Книга 1. Точка невозврата

Солнце уже клонилось к закату, когда мы собрались внизу, у лестницы. Серые сумерки за окнами Аши сгущались, превращая его дом в ещё одну декорацию к фильму, который никто не хотел смотреть. В воздухе пахло пылью, старым деревом и тем сладковатым запахом из пиццерии, который, казалось, прилип к нашим волосам и одежде навсегда. Аши стоял у подножия лестницы, опираясь плечом о перила. Он переоделся в чёрную толстовку с закатанными рукавами и те же самые тёмные джинсы, только с другой парой красных кроссовок, но более старых, с потёртыми носами. На спине у него висел небольшой рюкзак, а второй, побольше, он держал в руке, перекинув лямку через запястье. Его волосы сегодня были особенно кудрявыми, словно он специально их не расчёсывал, и падали на лоб, почти закрывая глаза. Он улыбался своей обычной кривой улыбкой, но я уже научилась различать её оттенки: сейчас это была улыбка человека, который готовится прыгнуть в пропасть и делает вид, что ему не страшно. Кляйн стоял рядом со мной, касаясь моего плеча своим, на нижней ступеньке, скрестив руки на груди. За последние четыре часа, пока Аши собирал рюкзаки и чем-то гремел в своей мастерской, мы успели разобрать ещё одну папку документов. Самую страшную – ту, что была подписана просто: «Эксперименты. Не трогать». — Мы нашли кое-что, — сказал Кляйн, и его голос прозвучал жёстче, чем обычно, он говорил не с Аши, а скорее в пространство, демонстративно игнорируя его улыбку. — То, что меняет правила игры. Аши поднял бровь, и в его зелёных глазах мелькнуло любопытство. — Ого, звучит оооочень зловеще. Просветите. Я достала из своего рюкзака тонкую, пожелтевшую папку и протянула её Аши. Он взял её, пролистал несколько страниц, и его лицо медленно побледнело, а улыбка сползла, как старая краска со стены. — Это… — начал он, но я перебила. — Это отчёты о том, что Афтон не просто прятал тела в аниматроников, а экспериментировал с их… сознанием. С памятью, которая остаётся в металле после смерти. — Вот здесь, — Кляйн ткнул пальцем в один из листов, не приближаясь к Аши, — написано про «технологию вливания душ». Афтон верил, что если убить человека внутри костюма, его… эссенция… перейдёт в механизм, и что он сможет управлять ими через собственные страдания. Аши молчал. Он смотрел на бумаги, но я видела, что он уже не читает, а просто водит глазами по строчкам, давая себе время собраться. — Он искал бессмертия, — сказала я тихо, делая шаг к нему. — Не для себя, для них – аниматроников. — Я взглянула на него и протянула к нему руку, чтобы поддержать, но Кляйн перехватил её. Я промолчала, а Аши смерил его темным взглядом. — Он хотел, чтобы они стали по-настоящему живыми, но цена… — Дети, — выдохнул Аши, закрывая папку и отходя от меня. Его пальцы дрожали, и он спрятал их в карманы толстовки. — Цена — дети. Я знал, но не хотел верить, что он зашёл так далеко. Кляйн сделал шаг вперёд, преграждая мне путь, в его голосе зазвенел металл. — Ты хотел правду – вот она. Твой отец был монстром не потому, что создал эту пиццерию, а потому, что использовал её как фабрику смерти. Аши поднял на него глаза. На секунду в них вспыхнула злость, такая же острая, как лезвие ножа, но она погасла так же быстро, как и появилась, уступив место той самой кривой, болезненной усмешке. — Спасибо за диагноз, доктор, — сказал он, и его голос был ровным, почти весёлым. — Я как-нибудь переживу этот кризис личности, но позже. После того, как мы не умрём. Он развернулся и подошёл к столу, на котором лежали рюкзаки: большой, чёрный, из плотной ткани, с множеством карманов. Я заметила, что из одного торчит рулон скотча, а из другого плоскогубцы. Аши поднял его и повернулся ко мне. — Ванесса, — сказал он, и его голос стал тише, почти нежным. — Давай помогу. Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как Кляйн провожает меня взглядом, но, на этот раз, не останавливает. Я не оборачивалась, но спиной чувствовала его напряжение, свернутое в тугую струну, которая вот-вот грозила лопнуть. Аши подошёл ближе, и я уставилась на пряжку его ремня, чтобы не смотреть в глаза. От него снова пахло табаком, перцем и ещё чем-то горьковатым — возможно, кофе, которым он заливал свою бессонницу. Он аккуратно развернул меня спиной к себе, и я почувствовала, как его пальцы касаются моих плеч. — Руки подними, — сказал он тихо, проводя руками по моим плечам. — Я сам накину. Я подняла руки, и лямки рюкзака скользнули по моим бёдрам, зацепились за локти, а потом мягко легли на плечи. Аши действовал осторожно, почти не касаясь моих забинтованных ладоней. Он держал рюкзак за лямки, как хирург держит инструмент, чтобы не причинить лишней боли. Я чувствовала его тёплое, прерывистое дыхание на своей шее, когда он затягивал пряжку на груди. — Не сильно давит? — спросил он, и его голос прозвучал прямо у моего уха. — Нормально, — ответила я, и мой голос почему-то сел, а тело отказывалось бороться с мурашками. Аши подтянул лямку чуть выше, чтобы рюкзак не болтался на спине, и его пальцы на секунду задержались на моём плече. Я почувствовала тепло даже через ткань футболки. Он сделал шаг назад, разворачивая меня обратно, и я подняла на него глаза. — Спасибо, — сказала я, и сама не знаю почему, снова тепло ему улыбнулась. Не криво, не через силу, а просто улыбнулась этому странному парню с безумными глазами, который только что надел на меня рюкзак так, будто я была хрупкой вещью, которую он боялся разбить. Аши снова замер, а потом уголок его губ дёрнулся, и он улыбнулся в ответ, так мягко, без насмешки и шуток. — Всегда пожалуйста, — сказал он тихо, смотря прямо в мои глаза. Сзади раздался тяжёлый вздох. Я не обернулась, но всем телом почувствовала этот звук: глубокий, сдавленный, как у человека, который сжимает челюсть так сильно, что вот-вот хрустнут зубы. Кляйн стоял на ступеньке, скрестив руки, и я знала, что он смотрит на нас. Что его холодная маска спокойствия трескается по краям, и под ней проглядывается ревность, которую он никогда не признает вслух, но которая горит в его глазах ярче любого фонарика. Я знала, что если сейчас посмотрю на него, то увижу то, что сделает мне больно, или то, что заставит меня чувствовать себя виноватой. А я не была виновата. Я просто приняла помощь и улыбнулась человеку, который предложил её без условий. — Ладно, — сказал Аши, отступая на шаг и хлопая в ладоши. — Хватит сентиментальностей. У нас есть план, у нас есть документальные доказательства того, что мой отец был ещё тем психом, и у нас есть рюкзаки с инструментами. Чего нам не хватает? Правильно, смелости. А смелость, — он понизил голос до театрального шёпота, — это просто страх, который научился ждать. — Это цитата? — спросил Кляйн, и в его голосе не было ни капли тепла. — Нет, это я только что придумал, — усмехнулся Аши. — Впечатляет, да? Кляйн не ответил, только молча снял с перил свой собственный рюкзак: чёрный, поменьше, который я помогла ему собрать час назад. Закинул его на одно плечо, даже не взглянув на Аши, а потом повернулся ко мне, и на секунду его взгляд смягчился. Он проверил, как затянута пряжка на моём рюкзаке, поправил лямку на правом плече, которая немного сползла, и кивнул. — Готова? — спросил он, глядя мне в глаза. — Готова, — ответила я. — Тогда идём, — сказал Кляйн, и в его голосе не было сомнений.

***

Мы вышли из дома Аши, когда небо над крышами было чернильно-синим, почти чёрным. Луна спряталась за облаками, и единственным источником света были редкие фонари на столбах: тусклые, жёлтые, с лампами, которые жужжали, как потревоженные осы. Воздух был холодным и влажным, пахло приближающимся дождём, и где-то вдалеке, за пустырём, выла очередная собака. Мы шли молча. Аши впереди, я за ним, а Кляйн замыкал. Его шаги были тяжёлыми, размеренными, и я слышала, как он время от времени сжимает лямку рюкзака, был характерный скрип ткани, который выдавал его напряжение. Он не смотрел на Аши, он смотрел только на меня — на мои забинтованные руки, на чужие штаны на завязках, на чужую футболку, которая до сих пор пахла табаком и перцем. Я чувствовала этот взгляд спиной. Пиццерия выросла перед нами, когда мы обогнули последний поворот. Она была такой же, как в прошлый раз: мёртвая, бетонная коробка с облупившейся вывеской и досками на окнах, но сегодня в ней было что-то другое. Окна на втором этаже горели тусклым, желтоватым светом, того самого электричества, которое отключили десять лет назад. — Свет, — сказал я шёпотом, чтобы голос не разлетелся по пустырю. — Вижу, — ответил Аши так же тихо. — Значит, они ждут. Он не улыбался, а Кляйн просто смотрел на второй этаж, хмурясь. Мы подошли к служебному входу с правой стороны здания. Дверь была такой же ржавой, как в прошлый раз, и замок, тем же старым «Болотом», висел на дужке, но Аши даже не взглянул на него. Он достал из кармана тонкую металлическую пластину, вставил её в щель между дверью и косяком, нажал, и дверь открылась с протяжным, тоскливым скрипом. — Фокус, — прошептал он, оборачиваясь. — Никаких замков. Они держат дверь на защёлке изнутри, чтобы никто не вошёл или чтобы никто не вышел. Он шагнул в темноту первым, я за ним, а Кляйн — последним. Как будто все оберегали только меня. Коридор за служебным входом был таким же узким и длинным, как в прошлый раз: пахло пылью, старым маслом и тем сладковатым запахом... крови, которая въелась в стены так глубоко, что никакая уборка не смогла бы её вытравить. Сегодня к этому примешивался ещё один оттенок, какой-то химический, резкий, похожий на аммиак или отбеливатель. — Чем-то пахнет, — сказал Кляйн сзади. — Они убирались, — ответил Аши, не оборачиваясь. — Чика, наверное, нашла ведро с хлоркой. Я не знала, шутит он или нет, и предпочла не уточнять. Мы вышли в главный зал, и я замерла. Сцена была пуста. Нет, аниматроники стояли на своих местах — Фредди в центре, Бонни справа, Чика чуть позади, Фокси слева, за шторой, которую сегодня отодвинули так, что была видна его рыжая, оскаленная морда, но они выглядели… иначе. Они были чистыми. Я не сразу поняла, что именно изменилось. Мех Бонни, тот самый, фиолетовый, местами вылинявший до серого, сегодня блестел в тусклом свете, льющемся из окон – на нём совсем не было пыли, паутины, не было тёмных пятен, которые я видела в прошлый раз. Кто-то или что-то вычесал его, вымыл, высушил, и, наверное, даже причесал. Фредди стоял в своём цилиндре, и его коричневый мех был таким пушистым, что казался новым. Микрофон в его лапе, начищенный до блеска металла, в котором отражался тусклый свет ламп под потолком, блестал. Его улыбка, нарисованная на пластиковой морде, была ярче, чем я её помнила: белые зубы, розовая десна — всё это выглядело так, будто художник только что закончил работу и отошёл на шаг, любуясь результатом. Чика была самой страшной. Её жёлтое оперение, то самое, которое в прошлый раз было бурым от крови, сегодня сияло, как лимонная кожура в солнечный день. Перья были расчёсаны, уложены, даже клюв блестел: начищенный, желтый, без единого пятнышка. Но я знала, что это не так, я видела, как кровь капала с её клюва и помнила запах железа и лужу под дверью кухни. — Как… — начала я, но Аши перебил. — Они чистятся, — сказал он, и в его голосе не было удивления. — Всегда чистятся. Это их способ помнить. Каждый раз, когда они убивают, они смывают кровь или, наоборот, сохраняют её, как трофей. Сегодня они решили вымыться. — Зачем? — спросил Кляйн, и в его голосе прозвучало отвращение. — Потому что они ждут гостей, — ответил Аши, и в его голосе не было шуток. — Они знают, что мы придём. Они всегда знают. Мы двинулись к комнате управления. Все так же Аши впереди, я за ним, Кляйн замыкал. Зал был огромным, а столы расставлены так же, как в прошлый раз: стулья отодвинуты, тарелки с засохшими остатками пиццы стоят, пластиковые стаканчики с наклейками Фредди перевернуты. Но сегодня здесь было чище – пол был выметен. Я заметила следы от метлы, которые тянулись от сцены к выходу. Исчезли тёмные пятна на линолеуме... те, которые я помнила как дорожки к кухне и подсобкам, кто-то отмыл их. Мои руки дрожали и, чтобы успокоиться, я сжимала лямку рюкзака так сильно, что бинты на ладонях натянулись. Я тихо вздохнула, острая боль напомнила мне, что я всё ещё жива, что мы все ещё живы. Но страх был таким плотным, что я задыхалась, а каждый шаг давался с трудом: ноги стали ватными, сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как пот стекает по позвоночнику, холодный, липкий, как в ту самую первую ночь. Я не говорила ни слова. Я просто шла, глядя в спину Аши: на его чёрную толстовку, на красные кроссовки, которые ступали по полу бесшумно, как кошачьи лапы. Он двигался легко, почти танцуя, и я понимала, что он делает это нарочно, чтобы показать мне, что бояться нечего, сто он здесь – рядом, и он знает, что делает. А потом Аши протянул руку назад, не оборачиваясь. Его ладонь была открытой, пальцы чуть согнуты – это приглашение. Я смотрела на эту руку, на шрамы на костяшках, на обкусанные ногти, на чёрные разводы от масла, которые не отмывались даже после душа. И поняла, что он делает это не для того, чтобы меня контролировать, а для того, чтобы я знала, что он рядом. Я взяла его за руку. Пальцы Аши сомкнулись вокруг моих: осторожно, бережно, не сжимая, а просто удерживая, чтобы не делать мне больно. Его ладонь была прохладной и шершавой, и я почувствовала, как мои пальцы перестали дрожать. Тепло разлилось по запястью, поднялось выше, к локтю, к плечу, и вдруг страх отступил. Не исчез, потому что он всё ещё был там, в затылке, в солнечном сплетении, в кончиках пальцев свободной руки, но он перестал быть всепоглощающим. Аши сделал шаг вперёд и я за ним. Идти стало легче, мои шаги стали увереннее, дыхание ровнее. Я смотрела на его затылок, на его тёмные, слегка вьющиеся волосы, и думала о том, как он надевал на меня рюкзак, как перевязывал мои руки в ванной, как стоял на лестнице и улыбался мне той самой мягкой, настоящей улыбкой. Сзади снова раздался тяжёлый вздох – это Кляйн. Я слышала в этом вздохе всё: его холодную маску спокойствия, которая трескалась по швам; его руки, сжатые в кулаки; его взгляд, который буравил мою спину и нашу сцепленную руку. Он злился, но не на меня, а на себя. На то, что он не протянул руку первым. На то, что он стоял сзади, а не рядом. На то, что он всегда был рассудительным и правильным, а Аши будучи безумным и непредсказуемым, делал то, что должен был сделать он. Но я не обернулась, я не могла. Я просто хотела, чтобы кто-то держал меня за руку и сказал мне без слов: «Ты не одна. Я здесь. Я проведу тебя через это. Мы справимся. Вместе». Аши молчал, не оборачивался, не смотрел на меня, не пытался что-то сказать. Он просто вёл меня вперёд, держа за руку, и это было единственной реальностью, за которую я могла ухватиться. Мы шли так минуты две, пять. Я перестала считать шаг и смотреть на аниматроников, которые стояли на сцене, такие чистые и пугающие. Я смотрела только на спину Аши и на его руку, которая держала мою. Комната управления оказалась в конце правого коридора — той самой подсобки, где Кляйн прятался от Фредди, но на этот раз нам нужно было пройти дальше. Аши остановился у неприметной серой двери, почти сливающейся со стеной, и отпустил мою руку. Я почувствовала, как холод возвращается и страх снова сжимает горло. Я сделала нервный шаг назад и почувствовала руку Кляна на талии, которой он меня поймал. — Здесь, — прошептал Аши, прикладывая палец к губам. — Дверь не заперта, но шуметь не надо. Внутри могут быть… Он не договорил, из-за двери донёсся низкий, механический звук, похожий на дыхание, который его перебил. Аши взялся за ручку. Я сжала кулаки, чувствуя, как бинты натягиваются на ладонях. Кляйн встал у меня за спиной, так близко, что я ощущала его дыхание на своей макушке. Он не сказал ни слова, но я знала, что он готов, что если дверь откроется и за ней окажется не то, что мы ждём, он схватит меня за плечи и оттащит назад, заслонит собой, как делал это уже сто раз. Аши нажал на ручку и дверь открылась с тихим, почти не слышным скрипом. В комнате управления было темно: зелёный свет от старых мониторов тускло освещал серые, бетонные стены, с нацарапанными на них какими-то символами. Пахло здесь озоном, горелой проводкой и той же сладостью, что и во всей пиццерии. Мы шагнули внутрь, и дверь закрылась с глухим, утробным щелчком. Мы были внутри. — Фонарики, — прошептал Аши. — Только на минимуме. Я достала свой маленький, металлический фонарик, который он дал мне утром, и включила его на самую слабую мощность. Узкий луч света выхватил из темноты пульт управления: десятки тумблеров, кнопок, регуляторов, покрытых пылью. Над ними висела карта пиццерии с лампочками, отмечающими каждую комнату. Большинство лампочек не горели, но некоторые, который отмечали главный зал и сцену, тускло мерцали. — Они активны, — сказал Кляйн, глядя на карту. — Электричество идёт, значит, они подключены к сети. — Или сеть подключена к ним, — поправил Аши. Он подошёл к пульту, провёл пальцами по тумблерам, что-то бормоча себе под нос. Я осталась у двери, прижимаясь спиной к холодному металлу, и смотрела, как он работает: ыстро, уверенно, без колебаний, будто делал это тысячи раз. — Аши, — сказала я тихо. — Откуда ты знаешь, что здесь всё находится? Он обернулся на мой голос, и в его зелёных глазах мелькнула та самая усмешка. — Потому что я был здесь раньше, Ванесса. Много раз. Он нажал на какую-то кнопку, и в комнате загорелся тусклый, жёлтый свет, от лампы под потолком. Я увидела его лицо: усталое, бледное, с тенями под глазами. Он выглядел старше своих лет, и впервые за всё время я увидела в его глазах не безумный огонёк, а холодную, расчётливую решимость, как у Кляйна. — Я знаю каждый коридор, каждую вентиляционную шахту, каждый закуток этой пиццерии, — сказал он тихо. — Я знаю, когда они просыпаются, когда засыпают, что они едят, как двигаются и чего боятся. Я знаю их лучше, чем они себя. — Зачем тебе это? — спросил Кляйн, и в его голосе не было осуждения, только любопытство. — Чтобы однажды войти сюда и не бояться, — ответил Аши, поворачиваясь к пульту. — Или бояться, но делать, как сегодня. Он нашёл нужный тумблер и щёлкнул им, где-то в глубине пиццерии раздался низкий, вибрирующий гул, похожий на работу огромного генератора. Лампочки на карте замигали, а потом погасли. — Я отключил питание в восточном крыле, — сказал Аши. — Там, где находится Фокси. — Зачем? — спросила я. — Чтобы он не вышел из своей комнаты, Ванесса. — Аши усмехнулся. — Пират без света — не пират. Он щёлкнул ещё несколькими тумблерами, и гул в здании изменил тональность: стал выше, напряжённее, будто сама пиццерия задержала дыхание. — У нас есть два часа, — сказал Аши, поворачиваясь к нам. — Два часа, пока они не перезагрузятся и не найдут обходные пути, за это время мы должны найти серверную. Там все записи, все видео, все отчёты. Всё, что нужно, чтобы закрыть это место навсегда. — Серверная где? — спросил Кляйн. — В подвале, — ответил Аши. — Под сценой. Тишина. Я смотрела на него и видела, как его лицо меняется. Маска веселья сползла окончательно, и под ней оказалась не боль и не страх, а что-то другое. Уверенность? Безнадёжность? Я не могла понять. — Ты знал, — сказала я тихо и мой голос дрогнул. — Знал с самого начала. — Знал, — ответил Аши, не отводя от меня глаз, в них плескалась вина. — И повёл нас в ловушку. — Я повёл нас туда, где можно всё закончить, — поправил он. — Разница есть. Кляйн сделал шаг вперёд, вставая между мной и Аши. Его тяжелая и теплая рука легла на мой локоть. — Если ты врёшь, — сказал он, и в его голосе не было угрозы, только обещание, — я лично оставлю тебя в подвале с ними. Аши посмотрел на него, потом на меня, потом снова на Кляйна. Уголок его губ дёрнулся, то ли в усмешке, то ли в согласии. — Договорились, — сказал он. Мы вышли из комнаты управления, и дверь за нами закрылась с тем же тихим щелчком. В коридоре было темно, только зелёное мерцание лампочек на карте пробивалось сквозь щели, отбрасывая длинные, искажённые тени на стены. Я не знала, что ждёт нас в подвале. Не знала, живы ли мы будем через час, не знала, кому из них верить — тому, кто держал меня за руку, или тому, кто всегда стоял за спиной и защищал. Но я знала одно: мы идём до конца. — Веди, — сказала я Аши. Он кивнул и шагнул в темноту и я пошла за ним.