Ревность крупным планом

Кларк не спит. У неё есть два-три часа, но... Она просто трогает свои губы. Проводит пальцем. И чувствует, как между ног пульсирует. Глухо. Настойчиво. Как второй пульс. Но она не собирается с этим ничего делать. Нет, серьёзно. Не собирается. Ей просто… хорошо. Нет. Она в ахуе. Она в приятном ахуе. Ей просто приятно лежать вот так вот... в ахуе. Кто-то в комнате уже кряхтит от солнца в лицо — ну, привет, Кортни, твои зелёные волосы снова свисают как тропические лианы. Кто-то наплевал на биологические часы и под утро только сильнее расхрапелся — Сара, например, спит как убитая, и её храп мог бы конкурировать с бензопилой. А вот сердце Кларк ёкает (не от храпа Сары. Хотя да, страшно). Чёрт. От воспоминаний. Это просто… это вау. Кларк проводит указательным пальцем по нижней губе, надавливает — чувствует, как кожа ещё помнит, как горела. Здесь был язык Лексы. Язык. Лексы. Это до неприличного хорошо. О нет. Гриффин только сейчас обнаруживает, что её лицо болит. А почему? А потому что улыбка не слазит. Просто натянулась на морду и лежит там, как уродливый смайлик. Собственные мышцы не слушаются и ноют — она их не напрягала так, наверное, никогда. Даже когда родителей в последний раз посылала нахуй. Кларк пытается перестать улыбаться. Попытки тщетны. Она с усилием поджимает губы — и вновь чувствует вкус Лексы. Сладковатый. С привкусом кофе и чего-то родного, будто она пила этот вкус всю жизнь, просто забыла. А это вновь и вновь вызывает улыбку. И странные бабочки в животе. Прям… ну не как в первый день. Хуже. Всё гораздо хуже. Кларк вдруг обнаруживает, что ей не стало спокойнее. Совсем. Вообще. Да. Ей хорошо. Ахуенно. Такое «я готова танцевать голой на крыше столовой» хорошо. Но только ей должно быть хорошо. Только она может чувствовать себя хорошо с Лексой. Только она. Больше никто. Никто не смеет даже смотреть на Лексу так, как смотрит она. Никто не смеет слышать её смех. Никто не смеет… Гриффин в душе не ебёт, как будет держаться дальше. Она просто знает: это её. И всё. *** Лекса идёт в столовую. Сука, и тоже трогает свои губы. Пальцы замирают на нижней губе — там, где Кларк её укусила. Не больно. Приятно. Чёрт возьми, приятно. Но вот только она не улыбается. — Дела… — бормочет она, шлёпая по утренней траве. — Какие к чёрту дела в пять утра. Дура. Она бьёт себя ладонью по лбу и залетает в столовую. Тишина. Даже повара ещё спят. Даже Стив, который обычно встаёт раньше всех, чтобы приготовить свою легендарную кашу с изюмом, дрыхнет без задних ног. Лекса не спит. Она не спала. Она целовалась со своей подопечной всю ночь. И сбежала под утро. Буквально, сбежала. Когда напряжение доросло до предела. Когда руки сами начали скользить ниже талии. Когда дыхание стало таким частым, что мир поплыл. «Правильно сделала, что сбежала, — думает она, плюхаясь на стул. — Правильно. Молодец, Лекса. Ответственная вожатая. Педагог года. Мать Тереза, сука». Лекса сидит за столом. Думает. Потом ложится на руки. Так ведь легче думать. Угу. И засыпает. Конечно. Прямо так — лицом в скрещенные руки, сопя в тишине пустой столовой, где пахнет вчерашним супом и утренней прохладой. *** К семи или восьми её будит Коди. — Эй, ты чего, — его голос такой ласковый, словно он говорит с ребёнком. Или с любимой женщиной. Разница невелика, если ты Коди. Он гладит Лексу по спине. Пальцы задерживаются на лопатках чуть дольше, чем нужно. Блейд обнаруживает себя посреди уже накрытых столов. На неё смотрят ещё пара вожатых, что расставляют тарелки. Нил тащит поднос с кашей. Рида раскладывает ложки. Все заняты делом. Кроме неё. Она приподнимается и трёт глаза — сильно, до разноцветных кругов перед глазами. — От меня было много пользы, да? — хрипит сонно Лекса. — Честно, не особо. Но знаешь, я тебе очень завидовал, — зевает парень Нил и ставит последнюю порцию каши на место. — Всё. Сто девяносто третья. Скоро можно запускать спиногрызов. Нил потягивается, и его спина противно хрустит — звук, который слышат, наверное, в соседнем лагере. Но все привыкли. Ритуал. Коди легонько похлопывает ещё не пришедшую в себя Лексу по спине. Просто стоит рядом. Смотрит на неё. Как будто имеет право так смотреть и трогать. — Хахаха, Коди, ты ей всю ночь спать не давал, да? — смеётся вожатая Рида. Главный шиппер Лексоди, Кодлексы, кексы… Название шипа она ещё не придумала. Это в процессе. Коди ухмыляется. Ему нравится такой юмор. В каждой шутке… доля шутки. А вот Лексе шутка не нравится. Ни капли. Она наигранно хмурится. Берёт со стола кусок сыра и швыряет в коллегу. Не со зла. Просто с раздражением. Рида смеётся и ловит. Ртом. — ОГО, — выкрикивает Нил, вытаращив глаза. — Аж спать перехотел. Научи. — Так, ну смотри. Тут всего-то нужно… Лекса вздыхает и поднимается из-за стола. Ноги затекли — спать на стуле, пригнувшись к столешнице, вообще та ещё пытка. Она направляется… в неизвестном направлении. Но куда-нибудь, где тихо. Где нет Коди. Где нет вопросов. — Надо поговорить, — серьёзно говорит Коди, преследуя. — По мне не видно, что я при смерти? Потом… — Лекса выглядит слегка озадаченной. Или просто не проснулась до конца. — Серьёзно?! То есть весь секрет поймать сыр ртом — это просто… сжать его зубами в полёте! Да ладно!!! — доносится возглас из столовой. — Лекса, где ты была всю ночь? — настаивает Коди, когда они выходят на улицу. Утренний воздух бьёт в лицо — свежий, сосновый, с запахом росы. Блейд не отвечает. Ей хочется ударить. Себя. — Просто гуляла и смотрела на звёзды, — достаточно убедительно врёт Лекса. Потому что она правда любила так делать. Только вот, за обеденным столом ещё не вырубалась, конечно. — Угу. С Кларк? — Какая к чёрту… — Лекса сглатывает. Слишком нервно. Сука. Сука. Сука. — С чего ты взял? — С того, что я не слепой, — Коди идёт рядом, его голос становится жёстче. — Ты ушла за ней. И пропала. Я умею складывать два плюс два, Лекса. — Коди, давай не сейчас… — Хватит пиздеть мне, Блейд! — Коди ещё никогда не был так груб. Обычно он — удобный, мягкий, предсказуемый. Сейчас — нет. — Ты вчера ушла за ней. И вы обе не вернулись. Что, блять, вы делали? — Коди. — Лекса предпринимает попытку остановить его. — Я просто… я просто не понимаю! Она неадекватная! Зачем ты вообще обращаешь на неё внимание? Просто забей ху— — Мы целовались, — перебивает Лекса. Коди затыкается. — Всю ночь. За домиком. Такой ответ устраивает? — ЧТО ОНА СДЕЛАЛА?! — Коди идёт рядом и размахивает руками. Может, представляет, что он вертолёт. А может, просто пытается не задохнуться от ярости. — Лекса. Это точно ненормально. Она… она совсем ёбнутая! Это уже слишком! Нужно забить хер на бабки её родаков. Выгнать! Таким психопатам место только в психушке! — Она ничего не делала. Это я, — Лекса смотрит прямо перед собой. На полигон, где дети уже собрались для зарядки. На Мэдди, которая машет руками и орёт «ПОДЪЁМ, ЛЕНИВЫЕ ПОПКИ!». — ТЫ?! — Коди делает шаг назад, будто Лекса только что призналась в убийстве. — Лекса. Я, блять, не верю. Нет. Пожалуйста. Не неси хуйню! — И мне будто бы понравилось. Коди хочет заорать. Лекса перебивает его — быстро, чтобы не передумать: — Да. Я полная идиотка. Но это я сделала. И мне… мне, блять… я не могу объяснить. — Лекса начинает путаться в своих мыслях. Слова рассыпаются, как бусы с порванной нитки. — Она… бесит. Безумно. Сводит меня с ума. Я не понимаю... — Просто скажи, что это шутка, и я успокоюсь. Просто скажи. Блейд с коллегой подходят к полигону. Она видит Кларк на зарядке. Та бегает трусцой — не потому что хочет бегать, а потому что все бегают. Волосы растрёпаны, шорты задрались, топ съехал — и весь вид у неё какой-то… сонный. Довольный. Но когда Кларк замечает Лексу, её лицо меняется. Краснеет. Стоит ей встретиться с зелёными глазами — и щёки становятся розовыми, как у ребёнка, которого поймали на воровстве конфет. Краснеет? Кларк Гриффин? Та самая, которая выбила зуб и стреляла между ног? Уголки губ Лексы вздрагивают вверх. Потом блондинка приходит в себя. Улыбается — той самой хищной улыбкой — и машет Лексе с невероятной амплитудой, возвысив руку к небу. Лекса незаметно машет ей в ответ. Едва заметным движением пальцев. Но Кларк видит. — Знаешь, Коди, — говорит Лекса, не отрывая взгляда от белобрысой катастрофы. — Кажется, она может быть нормальной. Наверно. Я не уверена. Но, может, я смогу её контролировать. Что думаешь? — Думаю, что психопатия теперь заразна! — Я прошу. Не говори Джоэлу. И вообще никому. — Ну конечно. Коди никому не скажет. Коди всё прикроет! Коди молодец. Коди адекватный в отличие от этой конченной малолетки! Коллега сейчас выглядит так, будто сватает себя Лексе. Впрочем, так и есть. Впрочем, Лекса не замечает. — Коди, я понимаю, что это всё не совсем адекватно. Просто… Лекса не договаривает. Рядом появляется Кларк. Откуда — непонятно. Только что бежала на другом конце полигона — и вот уже здесь. Запыхавшаяся. Вся какая-то… тёплая. Живая. — Коди, погуляй. — Ты не будешь мне указывать, Гриффин. — Погуляй, — более угрожающе произносит Кларк. И Коди, напыжившись, испаряется. Даже не потому что испугался. А потому что Лекса вообще ничего не сделала. Не сказала «отойди». Не защитила его. Будто так и надо — что Кларк командует, а он уходит. — Как же бесит, — шипит Кларк вслед Коди. — Гриффин, — голос Лексы возвращает её на место. Холодный. Предупреждающий. — Правила. — Я очень люблю Коди. Такой милый. — Кларк тут же лыбится. Ну сам ангелочек. Нимба не хватает и крылышек. — Душка. Солнышко. Просто находка для лагеря. — Больше никаких драк. Оскорблений. Грубости. И лягушек. — То есть гамак могу вернуть? — Кларк, — Лекса закатывает глаза так сильно, что это, наверное, видно из космоса. — Ну прости-прости-прости. Я поняла. — Кларк складывает руки на груди — не в защитной позе, а в какой-то… уютной. Домашней. — И я ещё узнала, что вчера пропустила твои занятия. Я приду сегодня! — У тебя по расписанию другое занятие. — Ну и что? Я приду. Я просто посижу тихонько. В уголочке. Буду делать вид, что мне очень интересно. Потому что мне и правда интересно. Если ты ведёшь. — Правила, Кларк. — Лекса чувствует, как где-то внутри закипает раздражение. Хорошее такое, тёплое раздражение. Потому что эта девчонка — сама невинность. — У тебя сегодня плавание. Значит, ты пойдёшь на него. — Ну пожалуйста… — Нет. Соблюдать правила — значит, соблюдать расписание. — Знаешь, Лекса, я ведь могу кого-нибудь утопить. Случайно, — Кларк говорит буднично — Лучше я посижу под твоим присмотром. Всем спокойнее. И воде, и пловцам. — Кларк… — Всё, пока-пока. У меня так-то по расписанию ещё пробежка не закончилась. Правила же! Кларк улыбается — той самой улыбкой, от которой Лекса теряет дар речи — и убегает. Лёгкой трусцой. Обгоняя каких-то мелких из третьего отряда. Такая быстрая. Такая… свободная. Лекса сильнее стискивает руки на груди. И наблюдает за этой девчонкой. *** Психологический тренинг. Девятый отряд. Домик для занятий — отдельное помещение, переделанное под нечто, отдалённо напоминающее класс. Столы составлены кругом — чтобы никто не мог спрятаться. Стены голые — чтобы никто не отвлекался. На окнах — белые занавески. Всё стерильно. Правильно. Педагогично. Лекса стоит у доски с маркером в руках. Волосы собраны в высокий хвост. Футболка заправлена в шорты. Выглядит как идеальная вожатая с обложки журнала «Как работать с подростками и не сойти с ума». Перед ней — шестнадцать человек. Девятый отряд. Пятнадцатилетние спиногрызы, которые смотрят на неё с разной степенью заинтересованности. Кто-то крутит ручку в пальцах. Кто-то рисует в тетради. Кто-то просто пялится в стену и думает о своём — наверное, о том, что на ужин дадут. А в углу, на стуле сидит Кларк Гриффин — семнадцатый подросток. Ей похуй на тренинг. Ей плевать на каждого из этих ребят. Главное — Лекса. Кларк вообще бы всех выгнала и провела занятие один на один. При всём желании. С закрытыми глазами. Без конспекта. Но правила. Правила, сука. Она сидит в углу — руки скрещены на груди, спина прямая, взгляд приклеен к Лексе. Как у голодного волка, который увидел добычу и ждёт сигнала. Только сигнала не будет. Потому что Лекса сегодня профессиональная вожатая. И она не смотрит в угол. Но Кларк знает: она чувствует её взгляд. Чувствует кожей. Затылком. Каждой клеткой. — Итак, — Лекса обводит группу взглядом. Останавливается на секунду на Кларк — и тут же отводит глаза. — Тема сегодняшнего занятия: «Привязанность. Когда любовь становится зависимостью». Кларк вздрагивает. «Она специально выбрала эту тему!?» Лекса продолжает — спокойно, ровно, профессионально: — Мы часто путаем здоровую привязанность с болезненной зависимостью. Когда вам хорошо с человеком, но вы можете дышать без него — это здорово. А когда вы не можете дышать, когда его нет рядом — это уже повод задуматься. Кларк перестаёт дышать. Прямо сейчас. В доказательство тезиса. «Ну, блять, — думает она. — Спасибо. Приятно». — Давайте разберём признаки болезненной привязанности, — Лекса пишет маркером на доске. Первый пункт. Невозможность сосредоточиться на чём-то другом, кроме объекта привязанности. Кларк смотрит на доску. Потом на Лексу. Потом снова на доску. Потом на её руки. На то, как маркер скользит по белой поверхности. На то, как двигаются её пальцы. Она не может сосредоточиться на том, что написано. Она может сосредоточиться только на том, кто пишет. «Пункт первый. Есть». — Второй, — продолжает Лекса. — Ревность. Не просто «мне неприятно, когда мой партнёр общается с кем-то ещё», а «я физически не выношу, когда кто-то приближается к нему. Я готова уничтожить любого, кто посмеет». Кларк вспоминает Коди. «Есть. Следующий». — Третий. Потеря себя. Вы перестаёте быть личностью. Ваши интересы, друзья, хобби — всё уходит на второй план. Есть только ОН или ОНА. Только объект. Кларк пытается вспомнить, чем она интересовалась до Лексы. Поджоги. Да. Ей нравилось поджигать вещи. И смотреть, как они горят. А ещё она любила громкую музыку. Гитару. И иногда рисовала — криво, некрасиво, но с удовольствием. Где это всё сейчас? Где-то глубоко. Зарыто под слоем «ЛексаЛексаЛексаЛекса». «Есть, — думает она. — Прикол». Лекса продолжает. Говорит про то, как важно сохранять границы. Про то, что здоровые отношения — это когда оба могут быть собой. Про то, что любовь не должна причинять боль. Кларк слушает. И понимает: она — хрестоматийный пример всего, о чём говорит Лекса. Прямо сейчас. В этом классе. Под белыми занавесками. И Лекса знает. Она говорит не для отряда. Она говорит для Кларк. Для неё одной. Остальные — просто фон. Статисты в этом спектакле под названием «Попытка номер семь: вразумить Гриффин». Кларк хочет провалиться сквозь землю. Или выбежать из класса. Или подойти к Лексе и поцеловать её прямо сейчас, перед всеми, чтобы они увидели, КТО на самом деле её объект привязанности. Она не делает ничего. Просто сидит. Слушает. Лекса заканчивает. «А теперь — практическое задание. Напишите короткий текст о том, что для вас значит любовь. Анонимно. Потом мы обсудим». Раздаёт листочки. Кларк берёт. Смотрит на пустой лист. Берёт ручку — чужую, потому что свою она не принесла, потому что она вообще не собиралась писать какие-то грёбаные тексты. «Для меня любовь — это когда я готова сжечь лес, лишь бы ты посмотрела на меня. Когда я ненавижу всех, кто смотрит на тебя. Когда я не могу дышать без тебя. Когда я готова убить за тебя. Это болезнь? Я не хочу лечиться». Она комкает листок и суёт в карман. Не сдаёт. Лекса собирает остальные. Не замечает. Или делает вид. *** Перерыв. Кларк выходит из домика на свежий воздух. Пахнет хвоей и разогретой на солнце древесиной. Где-то вдалеке орут дети — играют в вышибалы. Рядом с ней оказывается какая-то девчонка из девятых. Блондинка. С косичками. С веснушками на носу. Такая… невинная. Безобидная. Прямо плакат «идеальный ребёнок из рекламы молока». — Блин, твоя вожатая такая милашка! Может, поменяемся отрядами? — мило спрашивает блондиночка. Улыбается — открыто, доверчиво. Не знает, что подписывает себе смертный приговор. — Что… — Кларк тупо моргает. Мозг зависает. Процессор перегревается. — Поменяемся отрядами, — та не прекращает улыбаться. Ещё не понимает, что сейчас произойдёт. Что её улыбка — это красная тряпка для быка. А Кларк — бык. — Да я ж шучу, — серьёзно объявляет девочка, хмурясь на Кларк, потому что та не поняла такой простой шутки. — Как мы поменяемся. Так не работает. По приколу сказала. — Да. Не работает. — Кларк пытается держаться. Правда. Сжимает кулаки. Считает до десяти. До ста. До тысячи. — Лекса моя вожатая. — А если серьёзно. Она реально очень милая. И красивая… — блондинка мечтательно закатывает глаза. — Я вчера была на её занятии и... — Ты и вчера была? — Ну да. Вообще, тема психологии мне очень интересна. А Лекса так афигенно рассказывает... Дыхание Кларк спёрло. Воздух стал густым, как патока. Кулаки уже сжаты в кулаки — это тавтология, но Кларк плевать на стилистику. Она пытается не врезать этой блондинистой дуре прямо сейчас, на глазах у всех. «Держись, Гриффин. Держись. Держись, пожалуйста. Дыши. Считай. Представь, что она — говно. А ты выше этого. Ты — послушная Кларк. Послушная. Терпи и Лекса тебя снова поцелует». — Так вот. Я что-то очень грустное вспомнила из-за задания. Слеза выкатилась. Так она обняла. Поддержала. Потом ещё после занятия болтали. И вообще. Блин. Мило, да? Она такая добрая. И пахнет вкусно. Чем-то цитрусовым. И улыбка у неё… — Сука, — выплёвывает Кларк. Тише, чем хотелось бы. Но достаточно громко, чтобы блондинка услышала. — Рот закрой. Я тебе зубы выбью, отвечаю. — Чо? — девочка резко напрягается. Улыбка сползает с лица. Веснушки становятся бледными. — Что слышала. — Кларк угрожающе делает шаг к жертве. Один шаг. Второй. Ещё полшага. — Лекса моя, ясно!? Или повторить для тупых? — Слышь. Отойди, ненормальная! — блондинка толкает Кларк в плечи, защищаясь. Не больно. Просто испуганно. Рефлекторно. Для Гриффин это словно спусковой крючок. Её посмели толкнуть. Её. Посмели. Толкнуть. Кларк перехватывает блондинку за волосы — за косички, эти дурацкие косички, которые так мило обрамляют её безобидное личико. Дёргает на себя. — Ещё только тронь меня! Или Лексу! — Я сказала — ОТОЙДИ ОТ МЕНЯ! — визжит девчонка. Дальше — всё в тумане. Драка получается грязной. Не такой красивой, как в кино. Блондинка оказывается не из слабых — она машет руками, попадает Кларк в плечо, в скулу, куда-то в шею. Больно. Звонко. Кларк пропускает пару ударов. Кайф? Нет. Бесит. Но она не отпускает. Вцепляется в футболку девчонки, рвёт ткань. Слышит треск. Чей-то крик. Кажется, кто-то зовёт на помощь. Вокруг уже собираются дети. Кто-то орёт «ДРАКА!». Кто-то пытается разнять. Кто-то просто снимает на воображаемый телефон — Тейлор, сука, это точно ты. Кларк не видит ничего, кроме этой блондинистой морды, которая посмела сказать «Лекса милая». Посмела упомянуть её запах. Посмела сказать, что она её обнимала. «Она обнимала ЕЁ. Не меня. ЕЁ». Ярость застилает глаза красной пеленой. И вдруг — голос. — Гриффин! ПРЕКРАТИ! Лекса. Голос как ледяной душ. Кларк замирает. Прямо посреди замаха. Кулак застывает в воздухе в пяти сантиметрах от лица блондинки. Она поворачивает голову. Медленно, как в замедленной съёмке. Лекса стоит в дверях домика. Лицо — белое. Глаза — огромные. В них разочарование. Боль. И какая-то пугающая пустота. Вера в собственные методики исчезает из её глаз. Только что там была надежда «я смогу её контролировать». А теперь — ничего. Пепел. К девушкам подбегают другие вожатые — Нил, Рида, кто-то ещё. Разнимают. Это несложно — потому что Кларк уже не сопротивляется. Она смотрит только на Лексу. А блондинка… пускает слезу. Ну конечно. Строит из себя жертву. Жертву нахуй! Рыдает, хлюпает носом, трогает вырванные волосы — драматично, театрально, на публику. И все ей верят. Все. Лекса подходит к ней. Обнимает. Гладит по спине. Шепчет что-то успокаивающее. — Всё хорошо, — говорит Лекса. — Всё хорошо, милая. Просто неудачная шутка. Она больше не тронет тебя. Милая. Лекса назвала её «милая». Кларк чувствует, как внутри что-то обрывается. Не сердце — оно уже всё в шрамах. Что-то другое. — Кларк. Тебе, наверно, стоит уйти, — говорит Лекса, не глядя на неё. Голос ледяной. Отстранённый. Как с незнакомкой. Ну почему! Почему снова Лекса на неё злится? Почему не спросила, что случилось? Почему не дала шанса объяснить? ПОЧЕМУ обнимает и гладит ДРУГУЮ девчонку? НУ КАКОГО ХУЯ. Кларк разворачивается и уходит. Шаги — быстрые. Глаза — мокрые. Но она не плачет. По пути — навязчивый Майк. Он выскакивает из-за угла как чёрт из табакерки. В руках — цветы. Снова цветы. Снова с ближайшей клумбы. — Кларк, слушай. Блин, — он идёт рядом, семенит, пытается заглянуть ей в лицо. — Я весь день реально сил набирался. Ты реально классная. Вчера так спела… — Майк. — Нет, я правда без рофла. У меня прям знаешь. Прям как будто мурашки. И вообще ты реально такая... — Вали нахуй, Майк, — выдыхает Кларк, не сбавляя шага. — Но я… — Вали, — она останавливается. Смотрит на него — и Майк видит в её глазах такое, что его хватает ровно на один шаг назад. Потом на второй. — И цветы свои засунь себе в… — Понял, — перебивает Майк, потому что продолжение он уже знает. И оно ему не нравится. — Понял, валю. Он суёт цветы ей в руки — просто чтобы не тащить обратно — и исчезает. Кларк сжимает букет. Так, что стебли трещат. Пирс. Кларк садится на край. Свешивает ноги к воде. Носки кед не касаются поверхности. Слишком высоко. Проходит час. Другой. Солнце садится. Вода тёмная, почти чёрная — отражение вечернего неба. Тихо. Только сверчки и редкий всплеск — рыба или лягушка. Грег, наверное. Предатель. Она смотрит на цветы в руке. Ромашки. Какие-то синие — васильки, что ли. И папоротник для зелени. Смесь. Букет на скорую руку, но старательный. Она вдыхает. Выдыхает. И ей не хватит всего времени мира, чтобы успокоиться и придти в себя. Стать послушной Кларк — тем более... Не плачет. Слышит, как лагерь готовится к вечерним кострам — голоса, смех, звон посуды. Где-то Джуд уже достал гитару — ту самую, которую она вчера украла. Сейчас он играет что-то грустное. Подпевают. А она тут. Одна. — Почему я должна бегать и искать тебя по всему лагерю, м? Уже ночь. Ты должна быть со всеми. Быстро встала. Голос Лексы злой. Кларк поворачивается. Встаёт. Лекса от неё в несколько сантиметрах. — Держи, — Гриффин протягивает букет. Криво. Не глядя в глаза. Потому что если посмотрит — разревётся, — Извини... это тебе. Лекса смотрит на цветы. Секунду. Две. Потом со психу хватает их и швыряет в озеро. Букет летит нелепо и падает в воду с глухим «плюх». Лепестки разлетаются по поверхности. Ромашки. Васильки. Всё, что Майк собирал целых пять минут. — Мне не нужно это! — кричит Лекса. Голос срывается. — Мне нужен порядок! Ты что не понимаешь?! Кларк хуеет. Как же Лексе повезло, что цветы не она лично собирала. За свои труды убила бы. — Она… да она такое сказала! — Кларк чувствует, как внутри закипает. Снова. В который раз за день. — Сказала, что ты с ней флиртовала! Как я могла держа— — Знаешь что?! — Лекса перебивает её. Глаза горят. Не любовью. — Я могу флиртовать с кем захочу! Кларк замирает. — Да. Потому что могу себе позволить. Потому что МЫ НЕ В ОТНОШЕНИЯХ, ясно?! И никогда не были. И никогда не будем! Потому что я устала разгребать это дерьмо! Слова бьют точнее стрел. Кларк чувствует, как что-то внутри неё, то, что ещё держалось, рассыпается в мелкую пыль. Как тот букет. Как лепестки на воде. — Зачем ты тогда меня целовала!? — кричит она. Голос детский почти. — Да потому что дура! Дура, которая поверила дуре! Кларк больно. Так больно, что мир расплывается. Что ноги становятся ватными. Что хочется упасть на колени и завыть. Но она не падает. Она в ярости. — Я старалась!!! — орёт она. — Вот теперь плыви и собирай мои цветы! И толкает Лексу. Прямо в спину. Прямо в тёмное озеро. С пирса. В трёхметровую толщу воды. Звук падения — громкий, мокрый, финальный. Брызги летят в лицо Кларк. Холодные. Как пощёчина. Единственное, что слышит Гриффин, перед тем как Лекса начинает захлёбываться: — ИДИОТКА, Я НЕ УМЕЮ ПЛАВАТЬ! Блять. Сука. ПОХОДУ ПЕРЕГНУЛА. В груди колет сильнее — не от страха, от ужаса. Настоящего, ледяного, парализующего. Кларк не думая прыгает за Лексой. — Я ТЕБЯ СПАСУ! — Грифф— Поздно. Уже и «бум», и брызги, и озеро вышло из берегов. Холод. Темнота. Тишина под водой — гулкая, пугающая. Кларк открывает глаза — вода щиплет. Вертит головой. Где Лекса? ГДЕ?! Она начинает тонуть. Вода заливается в нос, в рот. Горло сжимается. Паника — белая, горячая — застилает глаза. Лекса ищет её под водой. В темноте. В мути, которую они подняли. — Сука! Больше Блейд не притворяется, что не умеет плавать. Она плывёт. Гребёт. Хватает Кларк за руку, за шкирку, за что придётся — и чуть не тонет вместе с ней, потому что Гриффин, конечно, решает, что лучший способ спастись — это утопить спасателя. Еле-еле подтаскивает до лестницы пирса. Руки дрожат. Дыхание рваное. Блейд кладёт руку Кларк на перекладину. — Держись уже, блять! Кларк откашливается. Вода льётся из носа, изо рта. Лёгкие горят. Но она живая. — О боже… о Господи. Я чуть не утонула! — она поднимает голову. Смотрит на Лексу мокрыми, красными глазами. И вдруг слабо улыбается. — Ты сделаешь мне искусственное дыхание? — Ты тупая?! — орёт Лекса где-то снизу из озера, пока Кларк ползёт по лестнице вверх. — Когда как! — Кларк добирается до настила. Падает на спину. Смотрит в небо. Звёзд не видно. — Зачем ты прыгнула?! — Хотела тебя спасти! — Кларк поворачивает голову. Смотрит на Лексу, которая тоже выбирается на пирс. — Господи, Гриффин! С тобой даже безобидные шутки являются угрозой для жизни! — Являются. — Кларк садится. Вода стекает с волос, с лица, с одежды. Она вся мокрая, дрожит, но глаза — горячие. Безумные. — Потому что я бы за тобой… и в лаву бы прыгнула. Лекса замирает. Они сидят на мокром дереве. Смотрят друг на друга. Вода капает с их волос — кап-кап-кап. — Кларк… — Лекса хмурится, глядя в глаза. А потом опускает взгляд. На грудь. На мокрую грудь. На белую футболку, которая прилипла к телу как вторая кожа. Стала почти прозрачной. На ебанные вставшие через футболку соски. Кларк замечает эту реакцию зелёных глаз. Ей нравится. ОЧЕНЬ. Это шанс. — Я ухожу! — Лекса правда встаёт и идёт. Быстро. Слишком быстро. Почти бегом. — Стой! Лекса оборачивается. Гриффин уже на ногах. Прямо у края пирса. Кларк не долго думая, просто берёт и снимает с себя футболку. Мокрая ткань лезет, цепляется за голову. Но она стягивает. Обнажает свою грудь до конца. И закусывает нижнюю губу с улыбкой, когда Лекса реагирует на это открытым ртом. Глаза Лексы расширяются. Зрачки — огромные, чёрные. Она смотрит на грудь Кларк — не может оторваться. Вода стекает по коже блондинки — по ключицам, по животу, ниже. Блестит в свете далёких фонарей. — Ты… — выдавливает Лекса, рефлекторно облизывая губы. Она быстро пересекает пирс — в мокрых хлюпающих ботинках, по скользкому дереву — и впивается в блондинку животным поцелуем. И они обе срываются с настила, прямо в озеро. — ГРИФФИН, СТОЙ НА НОГАХ! Лекса что, глупая? Поздно такое говорить, когда они УЖЕ летят вниз. БУЛТЫХ!