Ревность крупным планом

— Ты как? Кларк, ответь, пожалуйста... Всё нормально? Лекса уже стягивает ролики с ног пострадавшей. Руки дрожат — от страха, от злости, от того, что эта белобрысая катастрофа умудряется довести её до инфаркта даже в безобидных ситуациях. Кларк распахивает шоковые глаза, смотрящие сквозь реальность куда-то в параллельную вселенную, где она только что героически погибла. — Я… кажется, ног не чувствую. Лекса бледнеет больше некуда. Настолько, что становится цвета простыни, которой в лагере накрывают трупы. Или просто плохо отстиранного белья — хрен разберёшь, но выглядит жутко. Внутри у неё всё обрывается. Сердце, которое последние дни и так работало на износ, сейчас, кажется, решило взять тайм-аут и уйти в запой. — Попробуй встать, — голос ровный, но внутри всё трясётся. — Держись за меня. «Твою мать, Гриффин. Твою мать. Ты меня в гроб загонишь раньше, чем кончится смена». — Лекса… Я… — Нормально всё. Давай. Лекса подхватывает Кларк за плечи, аккуратно тянет вверх, будто та из хрусталя, хотя обычно она из колючей проволоки и бензина. Гриффин встаёт с тихим скулежом, похожим на звук, издаваемый переехавшим енотом. Которого переехали два раза. Лекса выдыхает. Кажется, из неё выходит вся душа и часть лёгких. — Больно? — спрашивает она, уже ведя Кларк к домику. Гриффин в прострации. Глаза сухие, пустые, ноги двигаются сами собой — или это Лекса её почти несёт. Второе правдоподобнее. Потому что Кларк сейчас весит как мешок картошки с претензией на драму. — Нет... — отвечает Кларк. — Вот и хорошо. Пойдём, полежишь немного. *** Лекса укладывает её на кровать в женской спальне. Кларк смотрит на днище верхней кровати стеклянным взглядом, хотя внутри у неё сейчас ураган, торнадо и конец света с гигабайтом траггизма. Ей страшно. Реально страшно. Не так, как перед дракой или стрельбой. А по-настоящему — по-детски, когда кажется, что мир только что сломался вместе с жопой. Лекса садится рядом. Не уходит. Какое-то время молчит. Смотрит на Кларк — на её бледное лицо, на взмокший лоб, на руки, которые мелко трясутся. — Ты дура, — говорит она наконец, но уголки её губ чуть приподнимаются. Потому что, кажется, всё обошлось. И тут Кларк начинает реветь. По-настоящему в три ручья, с плечами, которые ходят ходуном, с носом, который закладывает, с чувством полного, бесповоротного позора. Потому что она — Кларк Гриффин, гроза лагеря — только что разревелась из-за того, что ушибла попу( — Эй, ты чего?.. — Лекса не ожидала. Замирает на секунду, а потом просто наклоняется и обнимает, — Всё хорошо, милая. Тебе больно? Скажи… что... «Милая». Опять это слово. Кларк чувствует, как внутри что-то сжимается и разжимается одновременно. Она — «милая». Не Кортни. Не та блондинка из девятого отряда. Она. Кларк утыкается лицом в её шею. И всхлипывает так, что, кажется, сейчас захлебнётся собственными слезами. — А если я теперь не смогу ходить?! — Ты же ходишь, солнышко. — Я ничего не чувствую! И я… я знаю истории, когда люди… сначала всё норм... а потом их парализует, и всё… — Кларк. Послушай, — Лекса отстраняется, заглядывает в красные, опухшие глаза. Голос становится твёрже — тот самый профессиональный тон, которым она, наверное, разнимает драки в младшем отряде, — С тобой всё хорошо. Тебе нужно просто прийти в себя. Все падают. — Все падают, но не все же падают ТАК! — всхлипывает Кларк. — Я теперь ещё и инвалид! — Ты не инвалид. — Откуда ты знаешь?! Лекса закрывает глаза. Медитирует. Мысленно считает до десяти, до ста, до «ёбаный в рот». — Потому что я вожатая, Гриффин. И я отвечаю за тебя. И пока я рядом — с тобой всё будет хорошо. Даже если ты будешь ныть. — Я не ною! — всхлипывает Кларк. — Я паникую! — Это одно и то же. — Нет! Нытьё — это когда тебе просто плохо. А паника — это когда тебе плохо и ты думаешь, что умрёшь! — Ты не умрёшь. — А вдруг?! — Кларк, — Лекса берёт её за подбородок и заставляет посмотреть в глаза. — Если ты сейчас не успокоишься, я за себя не ручаюсь. У меня тоже нервы не железные. И если я начну паниковать — кто нас обеих успокаивать будет? Коди? Кларк фыркает сквозь слёзы. Представляет Коди и щёки высыхают. — Ладно, — шмыгает носом. — Я буду паниковать тихо. — Вот и молодец. — Лекса выдыхает. — Мы сейчас поедем на рентген. В город. Всё будет нормально, слышишь меня? Кларк кивает. А потом снова начинает рыдать: — Чур мне розовое инвалидное кресло!!! — Будет тебе кресло, — вздыхает Лекса. — С подогревом и подстаканником. Поехали. — И с блёстками... *** Лекса взяла машину Джоэла — старенький универсал, который пахнет кофе, сигаретами и безнадёгой. Сзади навалены какие-то коробки, спальник и, кажется, прошлогодний календарь с котиками. Лекса уложила Кларк на заднее сиденье, подсунув под голову куртку Джоэла. Пахнет от неё потом и отчаянием — видимо, это униформа всех мужчин здесь. — Лежать будешь, — скомандовала она. — Не дёргайся. — Я и так не могу дёргаться, у меня ног нет! — Ноги у тебя есть. — Нет! — Хватит паниковать, Гриффин! Лекса заводит машину. Двигатель пыхтит и всё-таки заводится. Лекса мысленно благодарит Джоэла за то, что тот хотя бы иногда меняет масло. Она ведёт аккуратно, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида. Кларк лежит, уставившись в потолок, и перебирает все возможные сценарии смерти. — Лекса? — М? — А если я умру от рака? Машина виляет. Лекса возвращает её на полосу. — Что? — Рентген же… облучение. Я слышала, что если сделать много снимков, можно получить рак. А вдруг меня там облучат? Я же умру. — Кларк, ты сделаешь один снимок. — А вдруг они перепутают и сделают сто? — Они не перепутают. — А вдруг я беременна, а облучение навредит плоду... Лекса резко тормозит на светофоре. Кларк сзади тихо «ойкает» и снова морщится от боли. — Ты беременна!? — Не знаю! А вдруг?! — У тебя не было секса. — Ну… — Кларк задумывается. Считает на пальцах. Получается смешно. — Четыре дня назад. В озере. Ты меня пальцами… — Гриффин! — Лекса краснеет так сильно, что, кажется, сейчас лопнет. — От пальцев не беременеют! — А ты уверена? — Биологию учила, в отличие от некоторых. — А вдруг у меня неправильная биология? Лекса закрывает глаза. Потому что светофор всё ещё красный, а на спидометре её последняя капля терпения. — Кларк, ты не беременна. У тебя болит копчик. Всё. — А откуда ты знаешь? — Кларк приподнимает голову, насколько может. — Ты не Бог! Ты даже не врач! Ты вожатая, которая позволила своей подопечной сломать жопу на роликах! Зелёный свет. Лекса топит педаль в пол. Специально. Машина резко вздрагивает, и Кларк впечатывается в заднюю стенку. — АККУРАТНЕЕ! — Молчи, пассажир. — Ты меня убить решила?! — Не искушай. Они едут дальше. Кларк немного успокаивается. Лекса включает радио. Играет какая-то грустная песня про любовь. Кларк всхлипывает. — Я не хочу рак… — Успокойся, — вздыхает Лекса. — Ты будешь сломанной девочкой, которую я должна буду таскать на себе две недели. — Ты меня будешь таскать? — Фигурально выражаюсь. — А можно буквально? Лекса смотрит в зеркало заднего вида. Кларк смотрит на неё. Глаза красные, нос распух, но улыбка — наглая-принаглая, как у кота, который знает, что сейчас получит сметану. — Не наглей, Гриффин. — Я вообще-то травмирована. Морально. И физически. Мне нужна забота и Лекса. Тьфу ты, то есть, ласка. — Тебе нужен психиатр. — Ты права. Но у нас в лагере только ты. Так что заботься. Лекса выдыхает. Сдаётся. Или просто экономит силы на следующий раунд. Они въезжают в город. *** Клиника. Внутри пахнет лекарствами, хлоркой и безнадёгой. В углу сидит бабка с перемотанной рукой и смотрит на Кларк с таким выражением, будто говорит: «А, очередная, привет». Регистратура. Женщина молча выдаёт карточку, молча указывает на кабинет, молча желает удачи взглядом. — У неё дар, — шепчет Кларк. — Она умеет говорить без слов. — Это ПТСР от работы, — шепчет Лекса. — Будешь в лагере себя плохо вести — приедешь сюда работать после школы. — Я лучше подожгу что-нибудь. — Не сомневаюсь. Коридор. — Я не хочу туда заходить, — шепчет Кларк, вцепившись в руку Лексы. — Там страшно. — Там врач. Он тебя посмотрит. — А вдруг он меня зарежет? — Зачем ему тебя резать? — Не знаю! Вдруг он маньяк? Лекса тянет её за руку. Кларк упирается, но не сильно — потому что ей на самом деле больно, и она боится. И дело не в маньяке-враче. Дело в неизвестности. В том, что какой-то рандомный мужик сейчас будет её трогать, вертеть, выносить вердикт. — Кларк, если ты сейчас не зайдёшь, я оставлю тебя здесь. Одну. С бабкой. Кларк смотрит на бабку. Бабка смотрит на Кларк. Бабка улыбается беззубой улыбкой. — Ладно, — сдаётся Кларк. — Но ты будешь держать меня за руку! — Буду. — И не уйдёшь! — Не уйду. — И скажешь врачу, что я хорошая! — Ты не хорошая. — Но ты скажешь! Лекса закатывает глаза и толкает дверь. Кабинет травматолога. Дверь скрипит, как душа Кларк в этот момент. Внутри мужчина лет пятидесяти, лысый, в очках, с бородкой и лицом уставшего санитара. На столе лежит молоточек, снимки каких-то костей и кружка. Без надписи. Просто белая. Жутко. — Здравствуйте, — говорит он. — Что у вас? Кларк молчит. Смотрит на Лексу. Лекса смотрит на Кларк. Начинается немая дуэль: «говори ты», «нет, ты», «ты взрослая, вот и говори!», «не я же жопу сломала». — Она упала, — начинает Лекса. — С роликов. — На копчик, — добавляет Кларк трагическим шёпотом. — Наверное. Я не чувствую ног. — Ноги вы чувствуете, — заявляет врач поднимая бровь. — Нет. — А сейчас? — он тыкает молоточком ей в колено. Нога дёргается. — Ой. — Чувствуете? — Ну… да. — А сейчас? — тыкает в другое колено. Нога снова дёргается. — Тоже. — А палец? Шевельните. Кларк шевелит пальцами. Работают. Все. — Ноги у вас в порядке, — заключает врач. — Нервные реакции сохранены. Скорее всего, ушиб. Пойдём на рентген. — А это безопасно? — Кларк бледнеет. Снова. — Вполне. — А вдруг меня облучит? — Доза минимальная. — А вдруг у меня аллергия на рентген? — Аллергии на рентген не существует. — А вдруг я первая в мире? Врач смотрит на Лексу. Лекса пожимает плечами. На её лице — усталость тысячелетий. — Она всегда такая, — говорит Блейд. — Боюсь спросить, что вы делаете с такой… пациенткой. — Работаю в лагере, — устало отвечает Лекса. — Вожатая. — Увольняйтесь, — советует врач. — Пока не поздно. — Поздно, — шепчет Лекса. Кларк уводят на рентген. Она идёт, цепляясь за Лексу, как за спасательный круг. — Если я умру, скажи моим родителям, что я их ненавижу, — говорит она. — Сама скажешь. — А если не успею? — Успеешь. — А ты будешь плакать на моих похоронах? — Кларк, иди делай снимок. — Обещай, что наденешь чёрное! — У меня нет чёрного. — Тогда надень тёмно-синее. Оно тебе идёт. Лекса заталкивает её в кабинет рентгена и закрывает дверь. Через пять минут Кларк выходит. Живая. Целая. Но с выражением лица «помогите». — Ну как? — спрашивает вожатая. — Меня раздел пятидесятилетний мужик, — сообщает Кларк. — МНЕ НЕ ПОНРАВИЛОСЬ. Лекса закатывает глаза. Господи, дай сил. — Я, кстати, ничего не почувствовала. Аппарат просто жужжал и всё… — Это потому что ты не супергерой. — А могла бы быть. Если бы они включили побольше мощности. Врач вызывает их в кабинет. На мониторе снимок. Маленькая косточка внизу позвоночника. С трещиной. — Перелом копчика, — объявляет он. — Без смещения. Серьёзного лечения не требует, но будет больно. — Я умру? — уточняет Кларк. — Нет. — А паралич? — Нет. — А рак? — Нет. — А… — Кларк, — перебивает Лекса. — Дай врачу договорить. Врач благодарно кивает. Он уже понял, что эта белобрысая — главная боль всей клиники за сегодня. — Рекомендации такие, — продолжает он. — Первые дни — покой. Не сидеть. Вообще. Совсем. Ни на твёрдом, ни на мягком. Только лежать или стоять. — А на унитазе? — серьёзно спрашивает Кларк. — На унитазе — можно. Кратковременно. Спать — на твёрдом, на боку или на животе. Если боль сильная — обезболивающие, я выпишу рецепт. Ходить — можно. Наклоняться — нет. И никакого спорта хотя бы недели две. — А секс? Кларк смотрит на врача с невинным лицом. Как будто спрашивает, можно ли есть мороженое на завтрак. Лекса закрывает лицо ладонями. Не переживай, милая, тебя всё равно видно. Врач не моргает. Он видел и не такое. Он видел подростков, которые задавали вопросы и пострашнее. — Всё, что связано с нагрузкой на копчик, — противопоказано. Остальное — по самочувствию. — То есть технически можно? — уточняет Кларк. — Гриффин, — шипит Лекса. Сквозь зубы. Сквозь стыд. Сквозь желание провалиться сквозь землю. — Я просто уточняю! Мне же жить с этим! — Жить, — соглашается врач. — Советую первые дни вообще воздержаться от… активностей. Дайте кости срастись. — А сколько они срастаются? — От двух недель до месяца. — МЕСЯЦ?! — Кларк смотрит на Лексу с ужасом. — Ты слышала? МЕСЯЦ! «Месяц без секса. Месяц без её пальцев. Месяц без её губ. Господи, за что?! Я же только начала! Я только распробовала!» — Я слышала. Хорошо, что не полгода. — Ты издеваешься?! — Ни капли. Врач выписывает рецепт на обезболивающие, даёт памятку и смотрит на Кларк с чем-то средним между жалостью и профессиональным интересом. — Берегите себя, — говорит он. — И постарайтесь больше не падать. — Я больше никогда не встану на ролики, — клянётся Кларк. — Никогда. Даже если вы мне миллион заплатите. — Не заплатим, — успокаивает Лекса. — Пойдём. Девушки покидают клинику. Кларк держит в руках снимок своего копчика. Рассматривает его на просвет. Как будто это не рентген, а фото для инстаграма. — У меня красивая кость в попе? Повешу над кроватью. — Все кости одинаковые, — вздыхает Лекса. — Нет. Моя — особенная. У неё трещина в форме сердечка. Смотри. Лекса смотрит. Трещина в форме сердечка. Ну, если очень сильно прищуриться и выпить перед этим. — Господи, Гриффин… — Это знак! — Кларк сияет. — Знак того, что я тебя люблю! «Ой. Сказала. Сказала. Сказала. Зачем я это сказала? Господи, зачем, зачем, зачем…» Кларк внутренне сжимается, готовясь к отповеди. К холодному «не говори так». К ледяному «я же просила». Но Лекса молчит. Просто смотрит на неё. Долго. С непонятным выражением. А потом отводит глаза. — Я же говорила, всё будет нормально, — говорит она. — А ты уже инвалидкой себя умудрилась провозгласить. Кларк выдыхает. Пронесло. В этот раз — пронесло. — Ну… я просто… — мнётся она. — Подумала… вдруг… — Пойдём. Нужно купить обезболивающее. И, если будешь хорошо себя вести, — мороженое. — А если плохо? — Тогда яйца. — Какие яйца? — Куриные. И они прилетят в тебя. Кларк заливисто смеётся. Потом морщится от боли. — Не смеши меня, мне больно! — Тогда не будь смешной. — Я не могу. Я родилась такой. Они идут в аптеку. Кларк держится за Лексу, как будто вот-вот рухнет. Хотя на самом деле она просто хочет держаться за Лексу. Врач не запрещал тактильный контакт. Ничего такого. Лекса искренне не понимает, чем держание за ручки помогает Гриффин передвигаться в её «нелёгком» положении, но не убирает, чтобы та вновь не дай бог не разрыдалась. У неё сегодня был перебор драмы. Хватит до конца смены. В аптеке Кларк выбирает обезболивающие. И конечно, самые дорогие. «Мне же нужны лучшие, у меня перелом!» Разница в цене огромна, а у Кларк денег нет. Лекса вздыхает и достаёт карту. — Ой, да мои родители тебе всё возместят, — напоминает Кларк. — Поэтому считай, за мой счёт гуляем. — Твои родители даже не знают, что ты сломала копчик. — Ну я скажу. И попрошу много денег, и всё отдам тебе. Дашь свой номерок…? Лекса не комментирует. Она просто платит. Потом — магазин с мороженым. Кларк выбирает шоколадное. Лекса — ванильное. Сидят на лавочке (стоят рядом с ней. Лекса — из солидарности) в парке. Кларк ест мороженое и смотрит на прохожих. — Лекса? — М? — А ты назвала меня «солнышко», — вдруг осознаёт Кларк. Лекса сначала молчит. Потом отвечает. — Я была просто напугана. — Всегда теперь буду тебя пугать. — Это был профессиональный приём. — Не ври. Лекса жуёт вафельный рожок. Смотрит куда-то вдаль. — Я всех ласково называю. — Ты всех зовёшь «милые». А я — «солнышко». — Ты мне нравишься, — вдруг говорит она. Тихо. Смотря вперёд. Как будто признаётся не Кларк, а асфальту. Кларк замирает с мороженым у рта. Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом начинает колотиться с такой силой, что, кажется, врач на рентгене ошибся — вот оно, настоящее облучение. — Чо? — Ты слышала. — Нет, повтори. — Нет. — Лекса! — Ешь мороженое, пока не растаяло. — Я не могу есть, у меня сердечный приступ! Ты сказала «нравишься»! Это прогресс! Скажи ещё раз. — Не скажу. — Скажешь! — Не скажу. — Скажешь! — Гриффин, логично, что я не сплю с теми, кто мне не нравится. Кларк замолкает. Ест мороженое. Улыбается в рожок так, что тает быстрее, чем от солнца. «Она сказала «нравишься». НЕ «ты мне нравишься как подопечная». НЕ «ты классная, но у нас ничего не будет». А просто — нравишься. Это прогресс. Это победа. Я сделала это. Не зря ломала задницу». *** Обратная дорога. Кларк снова лежит на заднем сиденье. Настроение — контраст между физической болью и душевным подъёмом. Хочется и плакать, и плясать. Но плясать нельзя — копчик. — Месяц не смогу сидеть, — ноет она. — Не смогу наклоняться. Бегать. Прыгать. И заниматься… — Спортом, — добавляет Лекса. — Сексом. — Радуйся, что ходить можешь. Повисает пауза. Кларк смотрит в потолок машины и перебирает в голове варианты. — А ты будешь за мной ухаживать? — спрашивает она. — Это моя работа. — То есть это не потому, что я тебе нравлюсь? — Потому, что ты сломала копчик по своей вине. — А если бы я сломала его, потому что ты меня толкнула? — Тогда бы я ухаживала из чувства вины. — А если бы я сломала его, спасая тебя от медведя? — В нашем лесу нет медведей. — А если бы пришли? — Тогда я была бы тебе благодарна. — И влюблена? — И вменяема. Что в нашей ситуации редкость. Кларк вздыхает. Смотрит на затылок Лексы. На то, как её волосы рассыпаются по плечам. На шею — туда, где она хочет оставить засос, но не может, потому что лежит на боку и копчик болит. — Ты теперь будешь обязана меня кормить с ложечки и поправлять одеялко, и обнимать на ночь, — Кларк улыбается своей наглой улыбкой. — БЛИН. Сказала бы — я бы раньше упала! — Какая же ты идиотка… — Лекса прикрывает глаза. — ЭЙ. На дорогу смотри! А то разобьёшь — не машину — МЕНЯ. А я и так разваливаюсь. — Не знаю, кого из вас больше жалко. — Меня конечно! — Машину или Джоэла… — Ты офигела. *** Лагерь. Вечер. Женская спальня. Кларк лежит на кровати. На твёрдом матрасе, принесённом для неё из медпункта, на боку, в позе эмбриона. Вокруг собрались почти все из десятого отряда. Сара сидит на краю кровати и держит её за руку. Лео сидит на полу. Рядом — Итан. — Нельзя сидеть? Это… жесть, — говорит впечатлительная Виви. — Почти позвоночник сломала, — вздыхает Кларк. — Теперь инвалид. — Не позвоночник, а кость в попе, — усмехается Сара. — Жопа, Сара. Жопа. Не надо смягчать, — говорит Итан. Майк стоит в дверях и смотрит с таким выражением, будто хочет сказать «я же говорил, что ролики — зло», но молчит. Потому что боится. — Расскажи, как ты упала! — просит Тейлор. Кларк вздыхает. Устраивается поудобнее. И начинает: — Значит, так. История про девочку со сломанным хвостиком… — Каким хвостиком? — не понимает Оливер. — Копчик — это рудимент хвоста! — объясняет Роуз. — У человека был хвост, потом он исчез, но осталась маленькая косточка. — Я знаю, что такое копчик! — обижается Оливер. — Просто… — Не перебивай, — рявкает Кларк. — Я кому рассказываю!? Все замолкают. Даже сверчки за окном, кажется, притихли из уважения. — Значит, так. Девочка эта была самая крутая в лагере. Все её боялись. Она стреляла из лука, побеждала в эстафетах и укрощала диких коней... — перечисляет свои заслуги Гриффин серьёзным тоном сказочного рассказчика, — Но однажды ролики сломили её на пути к любви… И сломала она ж… копчик в форме сердечка. — Оооо, — тянет Итан. Лекса, которая стоит в дверях и слушает, закатывает глаза и складывает руки на груди. Она хочет уйти. Но не уходит. Потому что — вожатая. Потому что должна следить. Потому что — ну, потому что. — Круто! — восхищается Лео. — Ну ты лошара, конечно. — Я тебе сейчас тоже перелом организую. — Молчу. — В форме сердечка? Чо за бред, — возмущается Итан. — Вон, сам посмотри, — Кларк указывает на стену, где висит снимок как плакат. Она же обещала повесить. Все ломанулись смотреть снимок. Толкаются, спорят, кто первый увидел сердечко. — О, реально похоже на сердечко! — Господи, Гриффин, даже твоя сломанная кость — это любовная драма! — шепчет Сара. — Я же говорила, я особенная! Лекса в дверях качает головой. Ей хочется и смеяться, и плакать. И, кажется, плакать — больше. — Так, всё, — говорит она. — Отбой. Все по кроватям. — Но она ещё не дорассказала! — возмущается Тейлор. — Дорассказала. Спать. — Ну Лекса. Ты же не вредный Коди. Дай мы тут посидим, — возмущается Лео, который не хочет покидать женскую спальню. — Отбой, — повторяет Лекса. — Я сказала. Мальчики уходят. Девочки укладываются в кровати. Кларк смотрит на Лексу щенячьими глазами. — А одеялко поправить? Ты обещала! Я же инвалид. — Спать, Гриффин. И Лекса уходит. Хлопает дверью. Не сильно, но с намёком. — Сучка. Кларк остаётся лежать в темноте. Смотрит в потолок. Прислушивается к себе. Копчик ноет. Сердце — тоже. Но второе — приятнее. *** Ночь. Кларк встаёт со скоростью черепахи, матерясь сквозь зубы. Идёт в комнату к Лексе. Стучится. Открывает злой сонный Коди в пижаме с оленями. Автопортреты. «Всегда знала, что ты самовлюблённый». — Лексу позови! — рычит Гриффин. — Она спит. Вали отсюда. — Бегом! Коди уходит и вместо него в проходе появляется заспанная Лекса. Зевает. Волосы растрёпаны, глаза слипаются. Она выглядит… мило. Кларк тает. — Я не могу спать… Мне больно… — Таблетки выпей, — сонно хрипит вожатая. — Я не знаю, где они. — На тумбе. Я тебе туда их положила. И мазь. Кларк тупо моргает, Лекса потирает лицо. — Ох... Пойдём ещё раз покажу. Блейд заходит в женскую спальню. Протягивает таблетки, которые лежали на самом видном месте. Кларк смотрит на них. Потом на Лексу. Потом снова на таблетки. Она уже пила. И знала, где эти таблетки. — Ты меня обманула, — понимает Лекса. — Зачем. — Просто... Лекса, конечно же, уходит. Но Кларк топчется за ней. В холле, не давая Блейд спрятаться в вожатской, она берёт её за локоть. — Просто хотела с тобой побыть... — наконец вышепчивает Кларк, а потом бегло добавляет: — Но если что, мне правда больно. С тобой не так больно. Лекса смотрит на неё. Долго. У неё внутри борьба: злость за вчерашнее (да, она не забыла, как Кларк завела её в душевой и бросила), усталость от сегодняшних капризов пострадавшей, и это дурацкое, противное чувство, которое заставляет сердце биться чаще, когда рядом эта белобрысая катастрофа. Лекса до сих пор «без сознания». Соображает туго. Или не хочет соображать. Она прижимает Кларк к себе. Осторожно, чтобы не сделать больно. Словно говорит: «Я ещё зла на тебя, но ты сломала задницу, и я обязана быть доброй». — Такое обезболивающее мне очень нравится, — шепчет Гриффин, обнимая Лексу за талию и утыкаясь в шею. — Мне нужно ещё... Давай поцелуемся? — Ещё раз меня разбудишь по херне — мало не покажется, — вдруг говорит Лекса и отстраняется. Её глаза блестят в темноте. В них — обещание. И предупреждение. Она разворачивается и уходит в вожатскую. Закрывает дверь на замок. Кларк остаётся одна в тёмном холле. С диким желанием, которое некуда деть. С тупой болью в копчике. И с улыбкой, которая не слезает с лица.