Книга 1. Точка невозврата

Подвал встретил нас сырым, земляным запахом, с примесью ржавчины и чего-то старого, как мир. Воздух здесь не циркулировал годами, а может быть, десятилетиями, и каждый вдох был похож на глоток воды из болота. Я чувствовала, как влага оседает на коже, как она проникает в лёгкие, тяжелая и липкая, и мне казалось, что я вдыхаю не воздух, а чью-то давно забытую боль. Лестница вниз находилась за сценой, за той самой дверью с табличкой «ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ. ОПАСНОСТЬ ПОРАЖЕНИЯ ЭЛЕКТРИЧЕСКИМ ТОКОМ». Аши открыл её без колебаний, будто бывал здесь сотни раз: ржавая ручка поддалась с протяжным, тоскливым скрипом, от которого у меня волосы зашевелились на затылке. Металлические ступеньки уходили вниз, в непроглядную темноту, и вели они куда-то глубоко под землю: под фундамент, бетонные плиты и ту самую проклятую сцену, на которой когда-то дети аплодировали поющим роботам. — Включайте фонарики, — сказал Аши шёпотом. — На полной мощности. Здесь нас всё равно никто не услышит. Я щёлкнула кнопкой на своём фонарике — том самом, металлическом, который Аши дал мне утром. Яркий белый луч вырвал из темноты первую ступеньку, такую ржавую, покрытую каким-то склизким налётом, который блестел в свете, как змеиная кожа. Стены по бокам были бетонными, с пятнами чёрной плесени и глубокими трещинами, из которых сочилась вода. Она стекала медленно, лениво, собираясь в маленькие лужицы на ступенях. Где-то внизу, глубоко под нами монотонно и ритмично капало, как метроном, отсчитывающий секунды до нашей смерти. Кляйн спускался последним. Я слышала его ровное, контролируемое дыхание, но слишком частое для человека, который не боится. Он боялся, как и я, как и Аши, который шёл впереди и не оборачивался, но я видела, как напряжены его плечи под чёрной толстовкой. И как он сжимает фонарик так сильно, что костяшки пальцев белеют. Мы спускались долго: ступеньки уходили всё глубже и глубже, и я потеряла счёт — десять, двадцать, тридцать. Воздух становился плотнее, холоднее, и тот сладковатый запах, который я научилась узнавать как запах крови, смешивался здесь с чем-то другим: химическим, резким, похожим на формалин или старое, забытое лекарство. Лестница кончилась. Мы оказались в низком, узком коридоре, с трубами под потолком и какими-то электрическими щитками на стенах. Потолок здесь был таким низким, что Аши приходилось слегка наклонять голову, а Кляйн, который вообще был выше всех, почти пригибался. Пол был бетонным, но не ровным: в трещинах застыла какая-то чёрная, блестящая жидкость, похожая на нефть или старую кровь, которая пропитала бетон насквозь. Я обошла одну такую лужу, стараясь не наступать, и луч моего фонарика скользнул по дальней стене. На ней было что-то написано красной краской, крупными, дрожащими буквами. Такими неровными, будто рука того, кто их выводил, тряслась от страха или от холода. «ОНИ НЕ СПЯТ. НИКОГДА». Ниже, мелкими буквами, почти неразборчивыми: «ОНИ ПОМНЯТ. ОНИ ЖДУТ. ОНИ ПРОСТЯТ ТОЛЬКО СМЕРТЬ». — Это Генри, — сказала я, и голос мой прозвучал чужим, будто принадлежал не мне, а какой-то другой женщине, стоящей в этом проклятом подвале. — Мой отец. Он писал это. Аши подошёл ближе, вглядываясь в буквы. Луч его фонарика дрожал, скользя по красным символам, и я видела, как его лицо меняется: маска веселья сползает, обнажая что-то глубокое, болезненное. Он провёл пальцами по стене, коснулся букв, и его пальцы окрасились в красный, значит, краска ещё не высохла. — Это свежее, — сказал он, и в его голосе не было удивления, только усталая констатация факта. — Кто-то писал это недавно. Несколько дней назад, а может быть, и часов. — Кто? — спросил Кляйн, и в его голосе прозвучало напряжение. Аши повернулся к нему. В его зелёных глазах мелькнула та самая безумная искра, но она быстро погасла, уступив место чему-то другому — пониманию. — Твой отец мёртв, Ванесса, — сказал он тихо. — Ты сама это сказала. Ты видела, как он умер, но то, что осталось от него — это его память, его боль, его одержимость, всё это находится здесь. В этих стенах и буквах. Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Кляйн положил руку мне на плечо и я на секунду прикрыла глаза, чтобы не смотреть на эти красные, кричащие буквы. — Мы слушаем, — сказал Кляйн, обращаясь к Аши, но глядя на меня. — Мы слушаем и идём дальше. — Тогда слушайте, — ответил Аши, отворачиваясь от стены. — Серверная находится в конце этого коридора, за двумя металлическими дверьми. Там компрессорная, старые серверы, которые до сих пор пишут логи. Всё, что аниматроники видели, слышали, делали — всё это записано на жёсткие диски. Каждое движение, каждое убийство, каждый крик. — Он кивнул в сторону темноты впереди. — Если мы заберём их, у нас будут неоспоримые доказательства и полиция наконец сровняет это место с землёй. — Если мы дойдём, — поправил Кляйн. — Когда мы дойдём, — ответил Аши, и в его голосе прозвучала сталь. Мы двинулись дальше. Коридор был длинным, намного длиннее, чем я ожидала. Он изгибался, сужался, расширялся, и я потеряла чувство направления. Где-то над нами, на первом этаже, возможно, горел свет, а здесь, внизу, была только темнота и запахи: сырость, ржавчина, формалин и та сладость, которую я уже ненавидела всем сердцем. Стены были покрыты не только красными надписями, там были и другие — выцарапанные ногтями, нацарапанные гвоздями, написанные мелом, карандашом, кровью. Я видела имена — «Мишель», «Габриэль», «Сюзи», «Фриц». Кто-то написал их с большой буквы, а под каждым именем — дату смерти, им было по шесть, семь, восемь лет. Я остановилась у одного такого имени, освещая его фонариком. Пальцы сами собой потянулись к стене, коснулись букв, и я почувствовала, как бетон холоден и шершав, как глубоко врезаны эти символы: будто кто-то вдавливал их с такой силой, что хотел продавить стену насквозь. — Это дети, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Те, кого убили, те, кто внутри них. — Они хотят, чтобы их помнили, — ответил Аши, не оборачиваясь. — Это единственное, что у них осталось – память. Кляйн молчал. Он стоял у меня за спиной, и я чувствовала его ровное и тёплое дыхание на своей макушке. Он не касался меня, но я знала, что он рядом и что если я упаду, он подхватит меня. Что если я закричу, он заслонит меня собой. Что если я сломаюсь, он будет держать меня, пока я не соберу себя заново. Мы шли дальше. Аши вёл нас всё глубже и глубже, и с каждым шагом я замечала, как меняется его поведение. Сначала он шёл на расстоянии вытянутой руки, что было достаточно близко, чтобы видеть нас в отражении света, но достаточно далеко, чтобы не мешать, потом он начал замедляться. Сначала я не придала этому значения, просто подумала, что коридор сужается и идти рядом стало невозможно. Думала, что он просто держится ближе, чтобы мы не потерялись в темноте, но потом я заметила, как он замедляется, как его плечо оказывается вровень с моим, как его дыхание становится громче: не от усталости, а от близости. Он намеренно сокращал расстояние. — Ванесса, — прошептал он, и его голос прозвучал у самого моего уха. — Как руки? — Нормально, — ответила я, не глядя на него. — Бинты не промокли? — Нет. — Если начнут натирать — скажи. У меня с собой есть пластырь. Я кивнула, не оборачиваясь. Его плечо коснулось моего плеча, и я почувствовала тепло даже через ткань его толстовки и мою чужую футболку. Сзади раздался шорох, это Кляйн переложил рюкзак с одного плеча на другое. Он ничего не сказал, но я знала, что он всё видит и что его взгляд буравит затылок Аши. Знала, что его челюсть сжата так сильно, что вот-вот хрустнут зубы. Аши будто не замечал. Или замечал, но ему было всё равно. — Ты не боишься? — спросил он, и в его голосе не было прежней игривости, только тихая, почти интимная серьёзность. — Боюсь, — честно ответила я. — Я тоже, — сказал он. — Но знаешь, что меня пугает больше всего? — Что? — Что я не смогу тебя защитить. Его рука скользнула по моему локтю, такое лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого у меня перехватило дыхание. Он не сжимал, не удерживал: просто провёл пальцами по рукаву, как будто хотел убедиться, что я настоящая. — Аши, — начала я, но он меня перебил. — Я знаю, — сказал он. — Знаю, что не имею права, что ты мне не доверяешь. Что твой друг, — он кивнул назад, даже не оборачиваясь, — ненавидит меня. И, возможно, он прав. — Аши, — снова попыталась я. — Но если мы не выберемся, — он повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза, и в его зелёных глазах не было безумия, только тоска, такая глубокая, что у меня защемило сердце, — если мы не выберемся, я хочу, чтобы ты знала: я не притворялся. Ни разу. Луч его фонарика упал на его лицо снизу, и тени легли так, что он стал похож на скелет — острые скулы, глубокие глазницы, тонкие губы. В его глазах глубокая тоска, такая древняя, будто он носил её в себе всю свою жизнь, и только сейчас, в этом проклятом подвале, решил показать. — Я просто… я просто хотел, чтобы кто-то держал меня за руку, — сказал он, и его голос дрогнул. — Чтобы кто-то сказал мне, что я не один, что я не чудовище по крови и что я могу быть кем-то другим. Его пальцы на моём локте сжались чуть сильнее, не больно, не требовательно, а отчаянно. Будто я была якорем, за который он держался в шторм, и если я уйду, его унесёт волной. — И когда ты взяла меня за руку в зале, — его голос сорвался, и он замолчал на секунду, собираясь с силами, — я почувствовал, что стою чего-то, что я не просто сын монстра и я могу быть кем-то другим. Я смотрела на него и не знала, что ответить. Внутри всё перевернулось — от жалости, страха и того странного, необъяснимого тепла, которое разливалось в груди, когда он смотрел на меня так. Будто я была единственным светом в его тёмном мире и без меня он бы давно погас. — Аши, — сказала я тихо, — ты не обязан быть кем-то. Ты уже есть. Его глаза расширились. На секунду он замер, будто не поверил своим ушам, будто эти слова были на другом языке, который он не понимал. А потом его рука на моём локте сжалась так сильно, что я почувствовала боль даже через ткань, и он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел. — Достаточно, — раздалось сзади. Голос Кляйна был ледяным настолько, что я почувствовала, как температура в коридоре упала на несколько градусов. Он не кричал, не повышал тона. Он просто произнёс это слово, и в нём было столько сдерживаемой ярости, что мне стало страшно за Аши. Аши медленно обернулся, но его рука не убралась с моего локтя. Его пальцы всё ещё сжимали ткань, и я чувствовала, как он дрожит от напряжения. — Что «достаточно», Кляйн? — спросил он, и в его голос вернулась та самая насмешливая нотка, но она звучала фальшиво, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Мы просто разговаривали. — Ты прикасаешься к ней, — сказал Кляйн, и его голос был тихим, но каждый слог звучал как пощёчина. — Ты трогаешь её, хотя она тебя об этом не просила. — Она не возражала, — Аши пожал плечами, и его улыбка стала шире, превратившись в ту самую – кривую и безумную, которая делала его похожим на сумасшедшего. — Или ты её адвокат? — Я её друг, — Кляйн сделал шаг вперёд, и теперь они стояли лицом к лицу. Аши, лохматый и улыбающийся, и Кляйн, бледный, с горящими глазами, с кулаками, сжатыми так сильно, что костяшки побелели. — Друг, который не даст тебе использовать её в своих играх. — Игры? — Аши рассмеялся, но тихо и безрадостно. — Ты думаешь, это игра? Я, блять, пятнадцать лет ждал этого момента. Пятнадцать лет я собирал по кусочкам то, что осталось от моего отца, слушал голоса в стенах, видел лица мёртвых детей в своих снах, просыпался в холодном поту и шёл сюда, чтобы понять — почему? Почему он это сделал? Почему выбрал их, а не меня? Голос Аши сорвался, и я увидела, как его маска трескается окончательно. Под ней не было безумия, была только боль. Огромная и многолетняя боль человека, которого бросили, предали и который всю жизнь искал ответ на вопрос, на который никогда не было ответа. — Я привёл вас сюда, потому что вы единственные, кто поверил, — продолжил он, и его голос стал тише, почти умоляющим. — Кто не назвал меня сумасшедшим, кто посмотрел мне в глаза и сказал: «Мы с тобой». А ты, Кляйн, ты стоишь и говоришь мне о дружбе? О доверии? Он покачал головой, и его улыбка стала горькой. — Ты просто ревнуешь и это отвратительно, потому что я не враг тебе. Я не хочу отнять её у тебя. Я просто… — он замолчал, подбирая слова, — я просто хочу, чтобы кто-то был рядом, хотя бы раз. Кляйн побледнел ещё сильнее. Его кулаки дрожали, и я видела, как напряглись мышцы на его шее и заходили желваки. Он смотрел на Аши с ненавистью, но я знала Кляйна достаточно долго, чтобы видеть, что под этой ненавистью находится что-то другое. Страх? Понимание? Или тоска, такая же, как у Аши, только спрятанная глубже, под слоями спокойствия и холодного расчёта? — Кляйн, — сказала я, пытаясь его успокоить. — Всё в порядке. Он не… — Не надо, Ванесса, — перебил он, не отводя взгляда от Аши. — Не оправдывай его. — Я не оправдываю, — я сделала шаг между ними, вставая в этот узкий, пропитанный сыростью коридор, и подняла руки, как будто хотела разнять дерущихся. — Я просто прошу вас обоих заткнуться. Мы в подвале, под сценой, в пиццерии, где нас могут убить в любую секунду. А вы спорите о том, кто к кому прикасался и кто кому что должен. Вы серьёзно? Нас накрыла тяжёлая, вязкая тишина, как та, что была в главном зале в первую ночь. Я слышала, как где-то над нами, на первом этаже, что-то упало — глухой, тяжёлый звук, от которого пол под ногами слегка вибрировал. Аши первым опустил глаза. Его рука наконец убралась с моего локтя, и он сделал шаг назад, прислонившись плечом к стене. Он провёл рукой по лицу, и я увидела, как его пальцы дрожат. — Ты права, — сказал он тихо. — Извини. Кляйн молчал, его лицо было каменным, но я видела, как дрожит его нижняя губа — едва заметно, только для того, кто знал его достаточно долго, чтобы различать эти мелочи. Он смотрел на Аши, потом на меня, потом снова на Аши. — Пойдём, — сказала я, беря Кляйна за руку, сжатую в кулак, с побелевшими костяшками. — Пойдём, Кляйн. Мы почти у цели. Он не ответил, но его кулак разжался. Пальцы переплелись с моими, так крепко и собственнически, будто он боялся, что я исчезну, если он отпустит. Он сжал мою руку так сильно, что я почувствовала боль в забинтованных ладонях, но не отдёрнула, потому что знала, что ему нужно было это прикосновение. Нужно было почувствовать, что я рядом. Аши смотрел на наши сцепленные руки и в его глазах мелькнуло что-то — боль или ревность, я не могла разобрать. Он отвернулся первым и пошёл вперёд, больше не приближаясь. Он держался на расстоянии метра, и его плечи были напряжены, как у зверя, который готовится к прыжку. Мы снова шли молча. Коридор извивался, и стены сужались, и потолок опускался так низко, что мне приходилось наклонять голову. Где-то впереди, за поворотом, я услышала очередной низкий, вибрирующий гул, похожий на работу огромного генератора. — Компрессорная, — сказал Аши, не оборачиваясь. — Мы почти на месте. Он свернул за угол, и я последовала за ним. Компрессорная оказалась квадратной, с бетонными стенами и полом, с потолком, на котором висели толстые, покрытые пылью провода. В углу гудели серверные стойки — старые, ещё ламповые, с мигающими зелёными и красными индикаторами в ритме, который казался почти музыкальным, как колыбельная, которую поёт кто-то очень старый и очень злой. Запах здесь был другим: масло, озон, горячая электроника и эта дурацкая сладость, которая преследовала меня с первой ночи. — Мы на месте, — сказал Аши, останавливаясь перед одной из стоек. Он снял рюкзак, достал маленькую отвёртку и начал откручивать панель. Металл скрежетал о металл, и я слышала, как где-то в глубине пиццерии, над нами, раздаётся тяжёлый, мерный шаг. — Быстрее, — сказал Кляйн, не отпуская моей руки. — Я стараюсь, — Аши выругался сквозь зубы. — Эти винты не откручивались со дня открытия. Ржавчина съела резьбу. Он возился долго, я стояла у входа, прижимаясь спиной к холодной бетонной стене, и смотрела на мигающие лампочки: красные, зелёные, жёлтые. Они мигали в унисон с моим сердцем, и мне казалось, что я слышу в этом мерцании чей-то голос — тихий, шепчущий, полный боли. «Помоги нам. Помоги нам. Помоги нам». — Готово, — выдохнул Аши. Панель упала на пол с глухим металлическим стуком, от которого я вздрогнула. Внутри серверной стойки были старые жёсткие диски, с круглыми пластинами, покрытые пылью и паутиной, толстые, как книги, с медными контактами, которые блестели в свете фонариков. Аши начал вынимать их один за другим, складывая в свой рюкзак. Я считала: пять, десять, пятнадцать, двадцать. Рюкзак наполнялся, становился тяжелее, и Аши затягивал лямки, чтобы дискеты не выпали. — Этого хватит? — спросила я. — Должно хватить, — ответил он, застёгивая молнию. — Здесь логи за двадцать лет, камера наблюдения, записи с микрофонов, технические логи аниматроников. Если правда существует, она здесь. Он поднял рюкзак, закинул на плечи и повернулся к нам. Его лицо было бледным, но спокойным — той спокойностью, которая бывает у людей, которые сделали всё, что могли, и теперь могут только ждать. — Выходим, — сказал он. Мы уже собрались уходить, когда я услышала это – шаги. Не над нами, а рядом. В коридоре, из которого мы только что пришли, звучали медленные, тяжёлые, механические шаги. И этот звук металла о бетон, металла о металл, что-то скребёт по стенам, как когти по камню. — Замрите, — прошептал Аши, и в его голосе не было шуток, только холодный, животный страх. Мы замерли. Я прижалась к стене, затаив дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, и я боялась, что оно выдаст меня этим гулким, бешеным стуком, который, казалось, разносился по всей компрессорной. Кляйн встал рядом, его рука всё ещё сжимала мою. Я чувствовала, как он напряжён, как его мышцы готовы к рывку. Он был готов бежать или драться... или умереть. Аши присел на корточки за серверной стойкой, выключил фонарик и прижал палец к губам. Я сделала то же самое щёлкнула кнопкой, плотная, непроглядная темнота накрыла нас, как одеяло. Шаги приближались. Я слышала, как вибрирует пол под тяжестью того, кто шёл к нам. Она поднималась по ногам, по позвоночнику, заставляя зубы стучать, от чего я сжимала челюсть так сильно, что мышцы заныли. Шаги стали громче и медленнее, будто тот, кто шёл, знал, что мы здесь и наслаждался каждым своим шагом, растягивая удовольствие. И потом я увидела его, из темноты коридора, из той самой непроглядной черноты, появился жёлтый кролик. Не тот, который стоял в мастерской Аши, а большой, зрослый, ростом с человека, такой же, как Бонни и Фредди, но другой, какой-то неправильный. Его ярко-жёлтый мех блестел в тусклом зелёном свете лампочек на серверных стойках, был чистым, вычесанным, вымытым и уложенным. Он выглядел новым, будто только что сошёл с конвейера, но его металлические лапы были старыми: покрытыми ржавчиной, с потёками чёрного масла, с глубокими царапинами на металле. Глаза его горели красным – два уголька в пустых глазницах, которые смотрели прямо на нас, не мигали и не двигались. Просто горели, заливая компрессорную кровавым светом. Он улыбался. Та же широкая, пластиковая улыбка, что и у всех аниматроников: белые зубы, розовая десна, искусственный мех, собранный в складки на морде. Но в этой улыбке было что-то другое. Осознание, понимание и радость, такая чистая, детская радость от того, что он нашёл нас. Он стоял в дверях компрессорной, и его голова медленно и механически поворачивалась из стороны в сторону, с тихим скрежетом шестерёнок. Он смотрел на серверные стойки, на мигающие лампочки, на бетонный пол, на потолок с проводами, а потом его взгляд остановился на нас. Точно на нас. Я знала, что он не может видеть в полной темноте, знала, что фонарики выключены, знала, что мы стоим неподвижно и затаили дыхание. Но он смотрел прямо туда, где мы прятались, прямо на серверную стойку, за которой сидел Аши. Прямо на стену, к которой прижались мы с Кляйном. — Спрингтрап, — выдохнул Аши, и в его голосе не было страха, только узнавание и боль. Кролик сделал шаг вперёд. Все один тяжелый механический шаг, от которого пол содрогнулся. Его металлические лапы скрежетали по бетону, оставляя глубокие царапины, а из динамиков в его груди донёсся низкий, гудящий звук, похожий на вздох. А потом он заговорил. Голос был старым, усталым, искажённым помехами и статическим электричеством, но в нём я узнала человека. Человека, который когда-то написал письмо красными чернилами, который создал эту пиццерию и замуровал ад в бетон, веря, что этого достаточно. — Ашриэль, — сказал Спрингтрап, и его голос звучал так, будто он говорил из глубокого колодца, как-то глухо, с эхом. — Ты привёл гостей. Я замерла. Пальцы Кляйна сжали мою руку так сильно, что хрустнули кости. Аши медленно поднялся из-за серверной стойки. Его лицо было белым, как мел, но глаза горели тем самым безумным огнём, который я боялась и понимала одновременно. — Привет, папа, — сказал Аши, и его голос дрожал. — Я обещал вернуться. Кролик наклонил голову, так медленно и плавно, как делают животные, когда прислушиваются к странному звуку. Его красные глаза мигнули: один раз, два, и я поняла, что это не сбой, а осознание. — Ты вырос, — сказал Спрингтрап, и в его голосе мне почудилась гордость или насмешка. Я не могла разобрать. — Я тебя не узнал. — Ты никого не узнаёшь, — ответил Аши, и в его голосе появилась сталь. — Ты забыл, как это — быть человеком. Снова тишина. В компрессорной было слышно только гул серверов и моё сердце, которое колотилось где-то в горле. Кролик сделал ещё один шаг вперёд и теперь он стоял в двух метрах от Аши. Я видела каждую царапину на его металлических лапах, каждую вмятину на его груди, каждую трещину в его пластиковой улыбке. — Я никогда не был человеком, — сказал Спрингтрап. — Я всегда был чем-то другим, ты просто не хотел этого видеть. Аши сжал кулаки. Я видела, как дрожат его плечи, как напряжена его шея. Он стоял напротив отца, точнее того, что осталось от него, и не отступал. — Ты убивал детей, — сказал он, и его голос был тихим, но каждое слово звучало как пощёчина. — Ты прятал их тела в своих машинах, экспериментировал с их душами. Ты хотел стать Богом. — Я хотел стать вечным, — поправил Спрингтрап, и в его голосе появилась нотка… разочарования? — Я хотел, чтобы они жили вечно. Я дал им бессмертие, дал им силу. — Ты дал им боль, — сказал Аши. — Ты запер их в железных гробах. Они кричат по ночам, отец. Я слышу их. Я всегда слышал их. Кролик замолчал. Его красные глаза погасли на секунду, а потом загорелись снова, но уже ярче и злее. — Ты не понимаешь, — сказал он, и в его голосе появилась угроза. — Ты никогда не понимал, но теперь ты здесь, как и обещал. Привел друзей и вы все останетесь, чтобы я мог закончить эксперемент. Он сделал шаг к Аши. — Беги, — прошептал Кляйн, дёргая меня за руку. Но я не могла пошевелиться. Я смотрела на жёлтого кролика, на его красные глаза, на его металлические лапы, и думала об отце. О Генри, который стоял в своей мастерской и гладил аниматроника, который должен был его убить. — Ванесса! — Кляйн дёрнул меня сильнее. Я сделала шаг назад. Аши всё ещё стоял напротив Спрингтрапа, и его лицо было спокойным. Улыбка, той самой, кривой, безумной, вернулась на его губы. — Ты не сможешь меня остановить, — сказал он отцу. — Я не один. — Ты привёл их, чтобы они умерли вместо тебя? — спросил он, и в его голосе зазвучало веселье, которое иногда прирывалось на металлический скрежет, как будто динамики повреждены. — Я привёл их, чтобы они засвидетельствовали, — ответил Аши. — Чтобы мир узнал, кто ты на самом деле. Спрингтрап замер. Его красные глаза мигнули, и из динамиков в его груди донёсся звук, похожий на смех. Но этот смех был не радостным. Он был… грустным. — Мир никогда не узнает, — сказал он. — Потому что они умрут. Он сделал быстрый шаг вперёд и я наконец побежала.