Книга 1. Точка невозврата

Мы стояли на пустыре за пиццерией, и ветер доносил до нас запах бурьяна и сырой земли. Где-то вдалеке кричали вороны, и этот звук казался единственно правильным в нашем мире, который только что перевернулся с ног на голову. Аши стоял в трёх метрах от нас, засунув руки в карманы своей порванной куртки, и ждал. Его яркие зелёные, почти неестественно яркие на фоне серого неба, глаза мотрели на меня, на Кляйна, снова на меня. Он не улыбался. Впервые за всё время я видела его лицо без этой дурацкой, натянутой усмешки. Он был серьёзен и от этого становилось только страшнее. Я перевела взгляд на Кляйна. Он стоял чуть впереди, всё так же выставив руку в мою сторону — не агрессивно, но защищаясь. Его лицо ничего не выражало – это та маска спокойствия, которую он надевал, когда на самом деле хотел закричать. Я знала его достаточно долго, чтобы видеть эту маску. И знала, что под ней он, на самом деле, клубок страха, напряжения и холодного, расчётливого анализа. Кляйн просчитывал варианты. Я тоже. Перед нами стоял чертов сын Уильяма Афтона, создателя этой пиццерии. Человека, который написал то письмо и исчез пятнадцать лет назад. А теперь его сын стоял перед нами, грязный и лохматый, с красными кроссовками, чипсами и зажигалкой в кармане. Слишком много совпадений. Всё слишком удобно. — Ты говоришь, твой отец — это Уильям Афтон, — Кляйн нарушил тишину первым и голос у него был ровный, как струна. — Докажи. Я хочу тебе верить, но мне нужно доказательство. Аши поднял бровь. В его глазах мелькнуло что-то — обида или удивление? И снова эта кривая усмешка, которая появлялась, когда ему было больно или страшно. — Доказать? — он вытащил из кармана пачку сигарет, достал одну, повертел в пальцах, но не закурил. Просто мял фильтр, глядя на него, а не на нас. — Я могу показать тебе дом. Могу показать его вещи, чертежи, фотографии, где он держит меня на руках, когда мне было три года, а на заднем плане — эта долбаная пиццерия. Этого достаточно? — Откуда мы знаем, что ты не подстроил всё это? — спросила я, и мой голос прозвучал жестче, чем я планировала, но это страх и недоверие делали меня злой. Аши посмотрел на меня, и на секунду его маска соскользнула. Я увидела усталость, такую глубокую, въевшуюся в кости усталость человека, который слишком долго что-то искал и слишком часто натыкался на пустые стены. — Зачем мне вам врать? — спросил он тихо. — Чтобы забрать ваши документы? Чтобы сдать вас Фредди? Я только что рисковал ради вас своей задницей в вентиляции, пока меня чуть не поджарил Фокси. Если бы я был с ними заодно, я бы просто не побежал. Или побежал бы в другую сторону, чтобы вас обмануть. — он щёлкнул зажигалкой, поднёс к сигарете, но снова не закурил. Пламя осветило его лицо снизу, и тени легли так, что он стал похож на скелет. — Я просто хочу найти отца или понять, что с ним случилось. И мне кажется, что вы — мой последний и единственный шанс. Я посмотрела на Кляйна, чтобы понять, что мы будем делать. Он смотрел только на Аши. Он развернулся ко мне, будто почувствовал мой взгляд и этот беззвучный диалог, наработанный годами дружбы, длился всего секунду. Вопрос в моих глазах: «Верим?» Ответ в его: «Нет, но выбора нет». — Покажи дом, — сказал Кляйн. — И расскажи всё, что знаешь. Если мы почувствуем ложь, то мы уйдём и ты нас больше никогда не увидишь. — А если не почувствуете? — спросил Аши. — Тогда, может быть, мы сможем помочь друг другу, — ответил Кляйн. Аши кивнул, бросил сигарету в траву (не зажжённую, только скомканную) и пошёл вперёд, не оглядываясь. Мы двинулись за ним, держась на расстоянии двух шагов. Достаточно близко, чтобы не потерять из виду, и достаточно далеко, чтобы успеть среагировать, если он вдруг выкинет что-то. Дом Аши оказался в паре домов от пиццерии: маленький, двухэтажный, с облупившейся краской и заросшим палисадником. Окна на первом этаже были завешены плотными шторами, но сквозь щели пробивался теплый жёлтый свет, не похожий на тот, который обычно горит в заброшенных домах. — Я живу один, — сказал Аши, открывая калитку, на что она заскрипела, и этот скрип был почти таким же, как дверь в пиццерию. Я вздрогнула. — С шестнадцати лет. Мать уехала, когда отец пропал, сказала, что не может больше здесь оставаться. Я её понимаю, — пожал плечами он, — но я остался. — Почему? — спросила я. — Потому что если я уеду, никто не будет его искать, — Аши толкнул дверь дома, и она открылась без ключа, даже не заперто. — Детективы закрыли дело через два месяца, сказали мол: «Пропал без вести, вероятно, покинул страну». Но я знал, что это не так. Он не мог уехать. Он был слишком привязан к этому месту, как и они. Мы вошли в прихожую, и я сразу поняла, что этот дом — это не просто жильё. Это был музей или мастерская... Или склеп. Стены были увешаны чертежами: схемы сервоприводов, конструкции эндоскелетов, электрические цепи. Всё это расчерчено карандашом, синей ручкой, фломастерами, красными карандашами. Некоторые листы были старыми, пожелтевшими, с выцветшими чернилами, другие выглядели свежими, на белой бумаге, с аккуратными линиями, выведенными уверенной рукой. Фотографий не было совсем. На полу, вдоль стен, стояли детали аниматроников: металлические лапы с тремя пальцами, покрытые искусственным мехом, головы Бонни, Чики, даже одна голова Фокси, с повязкой, закрывающей глаз. Глаза у неё были выкручены, и из пустых глазниц торчали жуткие провода, похожие на змей. В углу громоздились коробки с запчастями: шестерёнки, пружины, моторчики, сотни стеклянных глаз, смотрящих в потолок. Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота. — Что это? — спросил Кляйн, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме спокойствия. Это точно был настоящий и неприкрытый ужас. — Моя работа, — сказал Аши, разводя руками. Он прошёл в гостиную, и мы увидели ещё больше: рабочий стол, заваленный какими-то мнструментами, там был и паяльник, и мультиметр, и осциллограф. Рядом лежало несколько старых ноутбуков, с наклейками на крышках, а на стене находилась огромная схема, занимавшая её всю. Это схема пиццерии: каждый коридор, каждая комната, каждая вентиляционная шахта. Отмечены красными крестиками места, где, судя по всему, что-то случилось. И я насчитала больше десятка. — Ты собираешь аниматроников? — спросила я, не скрывая отвращения в голосе. Аниматроник убил моего отца. — Чиню, — поправил Аши. — Иногда, но только тех, кого нахожу на свалках, на барахолках или в заброшенных складах. Некоторые остались от прородителя и я пытаюсь понять, как они устроены, как работают и почему, — он сделал паузу, и в его голосе появилась горечь, — почему они продолжают работать даже после того, как их отключают от сети. Я подошла к столу и, наконец-то, увидела фотографию. Она была такая старая, цветная и выцветшая на солнце. На ней был высокий, худой мужчина, с длинными светлыми волосами, завязанными в хвост. Он улыбался, держа на руках маленького мальчика с чёрными, как смоль, волосами и огромными зелёными глазами. Это точно он – Уильям Афтон, и он держит на рукаэ Ашриэля. За их спинами была пиццерия, но не та, которую мы видели сейчас, а живая, с яркой вывеской, с разноцветной краской и людьми, входящими внутрь. Над входом висела гирлянда из разноцветных шаров, и кто-то в костюме Фредди махал рукой. — Ему здесь нравилось, — сказал Аши, подходя сзади, я не слышала его шагов, кажется, он двигался бесшумно, как кот. — Он любил эту пиццерию и аниматроников. Говорил, что они его главные дети, таккие же, как я. Может быть, даже больше. — Что случилось? — спросила я. Аши сел на край стола и взял в руки какую-то деталь — шестерёнку, покрытую ржавчиной, начиная вертеть её в пальцах. — Он начал меняться, — сказал он тихо. — Где-то за год до исчезновения. Стал замкнутым, раздражительным, совсем перестал спать, только сидел ночами в подвале и работал. Я просыпался от звука молотка в два часа ночи, а когда спрашивал, что он делает, он говорил: «Чиню их. Они сломались. Я должен их починить». — Кого? — спросил Кляйн. — Их, — Аши кивнул в сторону стены, где висела схема пиццерии. — Аниматроников, но это было не так. Они точно не ломались. Они… пробуждались. Отец говорил, что в них что-то вселяется. Что-то, что было там, под зданием, с самого начала. Что-то, что они залили бетоном, но не смогли запечатать навсегда. Я вспомнила письмо Афтона: «Ад, который просачивается через стены». — Он пытался остановить это? — спросила я. — Да и нет. — Аши поморщился, как от зубной боли. — Он хотел их контролировать. Он думал, что если поймёт, как они работают, если улучшит их, то сможет управлять тем, что внутри них. Он создавал новые модели, экспериментировал и однажды… однажды он создал кое-что особенное. Он встал и подошёл к дальней стене. Сдвинул в сторону какой-то старый шкаф, и я увидела дверь: маленькую, деревянную, обитую чем-то, похожим на мех. — Ты готова? — спросил он, обернувшись. — К чему? — голос у меня дрогнул. — Увидеть то, что он считал своим шедевром. Аши открыл дверь, и мы вошли в маленькую комнату без окон, похожую на кладовку, но чистую и одновременно пыльную, с каким-то особенным, тревожным порядком. Посередине комнаты стоял стол, а на столе — желтый кролик. Я замерла, не в силах пошевелиться, рядом со мной остановился и Кляйн. Я слышала его частое, прерывистое дыхание. Он взял меня за локоть, стискивая, чтобы я ощущала его поддержку. Кролик был ростом с ребёнка, значит, не такой огромный, как Бонни. Но в нём было что-то неправильное, что-то, отчего у меня волосы зашевелились на затылке. Его ярко-жёлтый, почти лимонный мех блестел в тусклом свете лампы. Он был новым или почти новым. Не потрёпанным, не пыльным, как остальные, потому что кто-то ухаживал за ним. Кто-то чистил его, причёсывал, и, возможно, даже разговаривал с ним. Глаза у кролика были закрыты, точно не выкручены, просто закрыты. Искусственные веки опущены, как у спящего, а рот сомкнут. Лапы сложены на груди. Он выглядел мёртвым или спящим, возможно, просто ждущим. — Это Спрингтрап, — сказал Аши, и его голос прозвучал как заклинание. — Отец построил его для себя, говорил, что это его второе тело. Что когда он умрёт, он переселится в него и будет жить вечно. — Что? — я не поверила своим ушам. — Он был… не в себе, — Аши криво усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — В конце. Он говорил странные вещи: про душу, которая может жить в металле, про память, которую можно записать на сервоприводы, и про бессмертие. — И ты оставил ЭТО у себя? — спросил Кляйн и его голос был ледяным. — Почему ты не уничтожил его? – спросила я, еле сдерживая дрожь в голосе. — А куда мне было девать? — Аши пожал плечами. — Выбросить? Сжечь? Я пытался, но каждый раз, когда я подходил к нему с зажигалкой, мне казалось, что он открывает глаза. И я не мог. — Ты боишься его, — сказала я. Это был не вопрос. — Да, — честно ответил Аши. — Боюсь, потому что я чувствую в нём отца. Не его тело, а его что-то. Идею? Присутствие? Иногда мне кажется, что он здесь, нет, не в этой комнате – во всем доме. Следит за мной. Я снова посмотрела на жёлтого кролика, и вдруг в голове что-то щёлкнуло. Рисунки на стенах пиццерии. Детские рисунки, прикнопленные к пробковой доске, именно те, которые я видела при дневном свете. На многих из них был огромный жёлтый кролик, не Бонни, ведь он фиолетовый, а другой. С длинными ушами, с ярко-жёлтым мехом, с улыбкой, которая была слишком широкой для куклы. — Я видел его, — сказал Кляйн, и я поняла, что он думает о том же. — На рисунках в пиццерии. — Дети его любили, — Аши кивнул. — е Его бОльшая версия появлялась на праздниках, раздавала подарки и исчезала с ними. А потом… потом они исчезали совсем. — Что ты имеешь в виду? — я почувствовала холод, поднимающийся откуда-то изнутри. — Пропавшие дети, — Аши посмотрел мне прямо в глаза. — Вы же слышали об этом? Восемьдесят седьмой год. Дети приходили на праздник, фотографировались с жёлтым кроликом, а потом их находили в странных местах: в подсобках, в подвалах, в аниматрониках. — Аши как-то безумно улыбнулся, рассказывая это. — Это сделал твой отец? — спросил Кляйн, и в его голосе звучало обвинение. — Я не знаю, — Аши покачал головой. — Я хочу верить, что нет, но если посмотреть на факты… — он замолчал и провёл рукой по лицу. — Я просто не знаю. Мы стояли втроём в этой маленькой комнате, глядя на жёлтого кролика, и я чувствовала, как реальность трещит по швам. Отец этого парня, возможно, был убийцей и прятал тела детей в аниматроников. А возможно, он и сам стал одним из них. А возможно, это было что-то другое, что-то, что мы не могли понять. И это что-то находилось под пиццерией. — Мне нужно сесть, — сказала я. Аши кивнул и вышел из комнаты. Мы последовали за ним, и Кляйн закрыл дверь. Точно не запер, но я всё равно слышала, как щёлкнул замок. Гостиная встретила нас тем же хаосом чертежей и деталей. Аши сгрёб со старого дивана какие-то схемы, освобождая место, и я опустилась на продавленные пружины. Кляйн сел рядом, на подлокотник, неосознанно оставаясь между мной и Аши. Хозяин дома остался стоять, прислонившись бедром к столу. — Ты говорил, ищешь отца, — начал Кляйн. — Что именно ты ищешь? Тело? Душу? Ответы? — Всё сразу, — Аши засунул руки в карманы и посмотрел в окно, на задернутые шторы. — Я хочу знать, что с ним случилось. Умер ли он или… всё ещё находится там. — В пиццерии? — Или внутри кого-то из них. — Аши кивнул в сторону стены, где висела схема. — Иногда я слышу голоса, знаете, по ночам, в вентиляции. Мне кажется, что кто-то зовёт меня по имени. И это не Фредди и не Бонни, а кто-то другой. — Твой отец? — спросила я. — Не знаю, — Аши покачал головой. — Может быть... А может быть, я схожу с ума. Возможно, пятнадцать лет одиночества и одержимости сделали своё дело. Он улыбнулся, но улыбка вышла кривой и болезненной. Я увидела в ней то, что не замечала раньше: боль. Огромную, многолетнюю боль человека, который потерял всё и пытается собрать хоть какие-то осколки. — Почему ты не ушёл? — спросила я. — Как твоя мать? — Потому что если я уйду, никто не останется, чтобы свидетельствовать, — ответил Аши. — Эта пиццерия, эти аниматроники, они ведь часть истории. И если я уеду, никто не вспомнит, что здесь случилось на самом деле. Все будут думать, что это просто байки и страшилки для туристов, а я знаю правду. — И какую правду? — спросил Кляйн. — Что они живы, — Аши посмотрел на него в упор. — Не как люди, по-другому, но они чувствуют, мыслят, помнят. И они злы и хотят отомстить, потому что то, сто сделали с ними... Это не жизнь – тюрьма. Я вспомнила Бонни, который стоял в зале и смотрел на меня пустыми глазами. Вспомнила Чику, которая тащила тело Била в холодильник. Вспомнила Фокси, который долбился в дверь с такой яростью, что металл гнулся. Они янвно были злы, но имели ли они на это право? — Если они живые, — сказала я медленно, — то почему они убивают? — Потому что они забыли, что такое быть живыми, — ответил Аши. — Или никогда не знали? Я не знаю, я думаю, что их создали для радости, но внутри них поселилась боль, а болью хочется делиться. Мы молчали, даже Аши. Я, наконец-то, видела его без шуток, улыбок и дурацких комментариев. Просто уставший парень, который слишком долго нёс этот груз в одиночку. — Помоги нам, — сказал Кляйн и я повернулась в его сторону. Аши поднял голову. — Помоги нам понять, что происходит, — продолжил он. — Ты знаешь эту пиццерию лучше нас и ты знаешь, где входы и выходы, где можно спрятаться. Я так же понял, что ты знаешь, как они двигаются, когда просыпаются и чего боятся. — Огонь, — сказал Аши. — Они боятся огня, но не из-за температуры, а из-за того, что огонь уничтожает их единственную связь с миром – тела, в которых они заперты. — Мы видели, — я кивнула. — Фокси отшатнулся от зажигалки. — Это ненадолго, — Аши покачал головой. — Они учатся каждый раз, когда я прихожу туда. Они становятся умнее, быстрее и злее. Огонь скоро перестанет их пугать. — Тогда что нам делать? — спросила я. Аши посмотрел на меня и в его глазах снова зажёгся тот самый безумный огонёк, который я уже начинала ненавидеть и бояться одновременно. — Мы пойдём туда ночью, — сказал он. — Все трое. И выясним, что случилось с моим отцом. — Ночью? — я вскочила. — Ты с ума сошёл? Мы едва выбрались днём! Наш друг погиб! — Днём они спят, но не все, — Аши покачал головой. — Фокси двигался днём, мы сами видели, а Чика была в крови. Они просыпаются всё раньше и раньше. Скоро не будет разницы между днём и ночью. Если мы хотим их остановить, то у нас мало времени. Кляйн встал с подлокотника. Его лицо было бледным, но спокойным. Оно горело тем пугающим спокойствием, которое я видела у него только в самых критических ситуациях. — Нет, — сказал он. — Не сейчас. Сначала мы изучим документы, которые взяли, и найдём слабые места. Потом составим план и только после всего этого, мы сможем пойти ночью, если у нас не будет другого выхода. — Ты слишком осторожен, — Аши скрестил руки на груди, надувая губы. — А ты слишком безрассуден, — парировал Кляйн. — Возможно, поэтому твой отец исчез. Тишина повисла в комнате, как лезвие ножа. Я смотрела на Аши и видела, как его лицо меняется: сначала удивление, потом боль и, наконец что-то, похожее на согласие. — Ладно, — сказал он тихо, опуская руки. — Ладно. Изучайте свои документы. Я подожду, но недолго. Я ждал пятнадцать лет и ещё пару дней потерплю. Он подошёл к столу, взял стопку каких-то бумаг и протянул Кляйну. — Вот. Это то, что я нашёл за эти годы: отчёты, чертежи, показания свидетелей. Сравните с тем, что есть у вас. Может быть, от всего вместе сложится картина. Кляйн взял бумаги, не говоря ни слова. Я встала, чувствуя, как ноет каждый сустав, как болят перемотанные ладони и саднят колени. — Нам пора, — сказала я. — Оставайтесь, — Аши кивнул в сторону лестницы. — На втором этаже есть две свободные комнаты. Я постелю. Мы переглянулись с Кляйном. Ещё один беззвучный диалог: «Остаёмся?» — «Остаёмся, но не спим». — Спасибо, — сказал Кляйн. — Мы останемся. Аши кивнул и пошёл наверх, шаркая ногами по скрипучим ступеням. Я смотрела ему вслед и думала о том, что этот парень — со странным жёлтым кроликом в маленькой комнате, с его чертежами на стенах, с сильной болью и безумием — был одновременно и нашим лучшим союзником, и самым опасным человеком, которого мы встретили, потому что он был частью этого кошмара. И, возможно, сам этого не понимал, но кошмар уже был частью его. Кляйн коснулся моего плеча, немного сжимая, и я вздрогнула. — Идём, — сказал он. — Нужно разобрать документы. Я кивнула и пошла за ним наверх, чувствуя спиной взгляд жёлтого кролика из закрытой комнаты. Даже сквозь закрытую дверь и стены. Он точно смотрел за нами.