Ревность крупным планом

Шестой день. Вечер. — Сара, извини, можно тебя на секунду? Сара прерывает диалог с каким-то парнем из девятого отряда и оборачивается. На лице стандартная защитная скука. — Да, Лекса, что? — Где Гриффин? — руки скрещены на груди. Поза «я вожатая, и сейчас кого-нибудь убью». — В смысле? — Её не было на моих занятиях, — в голосе проскальзывает что-то странное. Обида? Да нет, не может быть. Лекса Блейд не обижается на шестнадцатилетних психопаток. Она просто... констатирует факт. — Просто интересно, что она предпочла вместо психологии. Сара напрягается. Это заметно по тому, как её плечи становятся жёстче, а взгляд — осторожнее. — Лекса... — она мнётся, подбирая слова, будто копается в мусорном баке в надежде найти что-то ценное. — Вообще-то она мне сказала, что... ну... она с тобой. — Что? — Ну... утром она проснулась раньше всех. Я спросила, куда пошла. Она сказала: «К Лексе. Не жди». Я не придала значения. У вас же эти... — она вновь мнётся и не договаривает «отношения». Лекса моргает. Один раз. Второй. — Я её сегодня не видела, Сара. Вообще. — Ну... может, Коди знает. Он же сегодня за главного. Ты весь день проводила тренинги. — Господи... — выдыхает Лекса всю накопившуюся усталость этого дня. Все эти «а давайте поделимся чувствами», «а давайте нарисуем свой страх». Грёбаная психология для детей, у которых всё в порядке с головой. А те, у кого не в порядке, как Кларк, просто посылают всё нахуй и делают что хотят. Ещё вчера Гриффин обещала соблюдать все правила. «Честное слово», блять. Честное слово психопатки — дерьмо. Которое прилипает к пальцам и не отмывается. Лекса видит Коди. Тот проходит мимо с охапкой дров для вечернего костра. Дрова сыроватые, но ничего, разгорятся. Всё разгорается, если добавить правильного огня. — Коди! — окликает она. Саре машет рукой и говорит успокаивающе: — Ты иди пока... Мы её найдём. Скорее всего, Коди её чем-то запряг, вот и всё. Сара уходит, но оборачивается через каждые три шага. Лекса игнорирует эти взгляды. — Кларк где? — без предисловий. Коди замирает. Брови ползут вверх. Дрова в руках угрожающе скрипят. — В смысле? Ну, с тобой. Как обычно, чо. Я за ней не слежу. Ты сама сказала держаться от неё подальше. — В смысле «с тобой»?! Твоя обязанность — следить за ней, Коди! Где она?! — Ну с тобой же! — Да не со мной она! — опровергает Лекса уже третье предположение о местонахождении проблемной девчонки. — Коди, где чёртова Гриффин? — А мне откуда знать?! — он почти швыряет дрова на землю. Одно полено откатывается в сторону и застревает в кусте. — Я её после завтрака не видел! Она сказала, что идёт «по делам», и я подумал... ну мало ли, может, ты её куда отправила! И тут обоих накрывает холодной волной осознания. Кларк не было на обеде. Кларк не было на ужине. Никто не видел её вообще. Весь день. И всем было насрать. Все просто выдохнули с облегчением — «слава богу, Гриффин сегодня не бесит» — и занимались своими делами. Играли в волейбол. Лепили из глины всякую хрень. Слушали лекции про психологию и командный дух. А она где-то шастала. Одна. Без телефона. Без связи. В лесу. — Лекса, она опять творит какую-то хуйню! — голос Коди срывается на фальцет. Паника. Настоящая, мужская, беспомощная паника. — Сука... — Лекса трёт лицо ладонями. Кожа под пальцами горячая. Или это руки холодные? Хрен разберёшь. — Надо её найти. — Она уже придумала план по подрыву лагеря, — Коди не унимается. — Ходит по периметру и минирует! Сука! Я не удивлюсь, если она сейчас выйдет из-за дерева с гранатой! — Коди, прекрати. — А что?! Она стреляла в меня, Лекса! В МЕНЯ! Я до сих пор вздрагиваю, когда вижу что-то длинное и тонкое! Вчера Итан принёс палку для маршмеллоу — я чуть не обосрался! — Надо сначала расспросить остальных, — Лекса игнорирует его паранойю. Хотя, если подумать, паранойя у Коди имеет под собой основания. Стрела. Между ног. Тот звук, с которым она вонзилась в мишень... Лекса до сих пор его помнит. Тш-ш-ш-ших. БУМ. И лицо Коди — белое как бумага, и глаза — квадратные, и руки, прижатые к причиндалам. — Знаешь что, — Коди уже почти на грани истерики, — если я застану её с бомбой в руках, она же кинет её в меня! Ей же не нужны свидетели! И опять же — я не удивлюсь! — Я тоже, — цедит Лекса сквозь зубы. И она не шутит. Вчерашнее объятие в тёмной спальне — это было... странно. Тепло. Как-то по-человечески. Кларк прижималась к ней, как котёнок, которого долго пинали, и вдруг кто-то погладил. И Лекса почти поверила. Почти решила: «Окей, может, она не безнадёжна. Может, если дать ей немного внимания, она перестанет угрожать и стрелять в людей». Какая же дура. Кларк Гриффин не перестанет. Она — ураган. Её не остановишь. Её можно только переждать. Или сбежать. Или надеть каску и молиться. Лекса уже открывает рот, чтобы сказать что-то ещё — ядовитое, усталое, в духе «я увольняюсь», — но тут случается чудо. Только почему-то никто не улыбается. Зато улыбается Кларк. Она идёт по тропинке от леса с широченной, до ушей, сияющей улыбкой. В руках — гитара. Не своя, конечно. Эта — Джуда. Тёмное дерево, потёртый гриф, наклейка какой-то группы на корпусе. Джуд её бережёт как зеницу ока. Джуд бы скорее отрезал себе палец, чем дал кому-то её потрогать. Кларк тут же перехватывает Сара. Та что-то спрашивает, но Гриффин отмахивается — мол, всё потом, не сейчас — и уверенным шагом направляется к Лексе. Только вот улыбка... она какая-то неправильная. Слишком широкая. Слишком яркая. Как будто Кларк нашла что-то очень ценное. Или сделала что-то очень опасное. — Вот она, твоя ненаглядная! — фыркает Коди. — Разбирайся с ней сама. Я пошёл разводить вечерний костёр. Лекса смотрит на Кларк. На эту белобрысую катастрофу, которая приближается к ней с видом победителя. Волосы растрёпаны — наверное, пока шла по лесу, цеплялись за ветки. На щеке какая-то грязь (или это уже синяк? Хрен разберёшь в вечернем свете). Топ задрался, открывая полоску живота. Шорты в хвойных опилках. — Приветик, — щебечет Кларк, подходя вплотную. От неё пахнет лесом, потом и чем-то сладким — может, ягодами? — Я соскучилась. И ещё у меня для тебя сюрп— — Где. ты. была. мать. твою. Лекса не повышает голос. Это было бы слишком мягко. Она выдавливает каждое слово сквозь зубы, чеканя, как пулемётную очередь. Коротко. Точно. Убойно. Кларк замирает. Улыбка сползает с лица. Остаётся только шок. Глаза распахиваются — минуту назад сияли радостью — теперь смотрят с недоумением. Рот приоткрывается. Потом глаза начинают блестеть. Кларк не плачет. Вместо этого она хмурится. Лицо темнеет, как небо перед грозой. Скулы напрягаются, челюсть сжимается. — С хрена ты так со мной говоришь?! — выплёвывает она. Голос не её. Обычно Кларк орёт. Или шипит. Или издевается. Сейчас — рычит. Низко. Опасно. Лекса опускает взгляд на гитару. — Ты украла у Джуда гитару, — она специально говорит «украла». Не «взяла». Украла. Потому что Гриффин ничего не умеет делать по-человечески. — Ты её сломала, да? Джуд-то тебе что сделал? Он же добрый. Он даже муху не обидит. А ты... — Лекса, — рычит Кларк, и в этом рыке — боль, и злость, и какая-то детская обида, которую невозможно подделать, — я ничего не ломала. Просто заимствовала ненадолго. Я играла. И всё. — Играла?! — теперь Лекса повышает голос. Потому что это уже перебор. Это уже за гранью. — Просто играла?! Двенадцать часов подряд, да?! Она знает, что это нелепо. Знает, что кричит на ребёнка из-за гитары, которую тот не ломал. Но за этими словами — не гитара. За ними — двенадцать часов неизвестности. Двенадцать часов, когда она, Лекса, вела тренинги, улыбалась детям, рассказывала про «важность самопринятия», а в голове крутилось: «А где Гриффин? Почему её нет? Что она опять удумала?» И это бесит. Бесит то, что она думала о Кларк. Бесит, что переживала. Бесит, что эта белобрысая психопатка забралась к ней в голову и отказывалась вылезать, сколько бы Лекса ни пыталась её выкурить. — Это правда! — Кларк смотрит на Лексу и не понимает, что происходит. Почему на неё кричат? За что? Кларк правда не понимает, что сделала не так. Она провела в одиночестве двенадцать часов, играя на гитаре — это преступление? Она должна была повесить табличку? «Я ушла в лес, вернусь через полдня, не волнуйтесь»? — Я песню писала, — выпаливает Кларк, и в её голосе появляется что-то уязвимое. То, что она никогда не показывает. То, что она прячет за матами и угрозами. — Тебе вообще-то! Лекса сглатывает. — Вот зачем ты сейчас врёшь? — спрашивает она. Потому что проще поверить во враньё. Проще поверить, что Кларк врёт, чем в то, что эта шестнадцатилетняя отбитая девочка с проколотым пупком и кучей психологических проблем написала ей песню. — В смысле, нахуй?! — Кларк взрывается. Глаза уже не просто блестят — они мокрые. Слёзы висят на ресницах, но не падают. Держатся из последних сил. — Я правда песню написала! Сама! Всё утро и день! Я хотела... я хотела тебе... Она не договаривает. Сглатывает. Отводит взгляд. Но гитару не отпускает. Пальцы сжимают гриф до боли в костях. — Ты и гитара? Серьёзно? — Лекса поднимает бровь. — Ты ещё вчера мне обещала соблюдать правила. И тут же их нарушила. Взяла чужую вещь без спроса. Не пришла на занятия. Никому не сказала, где ты. — Да я же!.. — Получается, я не могу тебе верить, — Лекса смотрит прямо в эти голубые глаза — мокрые, обиженные, полные какого-то отчаяния. — Потом не удивляйся ничему. Она разворачивается и уходит к костру. Спина прямая. Шаг ровный. Никакой дрожи. Лекса просто идёт к Коди. Тот уже развёл огонь — языки пламени лижут сыроватые поленья, высекая снопы искр. Вокруг собираются дети. Кто-то тащит бревно, кто-то — пакет с маршмеллоу. Лео уже суёт палку в огонь и орёт: «СМОТРИТЕ, КАК ГОРИТ! ЭТО ЭПИЧНО!» Лекса садится на своё обычное место — чуть в стороне, чтобы видеть всех. Коди плюхается рядом. — Джуд, твоя гитара у Кларк, если вдруг ты её потерял, — бросает Лекса, не глядя в его сторону. Голос у неё ровный. Слишком ровный. — ООоОо, — вместо Джуда отвечает Итан. Он как раз пытается насадить маршмеллоу на палку, но сладость соскальзывает и падает в траву. — Я побрынчать утром хотел! А не нашёл! Думал, сам куда-то задевал! — Спасибо, Лекса, — спокойно отвечает Джуд. Он сидит на корточках у костра и смотрит на огонь. Лицо у него задумчивое. — Весь день искал того, кто взял. «Вот, — думает вожатая. — Вот нормальный человек. Взяли гитару без спроса — он не орёт, не угрожает, просто говорит "спасибо" и спокойно встаёт. Почему все не могут быть такими, как Джуд?» Потому что есть Кларк. Кларк, которая до сих пор стоит на том же самом месте, где Лекса вновь втоптала её в землю. С гитарой в руках. С сияющими (или уже заплаканными?) глазами. С этим своим «я написала песню тебе». Лекса не смотрит в её сторону. Она смотрит на костёр. Пламя пляшет, бросая оранжевые блики на лица детей. Кто-то смеётся. Кто-то поёт. Итан наконец-то насадил маршмеллоу и теперь держит его над огнём, и тот оплывает, капая сладкой жижей. — Зачем ты взяла? Голос Джуда тихий, прямо за спиной блондинки. Он говорит не громче, чем шелестит ветер в соснах. Но Кларк слышит. Все слышат. — Не бери больше без спроса, пожалуйста. — Захочу и возьму!!! — орёт Кларк, и в её голосе — надрыв. — Отъебись! Парень смотрит на неё. Не злится. Не обижается. Это бесит ещё больше. Кларк хочет, чтобы кто-то закричал в ответ. Чтобы дали повод для драки. Чтобы разрядить это грёбаное напряжение, которое разрывает её изнутри. Но никто не кричит. Все просто смотрят. Кларк разворачивается и идёт к костру. Брёвна. Толпа. Жареный сахар. Лео размахивает палкой с обугленным маршмеллоу. Сара закатывает глаза. Кортни показывает средний палец кому-то за спиной Гриффин — кажется, самой жизни. — Кларк, ты чё, играть, что ли, будешь? — кричит Лео в шутку. Смеётся. Кларк могла бы засмеяться в ответ. Сказать «пошёл нахуй, Лео». Сесть на бревно, взять маршмеллоу и делать вид, что ничего не произошло. Но она не может. Потому что внутри — пожар. Потому что Лекса назвала её песню враньём. Потому что Кларк устала быть той, кого никто не слышит. — Да, — злобно вырывается у неё. — А чё?! И весь костёр замолкает. Даже поленья перестают хрустеть. Даже ветер затихает, будто хочет послушать. Чей-то маршмеллоу догорает до состояния угля и падает в золу с тихим «пш-ш-ш». Никто не замечает. Лекса сидит напротив. Руки скрещены. Лицо — маска, которую не пробить кувалдой. Ничего. Ни злости, ни боли, ни раскаяния. Пустота. Кларк хочет разбить эту маску. В прямом смысле. Гитарой. Об голову. Но она садится на бревно. Прямо напротив Лексы. Кладёт гитару на колено. Пальцы на струны — мозоли болят, похуй. — Ты серьёзно, Гриффин? — орёт Итан откуда-то сбоку. — ВАУ. Просим! Кларк не отвечает. Закрывает глаза. На секунду. Вспоминает, как учила эти аккорды. Как переставляла пальцы сотни раз, пока не начало болеть. Как пела в пустоту, пока не охрипла. Пусть слышат. Все. Пусть знают, кто она такая. Пусть видят, что Кларк Гриффин — не просто психопатка с проколотым пупком и склонностью к поджогам. Она — психопатка с проколотым пупком, склонностью к поджогам и любовной песней в честь вожатой, которая её сейчас ненавидит. Она ударяет по струнам. Бой злой, почти агрессивный. Гитара не поёт — она плачет. Дождь портит погоду, Снег обижает тепло. И лишь ты сохраняешь свободу В мире, где процветает зло. Горло пересыхает от волнения. Я задаю вопросы, Ты отвечаешь на них. Только сердце всё равно просит Остановиться на миг. Она не смотрит на Лексу. Не может. Если посмотрит — сорвётся. Перестать общаться с тобою, Больше не видеть тебя. Но руки всё ещё тянутся Запереть твою душу в темнице, Чтоб перестала ты чувствовать груз виною любви. В толпе тихо. Нереально тихо. Даже сверчки замолкают. Лео не ржёт. Итан не орёт. А Лекса... Лекса больше не скрещивает руки. Но процветают созвездия, И ты забудешь прощальные вести. Улыбнёшься, увидев соцветия васильков, Чья мама дарует лучи. Засмеёшься — и сердце стучит, Глаза сияют на фоне ночи. И можно спать спокойно. Ты только молчи. Она чувствует на себе взгляды. Всех. Каждого. Кларк всё ещё не смотрит на Лексу. Тебе всё ещё страшно Начать заново жить. Твой сон наполнен прекрасным садом — Он хочет сознание убить. Пальцы болят. Струны режут подушечки. Кларк сжимает гриф слишком сильно — но не может отпустить. Бежишь, надевая рубашку. Стрелки текут из часов. Времени ведь не осталось, И ты мчишь, не смыкая оков. Перестанешь общаться со мною — Вскоре исчезнет и мир. Но я тебя буду помнить, Ту мёртвую душу в темнице. Громче, с накопившейся болью. Ты стоишь на краю обрыва и просишь любви. И последний припев. Самый громкий. Самый злой. Самый больной. Но процветают созвездия, И ты забудешь прощальные вести. Улыбнёшься, увидев соцветия васильков, Чья мама дарует лучи. Засмеёшься — и сердце стучит, Глаза сияют на фоне ночи. И можно спать спокойно. Ты только молчи. Гитара замолкает. Кларк сидит, сжимая гриф, и тяжело дышит. Сердце колотится где-то в горле, мешая нормально вдохнуть. Пальцы дрожат. На глазах — ни слезинки. Ни одной. Потому что она не плачет. Она Кларк Гриффин. Она не ревёт на публике. — Кларк, — раздаётся чей-то тонкий голосок. Виви. С её укулеле на коленях. — А ты дашь мне аккорды? Я хочу... ну, на укулеле подобрать. Кларк игнорирует. Она встаёт. Резко. Подходит к Джуду. — Можете дальше играть свою тупую попсу, — бросает она и швыряет гитару владельцу. Джуд ловит. Не роняет. Святой человек. Канонизировать его на месте, не отходя от костра. Грубить было не обязательно. Совсем. Джуд очень хороший. А Кларк, видимо, самая хуёвая в «Ривервуде». А может, и во всём мире. Да и насрать. Она разворачивается и уходит. Не на пирс. Не в лес. Просто за домик — подальше от света, от людей, от их открытых ртов и воображаемых камер. Туда, где можно выдохнуть. Где никто не видит, что её руки всё ещё трясутся, как у наркомана в ломке. Лекса идёт за ней. Почти сразу же, как встала Кларк. Встала — и Лекса. — Эх, любовь! Такие милашки! — выдаёт Лео. — Какая любовь?! — возмущается Коди. Ревниво. — У этих двух. Мы уже неделю следим за этим сериалом. Чем же кончится?.. — задумывается Роуз, вздыхая. — Ну, кто просто следит, а кто снимает ваще-то, — намекает на себя Тейлор и вновь перекладывает пальцы в положение, будто держит телефон, и направляет на уходящую Лексу. Коди в ярости. Аж краснеет. Джуд начинает играть свою «тупую» попсу. Но она приятная. Всем нравится. Все подпевают, жарят маршмеллоу и прикалываются. Кларк прислоняется спиной к стене. Закрывает глаза. Не успевает даже перевести дыхание от спонтанного публичного выступления, как слышит шаги. Тяжёлые. Уверенные. Не детские. — Тебе принципиально нарушать правила, да? — Да пошли в пизду эти правила, ясно?! — выплёвывает Кларк, не открывая глаз. — Всё, блять, пусть в пепел превратится, ясно?! Похуй мне на!.. Она не успевает договорить. Потому что Лекса не даёт. Лекса хватает её за плечи — резко, больно, будто хочет оставить синяки — и впечатывает спиной в стену домика. Доски глухо стонут. Где-то сверху сыпется труха, и Кларк готова поклясться, что слышит, как внутри стены что-то ломается. А потом Лекса её целует. Это не тот поцелуй, что был за хозблоком. Не жадный, не импульсивный, не «меня поцеловали, и я растерялась». Нет. Лекса целует сама. Целует так, будто злится. Будто доказывает что-то. Себе? Кларк? Всему миру, который устроил этот цирк с песнями и лягушками? Её губы горячие, настойчивые, не терпящие возражений. Одна рука всё ещё на плече Кларк — держит, не даёт сбежать. Вторая скользит по щеке, пальцы зарываются в короткие волосы, тянут — слегка, но ощутимо. Кларк не может дышать. Сначала она просто замирает. Глаза распахнуты — в темноте видно только силуэт, только блики от горящего костра где-то за углом. Потом веки сами опускаются. Потом руки — эти дурацкие, всё ещё трясущиеся руки — поднимаются и вцепляются в Лексу. В плечи. В рубашку. В неё. «Не отпускай. Пожалуйста, только не отпускай». Кларк не целует в ответ. Сначала — нет. Она просто... принимает. Растворяется. Потому что это слишком. Потому что она ждала этого с самого первого дня. Всю жизнь, если честно. Чтобы её поцеловали ТАК. И вдруг что-то щёлкает. Где-то в районе солнечного сплетения открывается шлюз. И Кларк отвечает. Резко, грязно, с прикусом. Язык к языку. Губы к губам. Она кусает нижнюю губу Лексы, чтобы помнила, и тут же зализывает, будто извиняется. Лекса издаёт звук. Не то стон, не то рык. Кларк не может разобрать. Слишком шумит кровь в ушах, слишком сильно бьётся сердце, слишком тесно, жарко, тесно. Поцелуй углубляется. Они касаются языками — плотно, переплетают их. Пробуют друг друга. Наслаждаются друг другом. Лекса ведёт. Она задаёт ритм — медленный, глубокий, смакованный. Кларк подчиняется. И это странно — Кларк Гриффин никому не подчиняется. Но сейчас ей нравится. Потому что Лекса не заставляет. Она просто... ведёт. А Кларк идёт. — Расслабься, — шепчет Блейд прямо в губы. Голос хриплый, сбитый, как у человека, который только что пробежал марафон. — Я не исчезну. «Не исчезнет. Она сказала — не исчезнет. Сказала — значит правда». И это действует. Кларк не знает как. Но это действует. Её плечи опускаются. Челюсть разжимается. Руки больше не вцепляются мёртвой хваткой — просто лежат, гладят, сжимают, но без той безумной силы, будто она боится, что Лекса испарится, если она отпустит. — Вот так, — одобрительно выдыхает вожатая и снова целует. Медленнее. Глубже. С остановками, чтобы дать Кларк глотнуть воздуха. Кларк тает. Буквально ноги становятся ватными, будто кости заменили на зефир. Хорошо, что стена сзади и Лекса спереди — не упадёшь. Ни в прямом, ни в переносном смысле. «Если это сон, я убью того, кто меня разбудит! Клянусь!» Поцелуй длится вечность. Или секунду. Кларк теряет счёт времени. Ей кажется, что они стоят здесь уже несколько жизней. В одной жизни она злилась. В другой — пела песню. В третьей — таяла в губах Лексы. Где-то за домиком слышны голоса. Костёр затухает. Пахнет пеплом. Дети расходятся по домикам. Слышен голос Коди: «Отбой! Всем в комнаты! Через пять минут проверяю!» А эти двое всё ещё целуются. Лекса отстраняется на секунду — ровно на вдох — и Кларк ловит воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, которая внезапно поняла, что вода — это круто, и хочет обратно. Глаза у Кларк тёмные-тёмные. Зрачки расширились, заняли почти всю синеву. Под глазами красные пятна. Губы припухли. Но она не хочет, чтобы это кончалось. Она не хочет уходить. Нет... — Сколько времени прошло? — хрипит Кларк. — Час? — Не думай об этом, — шепчет Лекса. — Расслабься. И снова целует. Теперь почти лениво. Губы Блейд скользят по скуле Кларк — к уху — к шее. Не глубоко, не ниже воротника, но достаточно, чтобы блондинка выгнулась, вцепилась в её плечи с новой силой и издала звук, который она ни за что не признает стоном. «Боже. Боже. Боже. Пусть это никогда не заканчивается». — Лекса... — выдыхает она. Просто наслаждаясь этим именем. Просто наслаждаясь самой Лексой. — Ты замёрзла? Это неправда. Кларк не замёрзла. Она горит. Вся. От макушки до пяток. Ей кажется, что если сейчас приложить к ней градусник, он покажет «пожар, вызывайте службу спасения». Но руки у неё и правда ледяные — трупные почти — потому что волнение, адреналин, двенадцать часов с гитарой в лесу без нормальной еды и страх, что всё это было зря. Лекса отстраняется. Смотрит. Секунду — в глаза. Потом ещё — на её руки, которые трясутся. Сейчас скажет «расходимся. Иди грейся». Не дай бог! Для Кларк это сейчас самый большой страх. Лекса, в свою очередь, просто начинает расстёгивать пуговицы. Кларк перестаёт дышать. Одна пуговица. Вторая. Третья. «Нет... нет... или да... Господи!» Она что, раздевается? Прямо здесь? За домиком? Но Лекса не раздевается дальше. Она просто снимает с себя плотную рубашку — ту самую, в которой была весь день, пахнущую костром, шампунем и Лексой — и накидывает на плечи Кларк. Ткань хранит тепло её тела. Кларк чувствует, как по спине, по рукам, по сердцу разливается что-то тёплое. Не от рубашки — от жеста. «Она обо мне заботится. Обо мне заботятся. Она! Обо мне...» Гриффин тает. Растекается. Чувствует себя воздушным шариком. Вот-вот и взлетит. Лекса усмехается и снова тянется к её губам. Поцелуй не злой. Не требовательный. Не «я доказываю свою власть». Какой-то... домашний, что ли. Уютный. Лекса целует её так, будто они делают это каждый вечер. Будто это привычно. Нормально. Правильно. Кларк чувствует, как внутри отпускает. Как разжимается что-то, что было сжато годами, и расслабляется. — Лекса... — шепчет она в поцелуй. — Я хочу тебя. Очень, — слова вылетают быстрее, чем мозг успевает их одобрить. Кларк уже хочет взять их обратно, провалиться сквозь землю, превратиться в ту самую лягушку, которую подкинули в носок Лексы. — Может... давай... давай переспим? Лекса не вздрагивает. Не отстраняется с криком «ты с ума сошла». Не напоминает о субординации. Она просто смотрит в глаза Кларк. В темноте зрачки расширены, лицо серьёзное, спокойное, как у человека, который всё уже решил. — Либо просто целуемся, — говорит она ровно, чеканя каждое слово, — либо ты идёшь в комнату. Кларк молчит. Сердце колотится где-то в горле. Пульс — как у колибри в панике. Мысли путаются, накладываются друг на друга, создавая нечитаемый коллаж из возбуждения, надежды и тупого «чё, бля, происходит». Она не сказала «нет». Она сказала «либо... либо». Выбор. Не ставит перед фактом. Просто — выбирай. И оба выбора — херня, если честно... Лекса уже начинает отходить — видимо, принимает молчание за отказ. Её рука соскальзывает с плеча Кларк. Тепло уходит. — Нет! — Кларк хватает её за руку. Дёргает обратно, почти падая. — Нет, блять! Я согласна! Я согласна просто целоваться! Лекса смотрит на неё. Долго. Изучающе. Как на карту, которую хочет прочитать. А потом улыбается. Кларк видела улыбку Лексы много раз. Дежурную — для детей. Тёплую — для Коди (бесит, блять). Уставшую — для Джоэла. Но такой — мягкой, снисходительной, чуть насмешливой, с ноткой «я же говорила» — никогда. — Тогда расслабься, — повторяет Лекса, возвращаясь на место. — Я уже сказала. Я не исчезаю. И целует. Нежно. Медленно. Так, что Кларк чувствует каждый миллиметр своих губ. Её губ. Её языка. Она зажмуривается. Руки Лексы на её талии. Пальцы — чуть ниже спины, почти на пояснице. Не ниже. Не выше. Просто держат. Уверенно. Спокойно. Как будто Кларк — это что-то ценное, что нельзя уронить. «Она держит меня так, будто меня можно любить». Кларк понимает, что её собственные пальцы на груди Лексы. Ледяные. Гладят плечи, ключицы, грудь... Она заставляет себя просто положить ладони на плечи и не сжимать. — Вот так, — одобрительно шепчет Лекса. — Не надумывай много, Гриффин. Просто будь послушной. «Просто будь послушной». Кларк Гриффин никогда не была послушной. Это слово не входило в её словарь. «Бунтарка», «проблемный ребёнок», «неудобная», «ёбнутая» — да. «Послушная» — нет. Послушной была её сестра Хлоя. Та, которую любили. Та, которую не бросали. Но сейчас, когда Лекса говорит это шёпотом в её губы, Кларк хочет быть послушной. Хочет, блять, попробовать. — Я буду... — шепчет она. Голос подводит — ломается на полуслове, становится тоньше, почти детским. — Я буду послушной. Лекса гладит её по щеке. Большим пальцем — по скуле, по уголку губ, по влажной дорожке, которая всё-таки нашлась, хотя Кларк клялась, что не плачет. — Прости, — выдыхает Гриффин, уже не контролируя поток слов. — Прости, что ушла сегодня. Прости, что украла гитару. Прости, что грубила. Прости, что... — Тсс, — Лекса прикладывает палец к её губам. — Хватит. — Но я правда... — Завтра, — перебивает вожатая. — Завтра поговорим о правилах. А сейчас — либо целоваться, либо спать. Выбирай. Кларк выбирает целоваться. Она прижимается к Лексе всем телом — утыкается носом в шею, вдыхает, чувствует, как сердце брюнетки бьётся где-то под её ладонями. Учащённо. Сильно. Не так спокойно, как Лекса пытается казаться. «Её сердце колотится так же, как моё. Она тоже... она тоже этого хочет, да?» — Послушная Кларк мне нравится больше. — Я не умею быть послушной Кларк, — честно говорит она. Это признание даётся тяжелее, чем признание в любви. — Я умею быть только... этой. Которую все боятся. — Значит, научишься, — пожимает плечами Лекса. Просто. Как будто это очевидно. — У нас ещё три недели. Костёр уже совсем остыл. А эти двое до сих пор стоят за домиком, целуясь и обнимаясь, и Кларк Гриффин впервые в жизни не хочет ничего поджигать. Она хочет больше! Она хочет Лексу. Взять её силой прямо здесь, за этим грёбаным домиком. Но Кларк же теперь послушная, и так поступить нельзя. Сука. Почему так нельзя? А доводить до исступления многочасовым поцелуем можно?! Но потом начинает светать. И с первым лучом солнца Кларк слышит: — А теперь иди спать, Гриффин, — Лекса мягко отстраняется. «ДА СУУУКААА. Нееет...» — А ты? — Мне уже нет смысла ложиться. Дела. Кларк не хочет отпускать. Её пальцы всё ещё сжимают рукав рубашки Лексы, которая теперь на плечах Гриффин. — Рубашку верни, — говорит Лекса. — Не верну. — Кларк. — Моя. Лекса вздыхает и отходит на шаг. — Ладно. — Пока(?) — шепчет Кларк, чувствуя собственные насквозь промокшие трусы. «Три недели, — думает она, заходя в спальню и падая на кровать. — Три недели, чтобы научиться быть просто послушной Кларк». Или чтобы Лекса поняла, что психопатка — это тоже человек. Посмотрим, кто кого переиграет.