом, в гостиной Тэ нашёл лакомства. Но! У альфы снова было то лицо: спокойное, внимательное, слишком закрытое. Не лицо Лиори перед чужими людьми, нет. С Тэхёном он оставался мягким. Гладил по волосам, укрывал одеялом, целовал плечо, когда думал, что омега засыпает, спрашивал, не холодно ли, не беспокоят ли омегу кошмары, с учётом всех пережитых событий. Именно эта мягкость в последние полторы недели стала какой-то слишком осторожной. Будто Чонгук не просто заботился, а готовил его к чему-то. — Он очень задумчивый, — признался Тэхён тихо. — И слишком… бережный. Не то чтобы это плохо, но он будто… всё время хочет мне что-то сказать, а потом передумывает. — Может, он просто устал? — Чимин хмыкнул в трубку, и оттуда снова послышалось шуршание коробок. — Ты ведь не думаешь, что он оставил Сатоши в покое и дал ему просто уйти? Он до сих пор не сказал тебе, что сделал с ним? Тэхён прикрыл глаза. С того вечера, когда Чонгук вернулся в квартиру, усталый, тёмный, пахнущий холодным воздухом, металлом и водой, прошло уже полторы недели. Полторы недели без Сатоши, угроз и чужих людей у двери. Полторы недели, за которые Чимин успел въехать в его квартиру окончательно, освободив себе все шкафы, Юнги — провести много времени с Хаджином и начать привыкать к тому, что больше не должен жить на поводке. А Тэхён переехал к Чонгуку. Официально, слишком быстро, конечно, если смотреть со стороны. Они были вместе совсем недолго, прошли через такое количество ужаса, что нормальный человек, скорее всего, посоветовал бы им обоим не принимать никаких решений минимум год, но какая разница, торопились они или нет, если Тэхён всё равно каждый раз, когда приходило время уходить, думал только о том, как сильно хочет остаться. И Чонгук не был против, он ждал этого решения с той самой секунды, как они впервые поцеловались. Перевоз вещей альфа организовал за один день, и в ту ночь Чонгук целовал его долго. Не отпускал из постели, не выпускал из рук, гладил по спине, по талии, по волосам. Всю ночь ласкал своего мальчика, не скупясь на интимные слова. Но даже тогда, в самой густой нежности, когда Тэхён отходил от бурного оргазма, Чонгук вдруг спросил странное. Тэхён помнил это слишком отчётливо. Они лежали в полумраке, свет города мягко ложился на потолок. Тэ устроился на его груди, проводил пальцами по тёплой коже, лениво вырисовывая бессмысленные линии, слушал ровное сердцебиение и почти засыпал, когда Чонгук вдруг коснулся губами его макушки и негромко начал: — Ты бы простил близкого человека, если бы узнал, что он тебе соврал? — Что? — Тэ поднял на него уже сонные глазки. — Просто спрашиваю. Он помнил, как напряглись пальцы Чонгука на его спине. Тэ уже научился подмечать такие мелочи: когда альфа говорил лениво, но слишком тщательно выбирал слова; смотрел спокойно, но в глазах появлялась внимательность. — Если это мой близкий человек, — медленно ответил Тэхён, не переставая водить пальцами по его торсу, — думаю, простил бы. Но зависит от того, какая это ложь и насколько мне от неё было плохо. Чонгук тогда ничего не сказал сразу, кивнул, будто именно такого ответа и ждал, а потом наклонился и поцеловал его в лоб так бережно, что у Тэ внутри стало странно. — Понятно, — произнёс он. — Ты мне о чём-то врёшь? — Нет, маленький. — Тогда почему спрашиваешь? — Потому что иногда люди врут не для того, чтобы сделать больно. — А больно всё равно делают? Чонгук посмотрел на него сверху вниз, провёл большим пальцем по его щеке и ответил не сразу: — Иногда да. Тэхён тогда решил, что речь о Сатоши. О том, что Чонгук не рассказывает подробностей, хотя после возвращения он долго мыл руки в ванной. — Я не знаю, что он сделал с Сатоши, — сказал Тэ сейчас в трубку, открывая глаза. — Он сказал только, что тот больше никогда меня не побеспокоит. На том конце линии стало тише. Чимин перестал возиться с коробками. — Думаешь… он… убил его? Тэхён опустил взгляд на тарелку. Слушать об убийствах ему всё ещё было неприятно. От самой мысли о крови, боли и чьём-то последнем дыхании становилось не по себе, и та часть его, которая когда-то действительно верила, что любые вопросы можно решить словами, всё ещё вздрагивала от понимания, насколько далеко от слов находился мир Чонгука. Но прежнего отторжения не было. Наверное, потому что Сатоши не был случайным человеком. Он ломал пальцы, брал заложников, шантажировал Юнги братом, и требовать от Чонгука милосердия к человеку, который не знал милосердия ни к кому из них, казалось нечестным. — Я не знаю, — ответил Тэ наконец. — И, наверное, не хочу знать. Чимин молчал. — Главное, что всё закончилось, — добавил Тэхён тише. — Да, — мягко сказал Чимин. — Главное, что закончилось. Они помолчали несколько секунд. Чимин где-то на другом конце города собирал вещи в квартире Тэхёна, точнее, теперь уже своей, недовольно пыхтел на коробки, ругался на слишком маленький шкаф и, кажется, пытался одновременно говорить по телефону, пить кофе и решать, какие вещи Тэ имел право забрать к Чонгуку, а какие должны были остаться «в память о прежней свободе». — Ты там вообще что делаешь? — спросил Тэ, снова подцепляя вилкой клубнику. — Перебираю твои полупустые полки. — Мои? — Уже мои. Ты же официально съехал к своему жениху, будь добр не претендовать на мою территорию. Тэхён покраснел. — Он мне не жених! — Пока. — Чимин-а! — Что? Ты переехал к нему через полтора месяца после знакомства, ходишь в его рубашках, ешь его дорогущие фрукты и грустишь, когда он уходит по делам! Прости, малыш, но морально ты уже замужем. — Я бросаю трубку! — Не бросишь. Тебе скучно без меня! Тэхён фыркнул, но не стал спорить. Ему правда было скучно. Квартира Чонгука без Чонгука казалась слишком большой в этот долгий выходной день. В ней хотелось ходить босиком, трогать книги на полках, заглядывать в комнаты, к которым он раньше относился как гость, но теперь мог открывать двери спокойно, зная, что его вещи уже стоят в спальне, свитер лежит на кресле, а любимая кружка — в кухонном шкафу рядом с чашками Чонгука. И всё равно… без альфы дом становился немного пустым. — Кстати, — протянул Тэ, стараясь звучать не слишком заинтересованно. — Ты на этой неделе уже второй раз виделся с Юнги! На том конце линии что-то упало. — Не твоё дело! — Я просто спросил. Чимин шумно выдохнул. — Мы пили кофе. — Дважды? — Один раз был чай. Он извинялся. Тэхён улыбнулся уже шире, чувствуя, как внутри впервые за день становится немного легче. — Он тебе нравится? — Мне нравится, когда люди искренне страдают из-за собственной вины и покупают мне десерты за свой счёт. — Он тебе нравится. На несколько секунд в трубке стало тихо. Потом Чимин буркнул: — Может быть. Тэ тихо рассмеялся. — Ого! — Не делай из этого событие. Я всё ещё считаю его похитителем! — Конечно! Я Чонгука тоже считаю жестоким! — хихикнул Тэ чуть тише. — Но это не мешает мне жить с ним! — Жить? Имеешь в виду целоваться, заниматься сексом и получать цветы? — Так же смеётся в трубку омега, получая в ответ громкое: — Пока, Чимин-а!

༄༄༄

Больше всего Лиори боялся того, что эта правда о Джи, если она действительно окажется правдой, сделает с Тэхёном. У них и правда всё произошло слишком быстро, резко, не по-человечески. Они познакомились недавно, но уже успели пройти через похороны, наследство, документы, похищение и ту невозможную ночь, когда в гостиной Чонгука сидели все более-менее близкие. Альфа понимал, что поторопил ситуацию с переездом и тем, как быстро позволил себе называть Тэ своей маленькой драгоценностью, хотя ещё совсем недавно тот обращался к нему на «вы» и краснел, когда Чонгук просто поправлял ремень безопасности у его плеча. Но каждый раз, когда Тэхён оказывался рядом, это осознание становилось бесполезным. Стоило омеге поднять на него глаза, нахмуриться, мягко произнести его имя или устало уткнуться носом в шею, как у Чонгука внутри всё плавилось до невозможного состояния. Нежность, желание, страх, собственничество, любовь — всё смешивалось в одно плотное, горячее чувство, с которым невозможно было спорить и которое совершенно не интересовалось тем, достаточно ли времени прошло. Чонгук полюбил его до желания поставить весь город на колени только ради того, чтобы Тэхён больше никогда не просыпался с тревогой в глазах. И если сейчас этот мальчик снова будет сидеть напротив него бледный, с опущенными ресницами и вопросом, на который Чонгуку придётся ответить тяжёлой правдой, то плохо будет не только Тэхёну. Чонгуку тоже будет отвратительно хуёво. Вчера вечером он вернулся домой с двумя огромными корзинами цветов. Красные и белые розы. Белые — потому что Тэхён был для него нежностью, той самой невозможной чистотой, которую хотелось не трогать грязными руками, но всё равно хотелось держать ближе всех на свете. Красные — потому что рядом с ним Чонгук всё ещё оставался альфой жадным, влюблённым. И каждый взгляд на чужие губы вызывал желание, от которого становилось невыносимо. Тэхён, разумеется, сразу покраснел. Стоял посреди гостиной, смотрел на эти корзины так, будто Чонгук не цветы принёс, а выкупил для него половину ботанического сада, и смущённо перебирал пальцами край рукава. — Это слишком, — сказал он тихо. — Нет. — Чонгук… — Мне виднее, маленький. — Ты не можешь каждый раз приносить мне столько цветов! Не стоило! Чонгук даже слушать это не стал. Подошёл ближе, убрал из его пальцев рукав, который Тэ мучил уже несколько секунд, и коснулся губами его костяшек. — Стоило, Тэ. Тэхён вспыхнул ещё ярче. Фыркнул, но счастливую улыбку спрятать не смог. И вот именно из-за этого Чонгуку на секунду стало снова трепетно в груди. Тэ умел становиться чудесно-очаровательным из-за глупой, ничего не стоящей для альфы вещи. Чонгук притянул его ближе, Тэхён позволил, но через несколько секунд всё-таки поднял на него взгляд, уже не такой смущённый, а более внимательный. — Почему ты так странно себя ведёшь? — Странно? — Чонгук замер едва заметно. — Да. — Тэ нахмурился. — Ты всё время как будто… оберегаешь меня сильнее обычного. Будто что-то недоговариваешь… Чонгук не хотел ему врать. Он прошёл в гостиную, сел на диван и потянул омегу к себе. Тэхён сначала удивлённо моргнул, потом послушно устроился у него на коленях, всё ещё хмурясь, но уже мягче, потому что руки Чонгука легли на его талию привычно и бережно. — Мне нужно слетать в Китай, — сказал Чонгук негромко. Тэхён сразу стал серьёзнее. — В Китай? — В Пекин. Мне надо встретиться с одним важным человеком и кое-что с ним обсудить. — По работе? Чонгук медленно провёл ладонью по его боку. — Это отчасти касается моей работы, но больше касается нашей с тобой жизни. — Рука альфы поднялась выше. — И касается Джи. Тэхён застыл. — Джи? — Джи. Омега наклонил голову набок, в его взгляде появилось непонимание, от которого Чонгуку захотелось закрыть глаза. Он многое мог выдержать, но Тэхён выглядел слишком открытым для этой темы, слишком доверчивым к самому факту, что смерть брата уже произошла, похороны уже прошли, горе уже стало частью его жизни, и прошлое, каким бы больным оно ни было, хотя бы не шевелилось под ногами. — Почему ты говоришь об этом так, словно случилось что-то страшное? — спросил Тэ. Чонгук облизал губы. — Чонгук. — Омега нахмурился сильнее. — Я не хочу делать тебе больно, Тэхён. — Тогда не делай. Скажи правду. — Это не так просто. — Я не такой слабый, как тебе кажется, — вздёрнул подбородок младший. Эта фраза ударила точнее, чем должна была. Чонгук поднял на него взгляд. — Со смертью Джи происходит что-то очень странное и непонятное, маленький, — сказал он прямо. Тэхён выдохнул ошарашенно. — Как может происходить что-то непонятное со смертью Джи, если он уже мёртв? — спросил он тихо. — Я был на его похоронах, видел его тело. С документами всё улажено и… — Ты видел его лицо? — Голос альфы прозвучал ниже. Тэхён моргнул. — Что? — Его лицо, Тэ. Ты хорошо его видел? Омега растерялся. — Я… плохо помню? Тогда всё было очень смутно. Мне было плохо, я почти ничего не понимал. И, как мне сказали, тело нашли не сразу, так что лицо было… в плохом состоянии. Его готовили к похоронам, но я не могу… — Он запнулся и нахмурился сильнее. — Почему ты вообще спрашиваешь такие подробности? Чонгук притянул его ближе, так, чтобы Тэ оказался совсем рядом, чтобы его можно было держать, если земля под ним начнёт трескаться. — Потому что сначала я разберусь с тем, что может снова сделать тебе больно, а потом всё тебе расскажу, — произнёс мужчина негромко. Тэхён смотрел на него несколько секунд, выдохнул почти с облегчением и грустно улыбнулся. — Хорошо… — произнёс он тихо. — Я уже надумал, что ты от меня что-то скрываешь, или… не доверяешь мне… Чонгук покачал головой. — Я никогда не хочу ничего от тебя скрывать. — Но скрываешь? — Иногда я молчу, пока не понимаю, что именно должен сказать. Тэ опустил взгляд. — Это звучит почти как скрывать. — Знаю. — Чонгук… — Ты мой омега, — сказал мужчина тише, перебивая не жёстко, а так, будто иначе просто не сможет. — Я хочу прожить с тобой жизнь. Хочу стоять рядом, когда ты закончишь университет. Хочу сделать так, чтобы ты ни в чём не нуждался. Хочу семью с тобой в будущем, потому что я в тебя по уши, маленький. И если я иногда молчу, то не потому, что не доверяю тебе. А потому, что сначала хочу понять, с какой стороны к нам снова летит нож. Тэ залился слишком ярким румянцем. — Ну чего же ты краснеешь, кроха? — спросил альфа мягко, поглаживая его талию. — Ты бы… — Он немного сбился. — Правда хотел со мной семью? — тихо спросил Тэ, наконец отвлекаясь от плохих мыслей. — Я похож на лжеца? — Иногда! — Маленький. — Что? Ты сам сказал, что можешь недоговаривать! — Недоговаривать и лгать — разные вещи, — усмехнулся Чонгук, щёлкая омегу по носу. — Кое-кто хорошо обжился в нашей квартире и теперь становится обнаглевшим упрямцем? — Неправда! — Тэхён чуть надулся, собираясь добавить что-то очень серьёзное, но надолго его не хватило, потому что Чонгук наклонился и поцеловал его. Сначала мягко. Потом глубже, горячее, со знакомой жадностью. Омега тихо выдохнул ему в губы, пальцы легли на плечи, потом скользнули выше, к затылку, и Чонгук почувствовал, как холодная тревога внутри него отступает хотя бы на несколько мгновений. Перед вылетом в Китай он не смог отказать себе в удовольствии провести ночь со своим мальчиком. Рядом с Тэхёном беспокойство становилось тем, что можно было выдержать. Позже, когда цветы уже стояли в гостиной, Чонгук брал своего мальчика без остатка, вжимая в шёлковые простыни сзади. Гладил его по спине, талии, по линии позвоночника, где под пальцами оживала красивая татуировка полюбившегося тигра, и ловил каждый сбитый вдох так жадно, будто собирался запомнить на случай, если Пекин окажется не просто разговором. Тэхён был тёплым. Нежным. Смущённым даже тогда, когда сам тянулся ближе, стонал развязно и поддавался навстречу, сбито выпрашивая мужчину не останавливаться. И Чонгук не останавливался. Любил его так сильно, что это чувство уже не сходилось ни с одним приличным словом.

༄༄༄

Частный борт поднялся из Сеула ближе к полудню понедельника, и уже через несколько часов Пекин встретил Лиори сухим холодом и красным вечерним светом. Альфа убедился в том, что Тэ хорошо себя чувствовал с утра. Оставил ему водителя и красную феррари, потому что видел, как у омеги загорались глаза от яркого цвета и возможности со вкусом прокатиться в университет. Чонгук чувствовал себя таким же влюблённым студентом, уже на посадке отправляя младшему очередное:

«Я скучаю. Приеду — не отделаешься от поцелуев.»

На посадочной полосе его ждали без лишних знаков внимания. Чёрная машина, водитель, который не представился, и молодой бета на пассажирском сиденье, нервно оглянувшийся в зеркало заднего вида ровно один раз, прежде чем понять, что на человека за своей спиной лучше не смотреть дольше необходимого. Чонгук не спрашивал имени, не уточнял маршрут и не интересовался, кто именно отправил машину. Всё это было бы лишним. Он и так знал. С того самого сообщения от «мертвеца» альфа глаз нормально не сомкнул, нарыл информацию на похоронное бюро, на организаторов прощальной церемонии. На то, мог ли Джихён обвести вокруг пальца не только Тэ, но и самого Лиори. Как оказалось — мог. В груди стучало что-то тяжёлое, слишком плотное для злости и слишком злое для боли. Чонгук всю дорогу смотрел в окно. Пекин медленно расползался за стеклом широкими дорогами, красными огнями, стеклянными башнями, вывесками, людьми на переходах, чужим языком, чужими лицами и слишком спокойной вечерней жизнью, в которой никто не знал, что Чон Лиори прилетел сюда не ради сделки и не ради новых маршрутов. Он прилетел ударить человека, которого два месяца считал мёртвым. И, возможно, только после этого снова решить, живым ли тот останется. Машина остановилась у высотного здания в деловом квартале, где охрана у входа смотрела так вежливо, будто уже получила приказ не говорить лишнего. Чонгук вышел молча, поправил манжет тёмного пальто и поднял взгляд на верхние этажи. Мысль до сих пор не помещалась в голове. Он видел гроб. Видел мрачные лица людей на похоронах, видел Тэхёна, стоящего слишком бледным, маленьким, потерянным среди цветов и горя. Видел тело, лицо, грим, швы под чужой работой, заключение, подписи и сухие формулировки, которые не оставляли места сомнению. Видел всё, что должен был увидеть, чтобы поверить. И всё равно оказался обманут. Лифт поднимался слишком тихо. Чонгук смотрел на отражение в полированной металлической стене и видел не себя, а человека, который за последние два месяца успел похоронить друга, взять под защиту его брата, влюбиться в этого брата настолько безнадёжно, что теперь сама мысль о его слезах вызывала желание разобрать мир руками. Двери открылись. На этаже было тихо. Молодой бета проводил его до двери, приложил карту к считывателю и отступил в сторону, даже не пытаясь войти следом. — Господин Ким ждёт вас, — сказал он негромко. — Конечно, сука, ждёт. Дверь открылась. Кабинет был большим, высоким, дорогим, с панорамными окнами, за которыми Пекин горел вечерним золотом и красным, отражаясь в стекле и тёмной поверхности длинного стола. На одном из экранов у стены всё ещё ползли вниз графики, на другом были открыты знакомые Чонгуку схемы. Слишком аккуратно разложенные для того, кто якобы два месяца был трупом. Джихён стоял у окна, спиной к входу. Живой настолько оскорбительно, что у Чонгука потемнело в глазах. Плечи, посадка головы, рука, спокойно держащая бокал. Когда он обернулся, у Чонгука внутри треснуло так резко, что злость наконец нашла себе форму. Джихён выглядел усталым, немного похудевшим. Чуть старше, чем в последнюю их встречу, с тенью под глазами и слишком спокойным лицом. Он не улыбнулся, не сделал шага навстречу, лишь поставил бокал на стол, посмотрел на Чонгука и тихо сказал: — Привет, боксёр. Сильный удар пришёлся ему в лицо раньше, чем он успел договорить что-нибудь ещё. Звук получился глухим, тяжёлым, некрасивым. Джихён отшатнулся, ударился бедром о край стола, схватился за скулу и всё равно не упал, хотя по губе сразу пошла кровь. — Пиздец… — выдохнул он. — Ты радоваться должен, Чонгук. — Мужчина хрипло усмехнулся. Чонгук сделал шаг вперёд. — Уёбок, я сейчас выбью тебе челюсть окончательно, — рыкнул Лиори, не жалея второго удара куда-то в нос. — Какого хуя?! Джихён медленно выпрямился. Коснулся языком разбитой губы и грустно усмехнулся. — Ладно, это справедливо. — Справедливо? Ты, блять, серьёзно сейчас решил начать с этого? — Чон не сдерживал агрессии. — Нет. Явно не с этого, — ответил вполне живой, мать его, Джихён. — Тогда с чего ты хотел начать, Джи? — Лиори произнёс его имя так, будто выплюнул. — С «прости, что заставил тебя хоронить меня»? С «прости, что мой брат два месяца жил в аду, пока я сидел в Пекине и смотрел на графики»? С «прости, что ты видел моё тело в гробу»? Ты, уёбок ахуевший, что за игры мне устроил?! Джихён кивнул, спокойно всё это выслушивая. — Я знал, что ты будешь зол. — Зол? — Чонгук шагнул ближе, воздух между ними стал тяжелее. — Я думал, ты мёртв. Я стоял у твоего гроба, смотрел на твоего брата, который не понимал, почему у него отняли единственного близкого человека, и я обещал тебе, мёртвому ублюдку, что защищу его. Я два месяца жил с твоей смертью, Джи. — Я знаю. — Джихён опустил взгляд. — Нет, ты не знаешь. Ты написал мне после всего этого ебучее сообщение, будто я должен был усмехнуться, приехать и спросить, как у тебя дела, сволочь ты редкостная. Джихён молчал. Кровь с разбитой губы медленно стекла к подбородку. Он вытер её большим пальцем, посмотрел на красный след на коже и снова усмехнулся, на этот раз совсем тускло. — Если бы я написал иначе, ты бы решил, что это ловушка. — Говори, — рыкнул Лиори без тени снисходительности. Его терпение заканчивалось. Чонгук ненавидел то, что это правда. Ненавидел его живое лицо. Голос, который слышал во сне после похорон. Ненавидел эту усталую, знакомую манеру держаться так, будто он уже принял удар до того, как его нанесли. Где-то под всей этой яростью, под желанием разбить ему лицо ещё раз, в самое мясо, под бешенством и матом, которые жгли горло, была другая, куда более страшная вещь.

Облегчение.

Джихён был жив. Ублюдок, предатель, лжец, человек, которого Чонгук сейчас хотел трясти за воротник до хруста костей, был жив. Это делало злость только хуже. — Я видел твоё тело, — сказал Чонгук тише, но от этого голос стал опаснее. — В гробу. Джихён кивнул. — Ты видел тело, которое тебе дали увидеть. Лицо, которое тебе дали узнать, и заключение, которое тебе дали прочитать. — Как? — Документы. Один мёртвый человек без имени, которого никто не искал. Закрытая экспертиза. Патологоанатом, который слишком давно хотел уехать из Кореи. Несколько людей в похоронном доме, которым заплатили достаточно, чтобы они не задавали вопросов и поработали над телом. Лицо было повреждено до того, как ты его увидел, поэтому грим сделал всё остальное. Чонгук смотрел на него не моргая. — Ты подложил чужой труп в собственный гроб. — Да. — И позволил Тэхёну это увидеть. Впервые Джихён дёрнулся. Эта фраза попала туда, где его ещё можно было ранить. — Я не хотел, чтобы он смотрел. Думал, его отведут раньше. — Он смотрел, Джи. Смотрел внимательно и долго, оплакивая живого ублюдка. Джихён прикрыл глаза. На несколько секунд в кабинете стало тихо. За окнами шумел город, ровно, глухо, далеко, будто всё это происходило не на верхнем этаже пекинского здания, а в отдельной, вырванной из мира комнате, где два старых друга наконец стояли друг напротив друга после смерти, которая оказалась ложью. — Я ошибся, — сказал Джихён. Чонгук усмехнулся. — Как скромно. — Я ошибся чудовищно, — поправил тот и наконец открыл глаза. — Так лучше? — Даже сейчас он разговаривал всё в той же манере. — Нет, — отрезал Чон. — Знаю, — кивнул альфа. Чонгук развернулся, прошёл несколько шагов к столу, упёрся ладонями в край и попытался вдохнуть. Получилось плохо. В голове всё ещё стояло лицо Тэхёна, когда тот рассказывал, что плохо помнит день похорон. Боже. Как осторожно он говорил. Как будто боялся не только смерти брата, но и подробностей, которые могли сделать память ещё хуже. — Зачем? — спросил Чонгук наконец. — И не смей говорить мне красивую хуйню. Я хочу правду. Джихён молчал долго. Он подошёл к столу с другой стороны, но не сел. Они стояли друг напротив друга, разделённые деревом, экранами, бумагами и двумя месяцами лжи. — Мы с тобой заигрались, — сказал он негромко. — Ты это знаешь. Чонгук поднял глаза. — Что? — Мы с тобой заигрались, Чонгук. Ты держал Сеул. Я чистил деньги, проводил документы, закрывал маршруты, договаривался с людьми, которые улыбались нам в лицо и продавали нас за спиной. Мы оба делали вид, что контролируем чудовище, пока оно не начало есть нас изнутри. Сатоши и японские точки, которые точили на нас зубы. Проблемы с Китаем, который хотел выкинуть нас из игры бесследно, путём смерти, а не заключения договоров. — Не перекладывай эту хуйню на компанию и работу, Джихён. — Я не перекладываю. Я говорю как было. — Я тебя не хоронил ради наших общих ошибок, — произнёс Лиори, всё ещё разъярённо. — Нет. Но ты бы не дал мне уйти, если бы я сказал тебе правду. — Джихён смотрел ему прямо в глаза. — Я бы не ушёл, и сейчас не было бы ни меня, ни тебя, ни Тэхёна в том числе. Чонгук сжал пальцы на краю стола. Оспорить это он не мог. После так называемой «смерти» Лиори действительно остановил рисковые операции, которые могли нести за собой последствия. Действительно разобрался с Сатоши, отрезав Японию от их дела полностью, да и в целом стал работать чище. Как и просил у него когда-то Джи. — Вот именно, — кивнул Джихён самому себе, не услышав возмущений. — Твой ублюдский план не стоил этого. — Это был единственный план, в котором ты оставался держать Сеул, а я мог выйти из поля зрения Сатоши достаточно далеко, чтобы добраться до его денег, китайских хвостов и людей, которые кормили нас через подставные сделки, лишь бы разрушить. Чонгук молчал. Джихён жестом указал на экраны. — Два месяца я чистил то, что мы оставляли за собой годами. Счета. Бумаги. Доли. Фальшивые поставки. Людей в Гонконге, Даляне, Пекине. Я сжигал старые мосты, пока ты держал Сеул и был слишком занят моей смертью, чтобы смотреть туда, куда Сатоши ожидал твоего взгляда. — Звучит так, будто ты собой гордишься. — Я не горжусь собой, Чонгук. Как бы отвратительно это ни звучало — я пытался не сдохнуть и не дать сдохнуть вам. Это был мой единственный вариант. Чонгук негромко усмехнулся, покачав головой. — Ты попросил меня защитить твоего брата, пока сам решил устроить побег через собственные похороны, лишь бы разобраться с хвостами? Хочешь сказать, другого варианта у тебя не было? — Лиори говорил тихо, чувствуя, как учащается пульс. Ярость не отходила, разумные слова мозг принимать отказывался. Они казались неразумными. Да, до начала всей этой истории Чонгук думал только о деньгах. Шёл по головам, не озираясь на последствия. Он перебарщивал, потому что никогда не был «хорошим», но… То, как он вёл дела, не стоило того, чтобы Джи устраивал такое. — Ты мог бы просто сказать мне остановиться, — кинул Чонгук тише, пальцами разглаживая переносицу. Джихён, делая негромкий вдох, не свёл с альфы внимательных, строгих глаз. — Я говорил тебе, Чонгук. Не один раз. Ты это знаешь. — Ты просто ушёл, оставив Тэхёна целью для всех этих уёбков, а меня — ебучим спасателем. — Я думал, что если меня официально не станет, Сатоши потеряет ко мне интерес. — А он пошёл к Тэхёну. Джихён отвёл глаза к окну. — Я не знал, что он так быстро выйдет на него и полезет к нему руками. Мною не было просчитано варианта, в котором Тэ станет рычагом давления на тебя. Чонгук смотрел на него долго. — Он ломал ему кости, Джи. — Что? — Лицо Джихёна изменилось мгновенно. Исчезла вся подготовленная выдержка, вся собранность. Остался старший брат. — Держал его, пока я подписывал порт и половину влияния. Хотел заставить Тэ слушать меня через прослушку и сливать ему всё, что я говорю. Джихён стоял очень тихо. — Этого я не знал, — сказал он хрипло. — Теперь знаешь. — Чонгук… — Не говори. — Я не знал. — Это не отменяет всей хуйни, которая началась из-за твоей ебучей… — Чонгуку произносить это слово было слишком отвратительно, — …смерти. Джихён медленно опустился в кресло. Он провёл ладонью по лицу, задержал пальцы у глаз, и Чонгук впервые за всё время увидел в нём не того, кто продумал побег, а того самого брата Тэхёна, который только что понял, что его маленького омегу действительно достали руками через дыру, которую он сам и организовал. — Он… — Джихён запнулся. — Он сейчас как? Чонгук не сразу ответил. — Живой. — Я не об этом, Чонгук. Не будь ублюдком. — Ты не в той позиции, чтобы просить меня не быть ублюдком. Джихён поднял на него глаза. В них было столько старого, знакомого, почти родного отчаяния, что Чонгук отвёл взгляд первым. — Он учится, приходит в себя, — сказал Чонгук после паузы. — Переехал ко мне. Ест фрукты, которые я ему оставляю, краснеет от цветов. Иногда просыпается ночью. — Он переехал к тебе, — повторил Джи задумчиво. — Да, — ответил Чонгук без доли неловкости. — Тогда хорошо. — Чонгук едва заметно нахмурился, не ожидая такой лёгкой сдачи. Джихён заметил. — Что? — Думал, начнёшь читать мне мораль. — О том, что ты спишь с моим братом? — Например. — Начну. Но не сейчас. — Великодушно. — Я два месяца был мёртв, имею право выбирать момент. Чонгук посмотрел на него, и на секунду, очень короткую, почти неуместную, между ними промелькнуло что-то старое. Память о том, как они когда-то умели сидеть в одной комнате после плохих сделок, пить крепкий алкоголь, спорить об идиотах и называть друг друга такими словами, за которые другие люди не дожили бы и до утра. Джихён тоже это почувствовал. Улыбка у него вышла кривой, разбитой, с кровью на губе. — Я скучал, — сказал он вдруг. — Не начинай, ты самый уёбищный уёбок, которого я когда-либо знал, — произнёс Лиори глухо, прикрывая глаза. Виски ныли неприятной вибрацией. — Я скучал, боксёр, — сказал Джи вновь. — Можешь ударить ещё раз. Это нихуя не изменит. Чонгук сжал челюсти. — Я два месяца читал отчёты о тебе, о Сеуле, о том, как ты двигаешь людей и как Сокджин рвёт документы зубами. — Джи позволил себе откинуться на спинку рабочего кресла. — Но если бы я написал раньше, всё бы посыпалось. — А теперь не посыпется? — Теперь Сатоши больше не мешает. Всё закончилось, как бы хуёво это ни звучало. Ты закрыл японцев, я разобрался с Китаем. В кабинете снова стало тихо. Имя Сатоши повисло между ними, но уже иначе. — Говорят, что он жив, — продолжил Джихён. — Говорят, что Лиори сделал с ним что-то такое, после чего смерть была бы подарком. — Пусть говорят. — Ты не скажешь? Чонгук усмехнулся, чуть наклонив голову вбок. — О том, что я наживую ломал ублюдку пальцы, отрезал язык и разъебал до полусмерти за Тэхёна? Или о том, что я оставил его тело в воде, прямиком в порту? Нет, не скажу. Джихён кивнул, словно и не ждал другого ответа. — Он заслужил. — Неожиданная усмешка снова появилась на губах Кима. — Тэхён делает из тебя страшного человека, боксёр. Чонгук снова перевёл на Джи глаза. Для них обоих граница всегда была одинакова. Можно было спорить о деньгах, власти и даже о смерти, если очень нужно, но не о Тэхёне. Не теперь. Не после того, как имя младшего Кима стало не просто обещанием перед гробом, а живым, тёплым центром вселенной, вокруг которой Чонгук начал заново собирать остатки себя. — Я всегда хотел, чтобы он повзрослел и понял, что не бывает только по-доброму, — сказал Джихён вдруг. Чонгук медленно поднял глаза. — Что? — Звучит мерзко, да? — Звучит так, будто тебе стоит завалить ебало, Джи. — Я не горжусь этим. Тэ всегда верил, что любого можно убедить, если достаточно мягко с ним говорить. Чонгук смотрел на него с таким осуждающим выражением лица, что Джихён усмехнулся сам себе. — Да. Я слышу, как это звучит. Я не решил сломать ему сердце ради воспитательного эффекта, ты понимаешь, что это было не ради дрессировки жестокости. — Так оно и звучит. — Чонгук опять покачал головой и наконец уселся в кресло напротив, устало потирая переносицу. — Я привёл его в этот мир. — Добавил альфа тише. — Сатоши не знал, что вы с ним связаны. — Его привёл я. — Джихён смотрел прямо. — Это моя вина, Чонгук. Не забирай её себе из любви к нему. Моя смерть, прости господи, принесла не только положительные последствия. Несколько секунд они молчали. Чонгук провёл ладонью по лицу. — Что здесь, в Китае? — спросил Чонгук. — Остатки того, что Сатоши держал через третьих лиц. Логистика, счета, несколько линий через портовые склады. Я почистил большую часть. Есть люди, которые знали только меня. Есть люди, которые думали, что я мёртв, и начали делать ошибки. Есть люди, которым теперь придётся решить, с кем они хотят быть — с трупом Сатоши, слухом обо мне или с тобой. — Я не собираюсь забирать себе Китай. Я ухожу, потому что… — Чонгук сбился.

Я ухожу, потому что Тэхён не хочет жестокости.

Я ухожу, потому что ты просил меня сделать это последние два года, но я не мог остановиться, пока не потерял тебя.

— Я понимаю, — ответил Джи спокойно. — И, признаться честно, я мечтал об этом. Между ними растянулось молчание. Старое, невозможное, пропитанное всем тем, что они пережили. — Тэ не знает, — сказал Чонгук тяжело. — И я в душе не ебу, что ему говорить. Джихён чуть грустно улыбнулся. — И я. Представить боюсь, что с ним будет, когда он услышит это. — Следовало представлять до того, как ты устроил эту хуйню. — Я устроил это с расчётом на то, что Сатоши не дотянется до него. Что он не начнёт с тобой встречаться, а просто продолжит эти два месяца спокойно учиться, после чего я бы просто… — Джи пожал плечами. — Связался бы с ним. — И он, по-твоему, встретил бы тебя с распростёртыми объятиями? — усмехнулся Чон. — Ты пизданутый на голову. На тебя так смерть повлияла? Джихён тихо рассмеялся. Звук этот прошёлся по рёбрам Чонгука, всё тем же раздражающим облегчением оседая в груди. — Он стал упрямее, — сказал Чонгук ниже. — Это был вопрос времени, — улыбнулся Джи. — Видел бы ты, как у тебя при его упоминании расширяются зрачки. — Не начинай. — Чонгук откинулся назад. — Поздно. — Джи. — Чонгук. Ты спишь с моим братом. Чонгук устало прикрыл глаза на секунду. — Вот теперь начинаешь? — Я не этого просил, когда говорил о защите. Чонгук посмотрел на него с неприкрытым раздражением, прищурившись. Всё ещё не простивший, но уже понимающий. — Я могу взять своего мальчика у тебя на глазах, чтобы тебе было неповадно, скотина. Джихён застыл, медленно провёл пальцами по переносице, устало выдохнул и пробормотал: — Блять, я скучал по тебе, но не настолько. Ты правда ёбнутый, Чонгук. Чонгук усмехнулся, на этот раз почти по-настоящему. — Да чтоб ты сдох. Джи рассмеялся тихо, но быстро поморщился из-за разбитой губы. — Заслужил, — сказал Чонгук. — Не спорю. Они снова замолчали. Тишина теперь была другой. Два месяца лжи и слишком много боли — один разговор не мог всё стереть. Чонгуку всё ещё хотелось пустить альфу сквозь мясорубку, но в этой тишине всё ещё было место для того, что не умерло. Для старой дружбы. Покалеченной, злой, но, как бы дебильно ни звучало, живой. Доверие теперь придётся собирать заново. Они оба, какими бы разными за эти месяцы ни стали, теперь смотрели в одну сторону. На Тэхёна. Маленького, мягкого, упрямого омегу, который наверняка будет смотреть на Джихёна так, будто мир снова решил ударить его в самое больное место. И которого им обоим придётся удержать, если он начнёт падать. — Я должен буду сказать ему сам. — Чонгук посмотрел на него тяжело. — Он может не захотеть видеть тебя и будет иметь полное право, но будет хуже, если он узнает это не от меня. — Я понимаю. — Ты объяснишь ему всё. С самого начала. Без красивой хуйни, без «я хотел как лучше» и без попыток сделать свою ложь благороднее, чем она была. — Так и собирался. Чонгук поднялся. Застегнул пальто, поправил манжет и посмотрел на Джихёна сверху вниз. — Если Тэ попросит меня разбить тебе лицо, не сомневайся в том, что я разобью. Джихён посмотрел на него снизу вверх, поднялся, чтобы проводить, и понимающе кивнул. Лиори направился к двери, всё ещё качая головой. — Боксёр, — напоследок позвал Джихён тихо. — Я правда скучал по тебе. Чонгук стоял неподвижно несколько секунд. Не поворачиваясь, с тихой усмешкой он кинул ему честное: — Знаю. И я.