Книга 1. Точка невозврата

Я не помню, когда именно провалилась в сон. Помню только, что Кляйн сидел на полу, прислонившись спиной к двери, а я лежала на кровати, сжимая в руках рюкзак с документами, и смотрела в потолок, а потом — темнота. Не та, вязкая и пульсирующая, как в пиццерии, а простая, человеческая темнота уставшего тела, которое больше не могло бодрствовать. Сон был пустым: ни Фредди, ни Бонни, ни Чики с окровавленным клювом, только темнота и тишина и где-то на границе сознания — голос отца, шепчущий моё имя. «Ванесса… Ванесса…» Я открыла глаза. В комнате было светло-серо — предрассветные сумерки затягивали окно мутной пеленой света. Кляйн спал, прислонившись к стене, и его дыхание было ровным и спокойным. Он выглядел почти живым в этом неестественном покое: без вечного напряжения в плечах, без холодной маски на лице. Я не стала его будить, потому что услышала звук – скрежет: тонкий, металлический, похожий на тот, что мы слышали в пиццерии, когда Фокси вёл крюком по стене. Он доносился снизу, с первого этажа, из кухни. Моё сердце пропустило удар. Я села на кровати, прислушиваясь. Скрежет повторился — тихий, осторожный, будто кто-то пытался не шуметь, но не мог. Фокси? Эти мысли были иррациональными, я понимала это. Фокси не мог быть здесь, он был в пиццерии, запертый в своих стенах, привязанный к этому проклятому месту, но страх не слушал доводов рассудка. Он поднялся изнутри, холодный и липкий, сжал горло, заставил сердце биться быстрее. Я встала и босиком, стараясь не скрипеть половицами, подошла к двери. Кляйн не шелохнулся: он спал так крепко, как не спал уже несколько дней. Я не хотела его будить. Если там ничего нет, то он просто потеряет отдых, но если там что-то есть… Я не додумала эту мысль. Я знала, что иду на звук, как дура. Но если там был Фокси, я должна была убедиться, что мы не спим в одном доме с монстром. В коридоре было темно: окно в торце едва пропускало свет, и длинные тени лежали на полу, как чьи-то вытянутые руки. Я двинулась к лестнице, ступая бесшумно и затаив дыхание. Каждый шаг давался с трудом: ноги дрожали, пальцы сами собой сжимались в кулаки, на перила я не опиралась, потому что боялась, что они скрипнут. Скрежет доносился снизу, с кухни и теперь, когда я спускалась, он стал громче: металл о металл, короткий, резкий, похожий на тот, которым Фокси скрёб по нашей двери в кладовой. Я была уже на середине лестницы, когда из темноты коридора первого этажа появилась рука. Чья-то рука схватила меня за локоть, и я замерла, не в силах вдохнуть. Сердце ухнуло куда-то в пятки, кровь отхлынула от лица, перед глазами поплыли чёрные точки. — Тш-ш-ш, — раздался спокойный голос, с хрипотцой, с той самой безумной ноткой, которую я уже начинала узнавать. — Это всего лишь я, не бойся. Я повернула голову и увидела, как в полумраке коридора стоял Аши. Его волосы были уже почти сухими и немного завитыми. В одной руке он держал свёрток одежды, а на плече другой висело полотенце. — Ты чего не спишь? — спросил он, и в его глазах мелькнул тот самый огонёк, не безумный — любопытный. — Или ты всегда шастаешь по чужим домам в шесть утра? — Я слышала скрежет, — ответила я, и мой голос прозвучал хрипло. — С кухни, металлический. Как… — Как Фокси? — закончил за меня Аши. Он улыбнулся, но улыбка была странной — не насмешливой, а какой-то… понимающей. — Это холодильник. У него компрессор старый, дергается переодически. Я привык уже. Ты испугалась? Я перевела взгляд на его руку, которая всё ещё сжимала мой локоть: пальцы у него были длинные, с обкусанными ногтями, в мелких царапинах и чёрных разводах — то ли масло, то ли краска. Аши проследил за моим взглядом и убрал руку, отступив на шаг. — Сорян, — сказал он, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на смущение. — Рефлекс. Увидел человека — схватил. Я не хотел тебя пугать еще больше. — У тебя получилось, — сухо ответила я. — Вижу. — Он усмехнулся и протянул мне свёрток. — Держи, это мои вещи, но чистая футболка и штаны на завязках — должно подойти. Ты вчера была как после боя, а сегодня… ну, тоже не лучше. И полотенце. Сходи в душ, отмойся, перемотай руки. Там есть аптечка с бинтами и перекисью. Если нужна будет помощь – зови. Я пока завтрак сделаю. Я взяла свёрток, не глядя ему в глаза: ткань оказалась мягкой, нагретой. Он держал её у себя в руках, пока ждал меня и пахло от неё так же, как от него самого: табак – горький, терпкий, смешанный с чем-то острым — перец? Или какой-то другой запах, который я не могла определить. Запах Аши. Я задержала на нём взгляд дольше, чем следовало. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел на меня с лёгкой, едва заметной улыбкой. Не той кривой и сумасшедшей, а другой – той, что пряталась под маской и появлялась только тогда, когда он забывал играть роль. — Что? — спросил он, и улыбка стала шире. — Нравится? Могу ещё трусы предложить, но это уже слишком для первого свидания. Я сделала шаг назад. — Не надо. Слово вырвалось само, прозвучало резче, чем я планировала. Аши замер и его улыбка не погасла, но стала другой, какой-то понимающей и почти грустной. — Понял, — сказал он. — Границы. Уважаю. Он поднял руки в примирительном жесте и отступил ещё на шаг, открывая проход наверх. — Иди, отмойся. Я буду на кухне. Сделаю яичницу с беконом и кофе. Настоящим. Через час спускайтесь, обсудим план. Он развернулся и пошёл в сторону кухни, насвистывая какую-то мелодию, которую я не узнала. Свист был неровным и срывающимся, будто он тоже нервничал, но не хотел этого показывать. Я стояла на лестнице, сжимая в руках его одежду, и чувствовала, как запах табака и перца поднимается к лицу, окутывает меня, становится частью воздуха, и почему-то этот запах меня не отталкивал. Он успокаивал. Я поднялась наверх. Кляйн сидел на кровати, когда я вошла. Он не спал — его глаза были открыты, и он смотрел на дверь, как будто ждал меня. — Ты уходила, — сказал он, не спрашивая, просто констатировал факт. — Я слышала скрежет. Думала, Фокси. Он поднял бровь: в его взгляде была усталая насмешка. Он знал, что Фокси не может быть здесь, но не осуждал меня за страх. — И что это было? — Холодильник, — ответила я. — Аши сказал, у него компрессор старый, дергается. — Аши, — повторил Кляйн, и в его голосе мне почудилось что-то, ревность или осторожность. — Он тебя встретил? — Да. Дал одежду и полотенце. Сказал идти в душ. Я подняла свёрток, показывая ему. Кляйн посмотрел на вещи, потом на меня, потом снова на вещи. Его лицо ничего не выражало: та самая маска, за которой он прятал свои настоящие чувства. — Ты в порядке? — спросил он. Вопрос прозвучал просто, без подтекста, но я знала, что он спрашивает не только о скрежете. — Да, — ответила я. — А ты? Выспался? — Достаточно. — Он потер лицо ладонями. — Ты слышала сегодня шепот? Тот, что вчера? Я покачала головой. — Нет. Может быть, днём это просто дом без теней и полумрака. Обычная старая развалюха. Кляйн кивнул, но я видела, что он не расслабился. Его плечи всё ещё были напряжены, а взгляд насторожен. Он не верил этому дому и, возможно, был прав. — Иди в душ, — сказал он. — Я пока разложу документы. Нужно подготовиться к сегодняшнему обсуждению. — Мы не разделяемся, — напомнила я. — Я помню. — Он почти улыбнулся. — Иди уже от тебя пахнет пиццерией и пылью. Я не с ним стала спорить.

***

Ванная оказалась маленькой, тесной, с запотевшим зеркалом и кафелем, который помнил ещё прошлый век. Вода была тёплой: Аши, видимо, нагрел бойлер заранее. Я стояла под струями, смотрела, как грязь и пыль стекают с моего тела, и чувствовала, как вместе с ними уходит часть страха. Когда я выключила воду, ванная наполнилась тишиной: только капли падали с крана, отсчитывая секунды. Я вытерлась полотенцем, обернула его вокруг себя и только тогда посмотрела на свои руки. Они были в ужасном состоянии. Бинты, которые я с помощью Кляйна намотала ещё вчера, промокли, пропитались водой и превратились в грязные тряпки. Под ними кожа покраснела, кое-где стянулась, кое-где наоборот, набухла и блестела. Ссадины на ладонях, глубокие царапины на пальцах, синяки на запястьях: следы от побега, от двери, от падений, от всего, что мы пережили за последние дни. Самостоятельно перемотать их было невозможно, я попробовала: правая рува онемела, а левая дрожала так сильно, что бинт выскальзывал и падал на пол. Я выдохнула, прижалась лбом к прохладному зеркалу и закрыла глаза. — Ванесса? — раздался голос за дверью. Аши. — Ты там живая? А то я уже забеспокоился, думал, ты в унитаз упала или уснула. — Я в порядке, — ответила я, но голос прозвучал неуверенно. — Не похоже, — сказал Аши. — Что случилось? Я помолчала секунду, борясь с желанием сказать «ничего» и спрятаться в комнате, но возвращаться к Кляйну с руками, которые не слушаются, и просить его о помощи, когда он сам на грани не хотелось. Было стыдно. Аши был рядом и уже видел меня в худшем состоянии. — Руки, — сказала я. — Нужно перемотать. Я сама не могу. Несколько секунд была только тишина. Я уже подумала, что он ушёл. — Открывай, — сказал Аши. — Я же говорил звать, если что. Я приоткрыла дверь, впуская его в ванную. Он вошёл, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Я стояла перед ним в одном полотенце, обёрнутом вокруг тела: мокрая, растрёпанная, с распухшими красными руками. Аши был в той же домашней одежде — серых спортивных штанах и вытянутой старой футболке с пятном на вороте. Волосы уже полностью просохли после его собственного душа, и тёмные пряди падали на лоб, закрывая глаза. Он смотрел на меня: не так, как смотрели другие парни. Смотрел, не раздевая взглядом, не оценивая, не примеряя. Он смотрел так, будто я была загадкой, чудом света, которое он пытался разгадать. Будто в каждом моём движении, в каждой царапине, в каждом мокром волоске было что-то, что он хотел запомнить навсегда. Его взгляд задержался на моих руках, на моих израненных, дрожащих пальцах, на содранной коже, на синяках, которые уже начали желтеть по краям,а потом поднялся выше — на плечи, на шею, на лицо. — Садись, — сказал он, кивнув на край ванны, и голос у него был тихим, без обычных шуток. — Я принесу другую аптечку. Он вышел и вернулся через минуту с пластиковым контейнером, в котором позвякивали бутылочки и шуршали бинты. Поставил его на раковину, достал перекись водорода, вату, марлю, пластыри. — Давай сначала посмотрим, — сказал он, беря меня за запястье. Его прикосновения были осторожные, почти невесомые. Пальцы были прохладными, и этот контраст с моей горячей, воспалённой кожей заставил меня вздрогнуть. Аши поднял на меня глаза и снова задержал взгляд, нотне на руках, а на моём лице. — Больно? — спросил он. — Ещё нет, — ответила я. — Будет. Он взял пузырёк с перекисью, открутил крышку и налил немного на вату. Жидкость зашипела, и комнату наполнил резкий, стерильный запах, который перебил даже запах табака и перца, пропитавший всё в этом доме. — Потерпи, — сказал Аши и прикоснулся ватой к моей ладони. Я зашипела сквозь зубы. Боль была острой и жгучей, потому что перекись вгрызалась в ссадины, заставляя пальцы сжиматься, ища опору. Моя рука дёрнулась, но Аши держал её крепко, не отпуская. — Тише, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, только нежность. — Тише, Ванесса. Я почти закончил. Он обрабатывал каждую царапину, каждую содранную кожу, каждую трещину на моих пальцах. Движения его были точными, почти медитативными – он явно делал это не впервые. И когда он обрабатывал, он смотрел только на мои руки, а когда останавливался, то поднимал глаза на меня. Я видела это. Видела, как его взгляд скользит по моим мокрым волосам, по ключицам, выглядывающим из-под полотенца, по губам, которые я кусала от боли. В его глазах не было пошлости, была только какая-то тихая, щемящая внимательность. Будто он боялся, что я исчезну, если он отвернётся. — У тебя красивые руки, — сказал он вдруг, накладывая марлю на ладонь. — Даже когда они в таком состоянии. — Это комплимент? — спросила я, пытаясь улыбнуться, чтобы снять напряжение. — Констатация факта, — ответил Аши, не поднимая глаз. — Я не даю комплиментов, только когда они нужны. Он взял бинт и начал аккуратно обматывать мою ладонь: белая ткань ложилась виток за витком, скрывая красные, воспалённые участки. Аши работал медленно, старательно, каждый раз проверяя, не слишком ли туго. — Не пережимаю? — спросил он. — Нормально, — ответила я. — Если онемеет — скажи. Он закончил с правой рукой, перевязал её, закрепил кончик пластырем, а потом взял левую. И снова перекись, шипение, боль. Я закусила губу, чтобы не закричать. Аши посмотрел на меня, и его лицо на секунду стало почти нежным: без маски, без шуток, без безумного огонька. — Ты сильная, — сказал он. — Сильнее, чем думаешь. — Ты меня плохо знаешь, — ответила я. — Я знаю достаточно, — возразил он, на что я как-то странно на него посмотрела. Он забинтовал левую руку, так же аккуратно и медленно. Я смотрела, как его пальцы касаются моей кожи, и думала о том, что этот человек – сын убийцы, коллекционер аниматроников, сумасшедший, который ухаживает жёлтым кроликом по ночам. Но сейчас он просто перевязывал мне раны и делал это бережнее, чем кто-либо делал за последние годы. — Готово, — сказал Аши, отступая на шаг. Он осмотрел свою работу: бинты лежали ровно, не слишком туго, не слишком слабо. — Не мочи их сегодня и старайся не напрягать руки. — Спасибо, — сказала я. Он поднял на меня глаза. — Спасибо тебе, — повторила я, и сама не знаю почему, улыбнулась ему. Не криво, не через силу, не чтобы скрыть боль или страх, а по-настоящему – искренне. И, кажется, это был первый раз за несколько дней. Аши замер. Его лицо дрогнуло, но только на секунду, только краешком губ, и я увидела под маской того, кем он был до того, как стал этим безумным коллекционером аниматроников. Просто парнем – уставшим и одиноким. — Пожалуйста, — сказал он тихо. Он вышел из ванной, закрыв за собой дверь, и я осталась одна в чужой ванной, в чужом полотенце, с чужими бинтами на руках, наложенными чужими, бережными пальцами. Я смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале и не узнавала себя, но впервые за долгое время это меня не пугало. *** Я оделась в одежду, которую мне предложил Аши, она оказалась великовата. Футболка, какая-то серая, мягкая, с выцветшей надписью на английском, висела на плечах, сползая с одного. Штаны на завязках пришлось затягивать почти до отказа, но они были удобными и хлопковыми, с множеством карманов. Я стояла перед зеркалом и смотрела на себя: чужую, одетую в чужое, пахнущую чужим. И почему-то это не пугало меня так, как должно было. Я вышла в коридор. Кляйн ждал у двери нашей комнаты. Он переоделся в свою запасную футболку, которую нашёл в рюкзаке, и выглядел почти как обычно, но только синяки под глазами выдавали бессонницу. — Ты долго, — сказал он, оглядывая меня, и его взгляд задержался на свежих бинтах. — Аши? Я увидела, как его взгляд скользнул по чужой футболке на мне, и что-то в его лице дрогнуло, но он ничего не сказал. — Аши, — кивнула я. Кляйн снова промолчал, только его глаза блестнули в потемках коридора какой-то злостью. Ни слова, ни «он тебя трогал?», ни «почему ты не позвала меня?», он просто кивнул и пошёл вниз, к лестнице, и я пошла за ним. На кухне мы сели за стол, как всегда достаточно близко к друг другу. — О, моя одежда! — сказал Аши, оглядывая меня. — На тебе сидит отлично. Можешь оставить себе, у меня ещё куча такой. — Не нужно, — ответила я. — Обижаешь, — Аши разложил яичницу по трём тарелкам и поставил перед нами. Я смотрела на еду и не чувствовала голода. Внутри всё сжалось в тугой комок из страха, нервозности, предвкушения, но я взяла вилку и заставила себя есть. Кляйн ел молча, сосредоточенно, как человек, который делает дело, не получая от него удовольствия. Аши сел напротив, откинулся на спинку стула и положил ноги на соседний стул — развязно, нарочито небрежно. — Итак, — сказал он, когда мы доели. — План. Ночью они активны, — начал Аши, и его голос потерял игривость, стал серьёзным, почти профессиональным. — Это не значит, что днём они безопасны. Фокси двигался днём. Чика была в крови днём, но мы не видели её движений. Они просыпаются всё раньше и раньше, и сейчас, вероятно, уже нет разницы между светом и тьмой, но ночью у них есть преимущество: они видят в темноте, а мы — нет. — У нас есть фонарики, — сказал Кляйн. — Их это не остановит, — покачал головой Аши. — Это только даст им цель. Они увидят свет и пойдут на него, как мотыльки. Только эти мотыльки весят под сто килограммов и вооружены жуткими когтями. — Что ты предлагаешь? — спросила я. Аши улыбнулся мне, на секунду сбрасывая маску серьезности, и ткнул пальцем в карту. — Мы заходим через служебный вход — тот, который вы вскрыли вчера. Он ведёт в коридор, который выходит к сцене, но на неё нам не нужно. Нам нужно сюда. — Он показал на маленькую комнату в глубине здания, отмеченную красным крестом. — Комната управления. Оттуда идут все системы пиццерии: освещение, звук, вентиляция. Если мы сможем её заблокировать, то сможем и отключить питание в нужных зонах. Так мы выиграем время. — Время для чего? — спросил Кляйн. — И откуда ты знаешь, что они не ждут нас именно в комнате управления? — Чтобы найти то, что мы ищем, — Аши поднял на него глаза. — Доказательства, записи, видео, внутренние переписки, тайм-коды, когда они активируются. Всё, что можно будет передать в полицию. И нас не ждут, они всегда возвращаются на места. — И твоего отца? — спросила я. Аши замер. На секунду его маска треснула, и я увидела под ней что-то живое, настоящее: боль, надежду и страх. — И его, Ванесса. — сказал он тихо. — Если он там. Мы замолчали. Кляйн смерил его недовольным вглядом. Его маска спокойствия трескалась, когда Ашриэль взаимодействовал со мной. Он точно не доверял ему. На кухне было слышно только тиканье часов на стене: механических, старых, с маятником, который отсчитывал секунды до нашего выхода. — Есть вход в комнату управления через вентиляцию, — продолжил Аши, возвращаясь к карте. — Он узкий, но пролезть можно. Мы с вами уже проверяли. – он снова криво ухмыльнулся. — Я пойду первым, потом Ванесса, потом Кляйн. Если кто-то из аниматроников окажется рядом, то замираем и не дышим. Обязательно не шевелимся. Они реагируют на движение и звук. — А если они нас найдут? — спросила я. — Тогда бежим, — ответил Аши. — В разные стороны, чтобы разделить их, а потом встречаемся у служебного выхода. Запомните: никогда не бегите прямо, только зигзагами. Они не умеют быстро менять траекторию. — Откуда ты знаешь? — спросил Кляйн. — Потому что я проверял, — Аши криво усмехнулся. — Много раз, и на своей шкуре. Он отодвинул карту и достал из-под стола три маленьких, но ярких фонарика, с металлическими корпусами. — Держите и не светите без надобности. Только если услышите, что кто-то рядом, тогда светите в глаза. Это их дезориентирует на пару секунд. — Всего на пару? — я взяла фонарик, чувствуя его холодный вес в ладони. — На пару, — подтвердил Аши. — Но иногда пары секунд достаточно, чтобы добежать до укрытия. — он снова поднял на меня взгляд и уголок его губ дернулся. — Не бойся, Ванесса, мы поможем. Я пом... — Нам все понятно. — оборвал его Кляйн. Что происходит? Почему он так себя ведет? Его маска холода и безразличия трескается все сильнее. Я передвинула руку на колено Кляйна и сжала его, успокивая. Он посмотрел на меня, прямо в глаза, кивая, и снова стал серьезным и расчетливым. Аши встал, прошёлся по кухне, зачем-то поправил штору, хотя снаружи всё равно было темно: солнце только начинало подниматься. — Ещё одно, — сказал он, оборачиваясь. — Если кто-то из нас попадётся, то не возвращайтесь. Не пытайтесь быть героями. Мы все знаем, на что идём. — Мы не разделяемся, — напомнила я. — Это было условие. — Это было условие для живых, — ответил Аши. — Если кто-то мёртв, то спасать некого. Его слова повисли в воздухе, такие тяжёлые, как свинец. Кляйн молчал, сжимая фонарик. Я смотрела на карту, на красный крест в комнате управления, и чувствовала, как страх разрастается внутри, заполняет каждую клеточку, каждую вену и артерию. — Когда выходим? — спросил Кляйн. — Как стемнеет, — ответил Аши. — У нас есть несколько часов. Отдохните, а я подготовлю рюкзаки. Он вышел из кухни, оставив нас одних. Я смотрела на дверь, за которой скрылся Аши, и думала о том, как он сжимал мой локоть в темноте. Как пахла его одежда и как он убрал руку, когда я попросила. Как бережео и молчаливо он перевязывал мои раны, не требуя ничего взамен. В его уважении к моим границам было что-то странное и пугающее, потому что я не знала, что скрывается за этим уважением. Может быть он не врёт? Кляйн коснулся моей руки на своем колене, и я вздрогнула. — Ты готова? — спросил он. — Нет, — честно ответила я. — Но выбора у нас нет. Он кивнул и сжал мои пальцы. Тепло его руки было единственной реальностью, за которую я могла ухватиться. За окном светало, а в моей голове темнело. Мы шли туда, откуда не возвращаются. Но нам было всё равно.