Книга 1. Точка невозврата

Комната на втором этаже оказалась маленькой, тесной, с низким потолком и одним узким окном, выходящим на пустырь за домом. Аши принёс нам чистое постельное бельё: старенькое, вылинявшее, но пахнущее порошком. И пожелал спокойной ночи с такой кривой улыбкой, что я поняла: он не ждёт, что мы уснём. И он был прав. Я сидела на краю кровати, прижимая к груди рюкзак с документами, и смотрела в стену. Кляйн устроился на полу у двери, вытянув ноги и положив рядом с собой какой-то тяжёлый гаечный ключ. Это было единственное оружие, которое мы нашли в доме Аши. Он не спал. Его глаза были полузакрыты, но я знала, что за веками: бодрствование, расчёт, ожидание. В доме было тихо, даже слишком тихо для места, где живёт живой человек. Аши не включал музыку, не ходил по комнатам, даже не кашлял. Снизу не доносилось ни звука, будто он тоже замер, прислушиваясь, ждя. — Ты думаешь, ему можно верить? — спросила я шёпотом, чтобы голос не разлетелся по тихому дому. Кляйн открыл глаза и посмотрел на меня. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь щели в шторе, его лицо казалось темнее обычного. — Не знаю, — ответил он так же тихо. — Он говорит правду о том, во что верит. Это чувствуется, но верить — не значит знать. — Ты про отца? — Про всё. — Кляйн пошевелился, устраиваясь поудобнее, и положил голову на стену, чтобы смотреть на меня. — Афтон мог быть маньяком или жертвой, а мог быть и тем, и другим одновременно. Аши вырос в этом доме, среди этих чертежей, среди этого… культа. Он не объективный свидетель. Аши часть истории. — Как и мы теперь, — сказала я, и от этой мысли стало холодно. Кляйн не ответил. Он закрыл глаза, и я подумала, что он наконец уснул, но через минуту его тихий ровный голос, как всегда в моменты, когда он боялся по-настоящему, прозвучал снова. — Давай посмотрим документы. Всё равно не уснём. Я кивнула, хотя он не мог этого видеть, и расстегнула рюкзак. Бумаги были старыми: некоторые настолько, что рассыпались в руках, если не держать их осторожно. Пахло от них пылью, плесенью и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который, казалось, преследовал меня уже несколько дней. Мы разложили их на полу, между мной и Кляйном, и начали разбирать. Он подсел ближе, касаясь свои коленом моего. Отчёты об инцидентах, технические спецификации, внутренние служебные записки, письма и фотографии: чёрно-белые, цветные, выцветшие и размытые. Дети, которые улыбались в объектив, стоя рядом с аниматрониками, и те же дети на других фотографиях, уже не улыбающиеся, лежащие на металлических столах в каком-то подвальном помещении. Я старалась не смотреть на них, но глаза сами выхватывали детали: чья-то маленькая рука, неестественно вывернутая; край жёлтого костюма, виднеющийся на заднем плане; тёмные пятна на полу, которые я уже научилась узнавать. — Вот, — Кляйн ткнул пальцем в один из листов. — Это отчёт о «большом инциденте» 1985 года. Четыре ребёнка пропали в один день, тогда полиция обыскивала пиццерию три дня, но ничего не нашла. — А потом? — спросила я, хотя боялась ответа. — А потом кто-то из сотрудников догадался проверить аниматроников, — Кляйн перевернул страницу. — Тела были внутри. Все четверо были засунуты в костюмы через задние панели. — Как их не нашли сразу? — рука Кляйна опустилась мне на колено, успокаивающе поглаживая. — Потому что никто не открывал аниматроников, — Кляйн поднял на меня глаза. В них был холод, но не ко мне, а к тому, что он читал. — Их чистили снаружи, протирали мех, полировали металл. Но внутрь не заглядывали. Зачем? Это же просто роботы. Я представила себе это: детей, которые смеялись и фотографировались с Бонни, с Фредди, с Чикой, которые верили, что эти звери — их друзья. А потом их тела, медленно разлагающиеся внутри механизмов, пока роботы продолжали петь песенки и раздавать кексы. Тошнота подступила к горлу, на что я отложила фотографию и сделала глубокий вдох. Кляйн сжал руку на моем колене, чтобы я сконцентрировалась только на этом действии. — А что насчёт Укуса 87? — спросила я, чтобы отвлечься. — Там что-то есть? Кляйн порылся в стопке и вытащил тонкую папку с надписью «Bite of '87 — CONFIDENTIAL». — Здесь показания персонала, — сказал он, пролистывая. — И свидетельские показания родителей... заключение врачей. — Что с ребёнком? — Выжил, — Кляйн нашёл нужную страницу. — Но получил необратимые повреждения лобной доли. Он больше никогда не мог говорить, ходить, есть самостоятельно. Его поместили в специализированное учреждение, и он умер через пять лет от пневмонии. — А Фокси? — Фокси перепрограммировали. Сменили алгоритмы, ограничили зону перемещения. Он больше не мог покидать свою комнату за шторой. — Кляйн отложил папку. — Но это не помогло, потому что инциденты продолжались. Я взяла одну из служебных записок, напечатанную на старой пишущей машинке: буквы были неровными, кое-где смазанными, будто у того, кто её печатал, дрожали руки. «Дирекция требует немедленного закрытия пиццерии до выяснения причин технических неисправностей. Аниматроники продолжают демонстрировать аномальное поведение в ночное время. Охранники отказываются выходить на смены после инцидента от 13.11.87. Ситуация выходит из-под контроля. — Генри Эмили, управляющий». Моё сердце пропустило удар. Генри Эмили – мой отец. Я смотрела на эти буквы, напечатанные на старой бумаге, и чувствовала, как время сворачивается в спираль. Как будто я снова стала ребёнком, маленькой девочкой, которая пряталась в мастерской отца и смотрела, как он работает над своими машинами. — Генри Эмили, — прочитал вслух Кляйн. — Кто это? Я не успела ответить. — Сооснователь, — сказал сверху голос Аши. Я вздрогнула, бумаги выпали из рук и разлетелись по полу веером. Кляйн схватился за гаечный ключ, немного смещаясь, чтобы закрыть меня, но не встал. Он просто замер, готовый к действию. Аши стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он был босиком, в старой футболке и серых спортивных штанах. Волосы взлохмаченые м мокрые, глаза сонные, но в них — тот самый безумный огонёк, который, казалось, не гас никогда. — Извините, — сказал он, не выглядя виноватым. — Не хотел пугать. Спустился за водой, увидел свет под дверью и решил проверить. — Стучаться ты не умеешь? — спросил Кляйн, не убирая руку с ключа. — А смысл? — Аши пожал плечами. — Вы мне всё равно не доверяете. Я бы тоже на вашем месте не доверял. — Он посмотрел на разложенные на полу бумаги, а потом на меня. — Генри Эмили – партнёр моего отца. Они вместе основали эту компанию, а потом Генри исчез. Исчез. Я знала правду и была там. Мне было десять лет, когда отец привёл меня в свою мастерскую в последний раз. Я помню запах масла и металла, помню, как он плакал, тогда я впервые в жизни видела его слёзы. Он стоял перед аниматроником, которого построил сам, и гладил его металлическую морду дрожащими руками. — Прости меня, Ванесса, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не такой сильный, как ты думаешь. Я ничего не поняла тогда. Я думала, он говорит о работе, о деньгах, о чём-то взрослом и скучном, а потом он нажал кнопку и аниматроник ожил. Я помню, как его глаза загорелись жёлтым светом, как металлические челюсти раскрылись, как отец шагнул вперёд — сам, добровольно. Я кричала, звала его, но он не обернулся. Он хотел этого. Он создал эту тварь, чтобы она убила его. — Ванесса, — голос Кляйна и его прикосновение к моему плечу выдернули меня из прошлого. — Ты побледнела. Ты в порядке? — Да, — соврала я, отводя взгляд от бумаги с именем отца. — Вспомнила кое-что. Аши смотрел на меня странно: слишком пристально, словно пытался прочитать что-то на моём лице, чего я не хотела показывать. — Генри был хорошим человеком, — сказал он, и в его голосе мне послышалось что-то… фальшивое? Или мне просто показалось? — Мой отец говорил, что Генри был единственным, кто пытался их остановить. Кто видел, чем всё это станет. — А твой отец? — спросил Кляйн. — Что он видел? Аши пожал плечами и это движение вышло слишком расслабленным, словно он репетировал его заранее. — Отец видел только свои машины, — сказал он. — Он любил их больше, чем людей, больше, чем меня. Может быть, поэтому… — он замолчал, провёл рукой по лицу. — Может быть, поэтому всё так вышло. Я смотрела на него и вдруг заметила то, чего не замечала раньше. Когда он говорил об отце, в его глазах была не только боль, а еще и что-то другое. Расчёт? Осторожность? А может, я просто искала то, чего не было, потому что сама жила с ложью. Потому что каждый день, просыпаясь, я делала вид, что мой отец просто «исчез», что я не видела, как он умирал. Что я не держала его за руку, когда он истекал кровью на полу мастерской, а аниматроник, которого он создал, стоял над ним, как верный пёс. Полиция тогда решила, что это несчастный случай – неисправность аниматроника. Никто не знал, что он сделал это нарочно. — Ты что-то знаешь о Генри? — спросил Аши, опускаясь передо мной на корточки, и я почувствовала, как его взгляд сверлит меня. — Только то, что написано в документах, — ответила я. Ещё одна ложь, кажется, я становилась в этом слишком хороша. Аши кивнул, но я заметила, как его глаза сузились. Он мне не поверил или поверил, но не до конца. — Жаль, — сказал он. — Говорят, он знал то, чего не знал никто, некий секрет аниматроников. Почему они оживают. Мой отец пытался его выведать, но Генри унёс тайну с собой. — Или она умерла вместе с ним, — сказал Кляйн. — Или нет, — ответил Аши, и в его голосе мне снова почудилась какая-то скрытая угроза. Мы замолчали, тишина в доме снова стала плотнее. Я слышала, как за окном ветер шевелит листву, как где-то далеко лает собака и как тикают часы в коридоре. И ещё — как бьётся моё сердце: слишком громко, слишком быстро. — Аши, — сказала я и подняла вгляд, сталкиваясь с его. Он все это время смотрел на меня. — Та штука внизу, жёлтый кролик. Он работает? — Не знаю, — Аши покачал головой. — Я никогда не включал его, боялся. — Чего именно? — Что он окажется пустым, — ответил Аши. — Или, наоборот, не пустым. Его слова упали в тишину, как камни в воду. Я смотрела на него и видела, как его лицо на секунду становится чужим, как будто под маской парня, который шутит, когда страшно, прятался кто-то другой, кто знал больше, чем говорил. — Нам нужно ложиться, — сказал Кляйн, поднимаясь. — Завтра трудный день. — Завтра мы идём в пиццерию, — сказал Аши. Это был не вопрос. Он уже решил за нас. Кляйн посмотрел на меня, на что я кивнула. — Идём, — сказала я. — Но на своих условиях. — Каких? — Аши приблизился, собираясь коснуться моего лица, но в это же время Кляйн подал мне руку, чтобы я могла подняться. — На тебе чернила. — Мы не разделяемся ни при каких обстоятельствах. — потерла лицо я. — Если кто-то отстаёт, то все ждут. Если кто-то зовёт на помощь, то все бегут на голос и никто не играет в героя. Аши усмехнулся той самой кривой усмешкой, которая делала его похожим на сумасшедшего. — А если я всё равно сыграю? — спросил он. — Тогда я лично оставлю тебя там, — ответил Кляйн, и в его голосе не было шутки. Аши посмотрел на него, а потом на меня. Его глаза на секунду стали по-настоящему серьезными, без дурацкого огонька. И мне показалось, что в этой серьёзности мелькнуло что-то похожее на страх. — Договорились, — сказал он. Аши ушёл к себе, и мы остались одни. Я закрыла дверь за ним, придвинула к ней стул: не для защиты, просто чтобы услышать, если кто-то попытается войти. Кляйн стоял у окна, глядя на пустырь за домом, и молчал. — Он врёт, — сказал я. — Я не знаю о чём, но он врёт. — Я знаю, — ответил Кляйн, не оборачиваясь. — Вопрос не в том, врёт ли он. Вопрос в том, насколько опасно его враньё. Я подошла к нему, встала рядом и положила голову ему на плечо. В окне отражались наши лица: бледные, уставшие, с глазами, которые видели слишком много за последние дни. — Ты хотел спросить меня про Генри Эмили, — сказала я. Кляйн повернулся. — Ты знаешь это имя, — сказал он. Не спросил, а утвердил, потому что знал меня достаточно хорошо, чтобы видеть, как я меняюсь, когда слышу его. — Он был моим отцом, — сказала я. Тишина стала осязаемой. Кляйн не сказал «почему ты не сказала раньше», не сказал «я так и знал». Он просто стоял и смотрел на меня через стекло, давая мне пространство, чтобы рассказать столько, сколько я захочу. — Он создал их, — сказала я. — Вместе с Афтоном, а потом понял, что создал что-то неправильное. Что-то, что нельзя контролировать, и он пытался это исправить. Работал ночами, не спал, не ел, а потом… Мой голос прервался, но я не плакала. Я разучилась плакать о нём много лет назад. — Потом он создал аниматроника, который должен был его убить, — сказала я. — И я видела это. Мне было десять лет, я стояла в дверях его мастерской и смотрела, как его собственная машина разрывает его на части. Я помню, как металл скрежетал о кости. Этот звук до сих пор стоит в моих ушах. Я ожидала, что Кляйн отшатнётся, что в его глазах появится ужас или жалость, но он просто кивнул. Один раз, очень коротко. — Поэтому ты пошла в ту пиццерию, — сказал он, приобнимая меня одной рукой, чтобы поддержать. — Не за компанию, а потому что тебе нужно было это закончить. — Потому что мне нужно было понять, — поправила я. — Зачем он это сделал и почему я до сих пор не могу его простить. Кляйн погладил меня рукой, и она чувствовалась такой тяжёлой, тёплой и живой. — Мы разберёмся, — сказал он. — И если Аши что-то скрывает, то мы это выясним. Вместе. Я кивнула, хотя не была уверена. Внизу, в мастерской, скрипнул пол, там кто-то ходил. Это точно Аши и он что-то делал. Что-то, о чём не хотел, чтобы мы знали. Я подошла к двери и прислушалась, прозвучал скрип шагов, а потом тишина, потом короткий металлический лязг и снова тишина. — Ложись, — сказал Кляйн. — Я посторожу. Я легла на кровать, не раздеваясь, положив рюкзак с документами под голову вместо подушки. Глаза закрылись сами собой: тело требовало отдыха, даже если мозг отказывался его давать. И в темноте, на грани сна и яви, мне показалось, что я слышу голос: старый, усталый, полный боли. «Прости меня, Ванесса», — шептал он. Я не знала, был ли это сон или реальность, но когда я открыла глаза — в комнате никого не было. Кляйн сидел на полу у двери, глядя в стену. Его глаза были открыты, он тоже слышал. — Это был не отец, — сказал он тихо. — Это было что-то другое. — Что? — Я не знаю, — ответил он. — Но Аши говорил, что стены шепчут. Может быть, он был прав. За окном светало, но мы так и не уснули.

***

Пока на втором этаже Ванесса и Кляйн готовились спать, Аши сидел в мастерской перед жёлтым кроликом. Свет здесь не горел, была только маленькая лампа под тканью. — Ты слышал их, — прошептал Аши, глядя в стеклянные глаза Плюштрапа. — Они копаются в прошлом. Это хорошо, чем больше узнают, тем сильнее верят. Он провёл пальцами по жёлтому меху, медленно, почти ласково. — Кляйн умный. Он чувствует ложь, но не знает, какую. Я вру не про отца, я вру про другое. Аши улыбнулся, но улыбка была кривой и болезненной, без капли страха. — Ванесса, — произнёс он тише. — Такая красивая, даже сейчас, вся в пыли, с бинтами на руках. Она не знает, как похожа на отца: та же упрямая складка между бровями, та же манера сжимать губы, когда боишься, но не хочешь показывать. Он отступил на шаг. — Генри Эмили думал, что смертью искупит вину. Идиот. Он просто сбежал и это самый трусливый способ. Аши прислушался к голосам наверху, Ванесса и Кляйн точно говорили о нём. — Пусть говорят, — прошептал он, снова поворачиваясь к кролику. — Пусть ищут, это отвлекает. Он наклонился к стеклянным глазам почти вплотную. — Скоро всё сработает, — сказал он с уверенностью, которую невозможно было подделать. — Я ждал пятнадцать лет. Я знаю их маршруты, привычки, слабые места. Я знаю их лучше, чем они себя. Он выпрямился и провёл рукой по своим волосам. — И я знаю её – Ванессу. Она думает, что сильная, что пережила смерть отца и стала неуязвимой. Но я вижу, как её руки дрожат, как голос срывается. Она боится и этот страх — самый красивый, что я видел. Аши улыбнулся мягче, почти мечтательно. — Когда она смотрит на меня, в её глазах есть недоверие. Но есть и что-то ещё... Любопытство и желание понять. Ей интересно, кто я такой. Ей хочется разгадать меня, как загадку. — Аши покачал головой, и в этом движении было что-то похожее на сожаление. — Бедная девочка. Она не знает, что некоторые загадки лучше не разгадывать. Он прошёлся по мастерской, касаясь чертежей на стенах. — Осталось немного подождать. Завтра мы пойдём туда все вместе. И тогда всё встанет на свои места. Аши остановился у двери в подвал. Тот самый куда никогда не впускал гостей, где ждали те, кто пришёл раньше. — Ты готов? — спросил он у кролика. Плюштрап молчал, но Аши показалось, что стеклянные глаза блеснули ярче. — Я тоже готов, — прошептал он. — Наконец-то. Он взял тряпку и аккуратно протёр жёлтый мех на плече кролика: движения были нежными, почти любовными. — Подожди ещё немного. Скоро мы всё закончим. Никто больше не пострадает, кроме тех, кто заслужил. Аши отступил, любуясь своей работой, и кивнул. Наверху скрипнула половица и он замер, прислушиваясь. — Не сейчас, — прошептал он, задувая лампу. Мастерская погрузилась в темноту, в которой стеклянные глаза Плюштрапа продолжали светиться.