Книга 1. Точка невозврата

Я проснулась от того, что моя шея сильно затекла в позе для сна, которую не одобрил бы ни один врач. Диван Кляйна оказался жестче, чем выглядел. Подушка, которую он подложил мне под голову, куда-то сползла, и я провела неизвестно сколько часов, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в спинку, которая пахла котом, старыми сигаретами и, кажется, чем-то съедобным пятилетней давности. Каждая мышца в моем теле кричала: ноги очень болели, потому что я набегалась по той пиццерии так, будто сдавала нормативы по легкой атлетике. Колени сильно саднили: я разодрала их, когда падала на асфальт, вылетая на свободу, и сейчас под джинсами противно чесалось и щипало. Спина затекла от неудобной позы, а пальцы, которыми я сжимала дверную ручку в тот момент, до сих пор отказывались разгибаться до конца. Я была физически, морально и еще, кажется, духовно разбита. — Доброе утро, — раздался голос с пола. Я перевернулась и увидела Кляйна: он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, в том же положении, в котором я оставила его ночью. Его плед лежал рядом, свернутый в клубок. Кружка с новым остывшим чаем стояла на подлокотнике нетронутой, а под глазами у него залегли такие синие тени, что он выглядел как персонаж из фильма про зомби. — Ты не спал, — сказала я и это был не вопрос. — Нет. — Он потер лицо ладонями и поморщился, когда пальцы коснулись царапины на щеке. — Я же говорил, я боюсь, что мне приснится Фредди. Или Бонни. Или… Ну, ты поняла. Я села, чувствуя, как хрустят мои позвонки. — Кляйн, тебе нужно отдыхать. — Мне нужно, чтобы мы выбрались из этой передряги живыми, — отрезал он. — Я посплю потом, когда будем знать, что это за хрень там происходит. Он говорил спокойно, даже буднично, но я видела, как дрожат его пальцы, когда он протянул мне новую кружку. Чай, снова горький и отвратительный. Снова лучший в моей жизни. — Который час? — спросила я, делая глоток. — Половина двенадцатого. Солнце в зените, тени короткие. Самое время идти туда, откуда мы вчера едва унесли ноги. Баксли – рыжий кот Кляйна, сидел на подоконнике и смотрел на нас с выражением, которое я могла описать только как «вы оба идиоты, но кормить меня будете вы же, поэтому я молчу». — Ты уверен? — спросила я И не потому, что хотела отступить, а потому, что хотела услышать, как он скажет «да» своим голосом, который всегда звучал увереннее, чем его глаза. — Нет, — честно ответил Кляйн. — Но мы все равно идем. Мы собрались молча. Кляйн надел старую толстовку с капюшоном на случай, если придется прятаться или бежать. Я перемотала ладони бинтами, потому что после вчерашнего они превратились в один сплошной содранный слой кожи, а в карман куртки положила перочинный нож. Бесполезная штука против пушистых металлических когтей, но он грел мне душу и давал слабое ощущение защищенности. Кляйн взял рюкзак, я даже не заметила, когда он его собрал: фонарик (два запасных), веревка, перчатки, несколько бутылок воды, блокнот, ручка, зажигалка и... Это меня убило наповал, он взял большой пакет чипсов. — Чипсы? — я подняла бровь. — А вдруг мы там застрянем? — он пожал плечами. — Голод не тетка, и кстати, паек. Если что, то делим поровну. Я не стала спорить, потому что с Кляйном бесполезно было спорить о таких вещах. Он готовился к апокалипсису с методичностью библиотекаря, и это меня одновременно бесило и успокаивало. Баксли проводил нас до двери, сел на порог и долго смотрел вслед. Мне показалось, или в его кошачьих глазах мелькнуло что-то похожее на прощание? — Не каркай, — сказал Кляйн, хотя я ничего не сказала. Дверь захлопнулась.

***

Пиццерия при дневном свете оказалась совсем другой. Ночью она была, как будто живым существом: дышала, шептала и давила своей тишиной. А сейчас… сейчас это была просто мертвая коробка из бетона и кирпича, у которой облупившаяся краска на фасаде шелушилась, как старая кожа. Вывеска «Freddy Fazbear’s Pizza» накренилась вправо, и первая буква «F» держалась на одном гвозде, тихо поскрипывая на ветру. Окна на первом этаже были заколочены досками крест-накрест, но не все: в одном из них стекло треснуло, образуя паутину, и сквозь нее я видела темноту зала. Там не было ничего конкретного, просто темнота, которая, как мне показалось, смотрела на меня в ответ. — Выглядит как декорация к фильму, который никто не пришел смотреть, — сказал Кляйн, щурясь от солнца. — Ты уже говорил это вчера. — Я повторяю, чтобы убедить себя. Мы обошли здание по периметру. Я ожидала, что у меня подкосятся ноги, что воздух вокруг станет спертым и что меня накроет волна паники, но нет. Солнце светило так ярко, трава была зеленой, где-то за углом лаяла собака, и жизнь вокруг продолжалась, абсолютно равнодушная к нашему маленькому расследованию. С тыльной стороны оказался пустырь, заросший бурьяном по пояс. Железные мусорные контейнеры лежали на боку, проржавевшие насквозь, и из одного торчала чья-то старая куртка, вылинявшая до серости. Черный ход был завален досками и явно не просто так, а с какой-то злой основательностью, будто кто-то хотел не просто закрыть дверь, а замуровать ее навсегда. — Сюда не пролезть, — сказал Кляйн, оценивая завал. — Надо искать другой вход. — Сбоку есть служебный. Я вчера заметила. Он удивился, но кивнул, и мы пошли вдоль стены, продираясь сквозь крапиву, которая жалила даже сквозь джинсы, и другую непонятную траву. Стена пиццерии была грязной, в разводах, и на ней кто-то когда-то нарисовал баллончиком огромную улыбающуюся морду Фредди, а теперь краска облупилась, и улыбка напоминала львинный оскал. Служебная дверь оказалась именно там, где я запомнила: с правой стороны здания, наполовину скрытая кустом бузины. Она была металлическая, ржавая, с навесным замком, который выглядел так, будто его вешали еще в прошлом веке. Кляйн присел на корточки и осмотрел замок. — Старый, хм, модель «Болото», такие лет двадцать назад ставили на гаражи. — Ты разбираешься в замках? — Я разбираюсь в том, что может меня убить, — ответил он, не оборачиваясь. — Или, в данном случае, помешать войти туда, где меня могут убить. Дай мне свой нож. Я протянула ему перочинный нож, и он открыл самое тонкое лезвие для бумаги, а не для чего-то серьезного. Замок был огромным, ржавым, и я сомневалась, что наш жалкий инструмент вообще способен его открыть, но Кляйн, судя по всему, думал иначе. Он действовал медленно, почти медитативно: сначала протер замочную скважину краем футболки, соскребая ржавчину. Потом несколько раз капнул внутрь чем-то из маленькой масленки. Я даже не заметила, когда он сунул ее в карман. А потом взял нож и начал аккуратно, миллиметр за миллиметром, как будто прощупывать механизм. — Что ты делаешь? — шепотом спросила я. Сама не знаю зачем, ведь вокруг никого не было. — Щупаю штифты, — так же шепотом ответил он. — В таких замках их пять и если я смогу приподнять их все одновременно, замок откроется. — Ты умеешь взламывать замки? — Я умею делать много чего, о чем ты не знаешь. — В его голосе мелькнула тень улыбки или мне показалось. Он возился достаточно долго – пять минут... Десять. Солнце пекло макушку, пот стекал по вискам, и я все ждала, когда из-за угла выйдет полицейский или какой-нибудь любопытный прохожий, чтобы поймать нас, но улица была пуста. Как будто весь город знал, что сюда не стоит соваться, и только мы, два идиота, не получили служебную записку. — Есть, — выдохнул Кляйн. Я даже не услышала щелчка, замок просто вдруг дернулся, и дужка выскользнула из корпуса. Кляйн снял его с двери и аккуратно положил на землю, как хирург, удаливший опухоль. — Заходим, — сказал он, вытирая пот со лба. Глаза у него были бешеными то ли от адреналина, то ли от страха. — Заходим, — повторила я, хотя внутри все кричало: нет, нет, нет, не делай этого, беги, беги, пока можешь. Кляйн толкнул дверь и, с громким, тоскливым скрипом, от которого у меня волосы зашевелились даже на затылке, она открылась. Коридор за служебным входом оказался узким и длинным: вдоль стен находились ржавые трубы, которые когда-то, наверное, были частью системы отопления, бетонный пол в трещинах, в которых застыла какая-то черная жижа. Сегодня пахло здесь пылью, старым маслом и чем-то сладковатым, от чего желудок скручивало узлом. Я узнала этот запах. Вчера он смешивался с железом в крови. — Свет есть, — сказал Кляйн, включая фонарик на телефоне. — Но он нам пока не нужен. Он был прав: в конце коридора виднелся проем, из которого лился тусклый, но вполне различимый дневной свет. Окна главного зала, пусть и заколоченные, пропускали достаточно, чтобы различать предметы. Мы пошли вперед и наши шаги звучали глухо, будто мы ступали не по бетону, а по чему-то мягкому и податливому. Я старалась не думать о том, что это могло быть. Коридор вывел нас в главный зал и там, при дневном свете, все выглядело еще страшнее, чем ночью. Ночью темнота скрывала все детали, мы видели только силуэты, тени, смутные очертания, а сейчас… сейчас я видела всё. Те же столы и стулья, расставленные так, будто здесь только что был праздник, те же пластиковые тарелки с засохшими остатками пиццы — еда превратилась в черные круги плесени. Салфетки с выцветшими от времени детскими рисунками и воздушные шары, сдувшиеся до сморщенных комочков, висящие на потолке, как маленькие трупики. Пол был в темных бурых пятнах, въевшихся в линолеум. На полу – дорожки, которые вели от сцены к выходу, от выхода к кухне, от кухни к подсобкам. Я не хотела знать, что оставило эти дорожки. Стены были разрисованы, нет, расписаны: детские рисунки, прикнопленные к пробковой доске, превратились в серые лохмотья, потрму что кто-то (или что-то) нацарапал на краске длинные глубокие линии когтями. Было видно три параллельные полосы, еще три и еще, будто зверь точил когти о стену. Но самое страшное было на сцене. Они стояли там, все четверо: Фредди, Бонни, Чика и Фокси. Погодите, Фокси? А где он был ночью... Они стояли на своих местах, как и полагается аниматроникам в закрытой пиццерии. Стряли и не двигались, не дышали. Просто стояли, уставившись стеклянными глазами в пустой зал. Я замерла на месте, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то в пятки. — Они… они же ночью были не на сцене, — прошептал Кляйн. — Бонни ходил. Чика была на кухне. Фредди… — Заткнись, — прошептала я в ответ. — Пожалуйста, просто заткнись. — А где ночью был Фокси? — он повернулся ко мне, на что я просто пожала плечами, снова поворачиваясь к сцене. Я боялась, что если он будет говорить, они услышат, даже сейчас – днем, хоть они и стояли неподвижно, как манекены. Я боялась, что они просто притворяются. Фредди стоял в центре, в своем цилиндре, с микрофоном в лапе. Его коричневый мех выцвел до грязно-рыжего, а на животе зияла дыра, из которой торчали провода, похожие на кишки, а глаза напоминали два черных стеклянных круга, они смотрели прямо перед собой, но мне казалось, что они следят за каждым моим движением. Бонни стоял справа от Фредди. Фиолетовый кролик с обвисшими ушами и гитарой, прижатой к груди, на его морде красовалась та же дурацкая улыбка, что и на вывеске, но сейчас эта улыбка казалась не дружелюбной, а жуткой и хищной, как у волка, который притворяется, что совсем не хочет тебя съесть. Фокси стоял слева, немного в стороне. Пират с повязкой на глазу и крюком вместо лапы, его рыжий мех был местами выдран, и из-под него проглядывал голый металл черепа. Пасть приоткрыта, и в ней виден ряд острых, неестественно длинных зубов, которые никак не могли быть частью детского аттракциона. И Чика, она стояла рядом с Фредди, чуть позади, и при дневном свете она выглядела, как оживший кошмар. Ее желтое оперение, которое когда-то, наверное, было ярким и пушистым, превратилось в грязные, слипшиеся перья, а на груди зияла вмятина, будто кто-то бил ее кувалдой, и из этой вмятины торчали порванные провода, искрящие даже сейчас, при свете дня. Но самое страшное было в другом – на ней была кровь. Не та, что я видела вчера, такая свежая, блестящая, пахнущая железом, а старая, засохшая и буро-черная. Она покрывала ее клюв, натекала на шею, запеклась на груди, на лапах-руках с тремя пальцами и металлических когтях тоже была кровь. И еще что-то, какие-то клочки синей ткани, как куртка, в которой вчера был Бил. Я смотрела на Чику широко распахнутыми глазами и видела, как она тащит его тело в холодильную камеру, как волочит по полу, оставляя за собой широкий влажный след, как наклоняется над ним, и ее клюв раскрывается, и… — Ванесса. — Кляйн коснулся моего плеча. — Ты побледнела. Давай дыши. Я вдохнула: воздух в зале был спертым и сладковатым, с тем самым запахом, который я чувствовала вчера. Он въелся в стены, в мех аниматроников, в каждый сантиметр этого проклятого места. — Они не двигаются, — прошептала я, не отрывая взгляда от Чики. — Почему они не двигаются? — Потому что сейчас день, — так же тихо ответил Кляйн. — Ты сама сказала, что у них есть правила. Может быть, это одно из правил, что они активны только ночью. — Или когда есть жертвы, — поправила я. — Или когда кто-то их провоцирует. Мы стояли на пороге служебного коридора, не решаясь сделать и шагу в зал. Я чувствовала себя мышью, которая высунулась из норы и увидела кота. Несколько метров открытого пространства отделяли нас от столов, от стульев, от выхода на улицу, но эти несколько метров казались мне бесконечностью. — Хорошо, что мы ищем? — спросил Кляйн, и я услышала в его голосе напряжение. Он сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Документы: любые бумаги, схемы здания, записи, отчеты. Может быть, здесь есть офис, кабинет директора или что-то в этом роде. — Надо идти, — сказал он, и это прозвучало как приказ самому себе. Я кивнула и сделала шаг. Пол под ногой тихо скрипнул и я замерла, глядя на аниматроников. Они даже не пошевелились. Еще один шаг и я обошла стол с засохшей пиццей: плесень на тарелке была такой плотной, что казалось, она вот-вот начнет шевелиться сама по себе. Третий шаг и я увидела детский рисунок, прикрепленный к стене, на нем был нарисован Фредди, который держал за руку маленького мальчика. Рисунок был ярким, радостным, а под ним чья-то взрослая рука приписала: «Спасибо за праздник, мистер Фредди» красным фломастером. Слово «мистер» было подчеркнуто три раза. — Идиотка, — прошептал Кляйн у меня за спиной. — Что? — Прости, ее ты, а та, кто это написала. Она не знала. Я сделала четвертый шаг и вдруг заметила, что мы отошли от коридора достаточно далеко, теперь до сцены было метров пятнадцать, а до выхода на улицу — двадцать пять. И ни одного укрытия, кроме столов, таких же, под которым я пряталась вчера. — Здесь есть дверь, — сказал Кляйн, показывая на правую стену. — За теми разноцветными полосками, скорее всего, какой-то кабинет. Я повернула голову и увидела ее: обычная деревянная дверь, выкрашенная в синий цвет, с табличкой, на которой золотыми буквами было выведено: «ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ». — Идем, — сказала я. Мы двинулись к двери, обходя столы и стараясь не наступать на темные пятна на полу. Тишина в зале была такой плотной, что я слышала собственное дыхание, как будто кто-то шептал мне прямо в ухо, а сердце колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался болью в висках. Я не смотрела на сцену. Я боялась, что если посмотрю, то увижу, что они изменили позы: что Бонни теперь смотрит не прямо перед собой, а на нас, что Фредди поднял микрофон, а Чика открыла свой окровавленный клюв. Я смотрела только на синюю дверь. Пять метров. Три. Один. Я протянула руку к дверной ручке, как вдруг сзади раздался голос. — Вы чего тут? Голос был низким, хриплым, мужским, с такой интонацией, будто он спрашивал, который час, а не почему двое людей стоят в заброшенной пиццерии, и он доносился оттуда, откуда не должно было доноситься совсем ничего, со стороны главного входа. Я замерла и каждая клеточка моего тела превратилась в лед. Кровь отхлынула от лица так быстро, что перед глазами поплыли черные точки. Я не могла дышать, не могла пошевелиться, не могла даже моргнуть. Я даже зажмурилась на секунду, надеясь, что этот голос исчезнет. Это чертов человеческий голос. Живой. Здесь, в этой проклятой пиццерии, где, как я думала, есть только мы и они. Я медленно, очень медленно повернула голову. Кляйн стоял рядом, чуть впереди, закрывая меня собой. Я видела его профиль: бледный, с обострившимися скулами, с глазами, которые расширились от ужаса. Он слегка вздрогнул, но только один раз, коротко, как от удара током, и его кулаки сжались так сильно, что, казалось, вот-вот хрустнут кости. Он не обернулся, только встал перкдо мной, защищая, и замер в пол-оборота, готовый к бою. Если вдруг. Я тоже не могла обернуться. Я смотрела только на аниматроников на сцене, и мне казалось, что Чика улыбается, а голос повторил, чуть громче, с нотками любопытства и… угрозы? — Я спросил: вы чего тут забыли?