Книга 1. Точка невозврата

Я бежала: ноги двигались сами, выбивая дробь по бетонному полу, и я слышала только стук собственного сердца, гул серверов за спиной и тяжёлые шаги Кляйна, который бежал рядом, сжимая мою руку так сильно, что пальцы онемели. Я знала, что оставляю Аши умирать и всё равно побежала. Мы вылетели из компрессорной, влетели в коридор, и я увидела впереди тусклый свет, пробивающийся сверху, твою мать – это лестница, выход, наше спасение. Кляйн тянул меня за собой, его лицо было бледным, глаза расширенными, и он что-то кричал, но я не слышала слов: только шум крови в ушах и тот металлический скрежет позади, который становился всё тише, потому что мы удалялись. А потом я остановилась. Это произошло не потому, что я споткнулась, не потому, что ноги подкосились от страха или я передумала бежать. Я остановилась потому, что снова услышала голос Спрингтрапа. «Ты и правда вырос. Я тебя не узнал». Кляйн пролетел мимо меня по инерции, его рука выскользнула из моей, и он сделал несколько шагов вперёд, прежде чем обернуться. Его глаза округлились, в них было непонимание, ужас и что-то ещё, похожее на предательство. — Ванесса? — его голос сорвался. — Ты чего? Бежим! Я не ответила. Я стояла как вкопанная, повернув голову назад, в темноту коридора, откуда доносился голос Спрингтрапа и, тихий, дрожащий, но такой живой голос Аши. Они говорили – не дрались, не убивали друг друга. Они разговаривали, как отец с сыном, которые не виделись пятнадцать лет и вдруг встретились в аду, который сами и создали. — Ванесса, твою мать! — Кляйн вернулся, схватил меня за плечи, попытался развернуть к выходу. — Ты что, оглохла? Он убьёт его! Он убьёт нас всех! — Подожди, — прошептала я, грубо отталкивая его руки. — Чего ждать?! — Я должна услышать. Кляйн замер. Его лицо исказилось от ярости, страха и отчаяния. Он смотрел на меня, и я видела, как он борется с желанием просто подхватить меня на руки и вытащить силой, но он не сделал этого. Потому что знал меня достаточно долго, чтобы понимать: если я упёрлась, меня не сдвинуть. Он остался стоять рядом, сжимая кулаки, и слушал вместе со мной. Голос Спрингтрапа доносился из компрессорной, но в тишине подвала, в этих бетонных стенах, каждое слово разлеталось эхом, как камень, брошенный в колодец. — Ты хорошо поработал, Ашриэль, — сказал кролик, и в его механическом голосе зазвучали нотки… гордости? — Я знал, что ты справишься, что приведёшь их. Новых. Свежих. — Что? — голос Аши был тихим, растерянным. — О чём ты? — О твоём предназначении, сын, — Спрингтрап сделал паузу, и я услышала, как скрежещет металл,должно быть, он приблизился к Аши. — Ты всегда был особенным, не таким, как другие дети. Ты слышал их — голоса в стенах, крики в вентиляции. Ты видел то, чего не видели другие. Я знал, что ты пойдёшь по моим следам и найдёшь их, приведёшь ко мне. — Я привёл их не для… — голос Аши дрогнул. — Чтобы они умерли, — перебил Спрингтрап, и в его голосе появилась усмешка. — Ты привёл их, чтобы я мог закончить эксперимент. Ты привёл мне новые тела, новые души. Ты сделал то, для чего был рождён. Тишина. Я слышала, как бьётся моё сердце: гулко, больно, как будто кто-то сжимал его в кулаке, не давая вырваться. — Ты гордишься мной? — спросил Аши, и в его голосе не было надежды, была только боль. — Очень, — ответил Спрингтрап. — Ты идеально исполнил своё предназначение. Я горжусь тобой, сын. Я закрыла глаза, кажется, что-то внутри меня треснуло. Не физически, а душевно, как будто тонкая ледяная корка, которой я обмораживала своё сердце все эти годы, вдруг пошла паутиной трещин. Я чувствовала, как боль просачивается сквозь них, холодная и острая, как осколки стекла. Я думала, что знаю боль. Я думала, что пережила самое страшное — смерть отца, его предательство, его добровольный уход в объятия машины, которую он сам создал. Я думала, что после этого ничто не сможет меня сломать. Я ошибалась. Потому что сейчас, стоя в этом проклятом подвале, слушая, как отец хвалит сына за то, что тот привёл ему новых жертв, я поняла, что такое настоящая боль. Это когда человек, которому ты начала верить — пусть немного, пусть через силу, пусть с оглядкой на его безумные глаза и кривые улыбки — оказывается частью того самого кошмара, от которого ты пыталась спастись. — Ванесса, — прошептал Кляйн, касаясь моего плеча. — Пойдём. Пожалуйста. Я резко открыла глаза, из темноты коридора, из компрессорной, вышел Аши. Он шёл медленно, шатаясь, и его лицо было белым, как мел, но он улыбался. Той самой кривой, безумной улыбкой, которая делала его похожим на сумасшедшего. Но сейчас в ней было что-то ещё, от чего у меня перехватило дыхание. Он увидел, что я стою здесь, что я всё слышала. Его глаза расширились, и улыбка застыла, превратившись в маску боли. В них не было радости, не было облегчения, там плескалось только сожаление — такое глубокое и настоящее, что я почувствовала, как слеза скатывается по моей щеке. Я не плакала и не чувствовала, как она течёт. Она просто появилась, такая горячая, солёная, единственное живое тепло в этом ледяном подвале. Упала с ресниц и разбилась о бетонный пол, как кусочек разбитого сердца. Я стояла и смотрела на Аши, а он смотрел на меня, и между нами не было слов – только боль. Огромная, всепоглощающая боль, которая не помещалась в груди и разрывала её изнутри, а потом я перестала чувствовать. Я не упала в обморок, нет, я стояла на ногах, но внутри было пусто. Как будто кто-то выключил свет в доме, и теперь остались только голые стены, холод и темнота: ни страха, ни гнева, ни отчаяния, только поглощающая пустота. — Ванесса! — Кляйн схватил меня за плечи и встряхнул. — Ванесса, очнись! Мы должны идти! Я посмотрела на него. Его лицо было близко: бледное, с красными глазами, с капельками пота на лбу. Он был живой, настоящий и был здесь, со мной, и он не предавал меня. Он никогда не предаст. — Идём, — сказала я. Голос прозвучал глухо и безжизненно, как у человека, который только что умер и ещё не привык к этому состоянию. Кляйн не стал ждать. Он схватил меня за руку и потащил к лестнице. Я бежала, но моё тело двигалось само, как заведённая машина, а сознание осталось там, в компрессорной, глядя на Аши, который стоял в дверях и смотрел мне вслед. Перед тем как свернуть за угол, я обернулась. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и его лицо было мертвенно-бледным. Глаза — те самые, зелёные, безумные, которые смотрели на меня в ванной, когда он перевязывал мои раны, — теперь были полны такой боли, что я едва не остановилась. Он видел, что я слышала. Он знал, что я поняла. И это знание медленно и мучительно убивало его, но не так быстро, как хотелось бы. Его губы шевельнулись, и я прочитала по ним: «Прости». Я отвернулась и побежала. Лестница вверх была длинной, ступеньки скользкими, и я несколько раз едва не упала. Кляйн тянул меня за собой, и его рука была единственной реальностью, за которую я цеплялась, чтобы не провалиться обратно в ту пустоту, которая ждала внутри. Мы вылетели в главный зал, и я сразу поняла, что мы здесь не одни. Они стояли вокруг, четверо аниматроников, чистых и блестящих, с горящими глазами и пластиковыми улыбками, и смотрели на нас. Они были будто повсюду, у сцены, у столов, у дверей. Они окружили нас, сомкнули кольцо, и выхода не было. — Твою мать, — выдохнул Кляйн. Я остановилась, мои ноги дрожали, руки тряслись, и я чувствовала, как пустота внутри начинает заполняться чем-то другим: страхом, таким острым и ледяным, что зубы сами собой начали стучать. Фредди сделал шаг вперёд: его микрофон блестел в тусклом свете, и я слышала, как из динамиков в его груди доносится та самая искривлённая и замедленная детская песенка, превратившаяся в похоронный марш. — Не подходи, — прошептал Кляйн, вставая передо мной. Но Фредди не слушал. Он сделал ещё шаг, Бонни шагнул следом, а Чика наклонила голову, и Фокси, тот, что всегда прятался за шторой, вышел вперёд. Его крюк блеснул в свете. Я попятилась, упёрлась спиной в стену и поняла — бежать некуда. Они взяли нас в кольцо, и оно сжималось, с каждым шагом становясь всё уже и уже. — Пожалуйста, — прошептала я. — Пожалуйста, не надо. Фокси сделал последний шаг. Его крюк метнулся вперёд быстрее, чем я успела моргнуть. Я почувствовала, как металл цепляет край моей футболки, той самой, которую дал мне Аши. Крюк дёрнулся, и меня подбросило вверх. Я закричала, когда воздух резко вылетел из лёгких от рывка. Крюк пробил ткань в районе ворота и зацепился за шов. Я повисла в воздухе, болтаясь как тряпичная кукла. Мои ноги не доставали до пола. Фокси поднял лапу выше, и я оказалась на уровне его металлической груди, в паре сантиметров от оскаленной пасти. Я чувствовала запах ржавчины, старого масла и той самой сладости, въевшейся в мех, в пластик, в каждый сантиметр этой проклятой машины. — Отпусти её! — закричал Кляйн. Он бросился к Фокси, но Бонни перегородил ему дорогу, встав между ними. Фиолетовый кролик с гитарой смотрел на Кляйна пустыми глазами, и его пластиковая улыбка казалась насмешкой. — Отойди! — Кляйн попытался обойти его, но Бонни сделал шаг в сторону, снова преграждая путь. — Кляйн! — закричала я, чувствуя, как ткань трещит под тяжестью моего тела. Ещё секунда и крюк порвёт футболку, а я упаду. Я боюсь, что они набросятся и разорвут меня на части. Я видела, как Чика стояла чуть поодаль, и её клюв был приоткрыт, будто она ждала, когда я окажусь на полу, чтобы наклониться и... — Пусти! — Кляйн ударил Бонни кулаком в грудь. Металл звонко отозвался на удар, но аниматроник даже не качнулся. Он просто стоял, глядя сверху вниз на Кляйна, и его пустые глаза, казалось, насмехались. А потом из подвала вышли они. Я услышала тяжёлые, механические шагм, и другие — тихие и шаркающие. Я повернула голову, насколько могла, и увидела. Спрингтрап выходил первым, он двигался медленно, величественно, как король, возвращающийся в свои владения. Его металлические лапы ступали по полу с тихим скрежетом, и каждый шаг отдавался в моей груди, как удар молота. А за ним шёл Аши. Он был бледным, шатался, и его глаза были пустыми. В них не было ни безумного огонька, ни боли, ни сожаления, только пустота, похожая на ту, что заполнила меня минуту назад. Он шёл, опустив плечи, и его руки безвольно висели вдоль тела. Он выглядел как заключённый, которого ведут на казнь. Спрингтрап остановился в центре зала, оглядел своих аниматроников и кивнул. Фокси дёрнул меня выше, и я закричала от боли, потому что крюк сильнее впился в ткань, а край ворота врезался в шею, перекрывая дыхание. — Хорошая работа, — сказал Спрингтрап, обращаясь к Фокси. Кролик повернулся к Аши, и в его красных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Ты привёл их, как и обещал. Аши поднял голову. Его взгляд скользнул по аниматроникам, по Кляйну, который всё ещё пытался пробиться сквозь Бонни, по мне — висящей на крюке, беспомощной и дрожащей. И вдруг его лицо изменилось. Пустота исчезла, уступив место чему-то другому, какой-то ярости, боли и отчаянию. Он резко повернулся к Спрингтрапу, вставая между ним и мной, и его голос прозвучал твёрдо, как сталь: — Её не трогать. Спрингтрап замер, его красные глаза мигнули, и он наклонил голову, как собака, услышавшая странный звук. — Что? — Я сказал, её не трогать, — повторил Аши, и его голос дрожал от гнева. — Она не должна пострадать. Кролик сделал шаг к нему, и его металлическое тело заскрежетало. — Ты забываешься, сын. — Нет, — Аши покачал головой. — Я впервые помню, кто я есть, и я не позволю тебе прикоснуться к ней. Спрингтрап долго и тяжело молчал, будто переваривал услышанное, а потом из его динамиков вырвался какой-то звук, не смех, не вздох, а что-то среднее, похожее на рычание. — Что за поведение? — спросил он, и в его голосе появились нотки разочарования. — Ты привёл их для экспериментов. Они — материал, а ты — инструмент. Инструменты не имеют чувств. — Я человек, — сказал Аши. — Ты моё творение, — поправил Спрингтрап. — И ты будешь делать то, для чего создан. Он сделал шаг к Аши, но тот не отступил. Он стоял, глядя отцу в горящие красные глаза, и был спокойным, с тем жутким, предсмертным спокойствием, которое бывает у людей, которые знают, что обратной дороги нет. — Я не позволю, — повторил он. — Ты позволишь, — ответил Спрингтрап. — Потому что у тебя нет выбора. Он щёлкнул металлическими пальцами, и Фокси дёрнул меня выше. Я закричала от боли. Крюк врезался глубже, ткань трещала, и я чувствовала, как край футболки впивается в кожу на шее, оставляя глубокую царапину. — Ванесса! — закричал Кляйн, бросаясь ко мне. Но Бонни схватил его за плечо, металлическая лапа сжалась, и Кляйн замер, прижатый к месту. Он дёргался, пытался вырваться, но аниматроник держал его так же легко, как ребёнок держит игрушку. — Отпусти её! — крикнул Кляйн, и его голос сорвался. Аши дёрнулся в мою сторону. Я видела, как его тело рванулось вперёд, руки вытянулись, и на его лице был такой ужас, какого я никогда не видела. Он хотел добежать до меня, вырвать из лап Фокси, спасти. Он не успел. Спрингтрап двигался быстрее. Жёлтый кролик метнулся вперёд с такой скоростью, что я не успела даже моргнуть. Его металлическая лапа взметнулась вверх, и в ней что-то блеснуло. Это был длинный, узкий и ржавый нож, но всё ещё острый. Аши замер на полпути, когда лезвие вошло ему в живот. Я не слышала удара, не слышала, как металл пробивает ткань, кожу, мышцы. Я слышала только влажный, хлюпающий звук, похожий на то, как нож входит в спелый фрукт. Аши охнул, просто выдохнул, как будто у него перехватило дыхание. Его руки опустились, и он посмотрел вниз, на нож, торчащий из его живота. Кровь — яркая, тёмная, почти чёрная в тусклом свете — хлынула из раны, заливая его чёрную толстовку, капая на пол. — Аши! — закричала я. Голос сорвался, превратился в хрип, в вой, в мольбу. Я дёргалась на крюке, пытаясь освободиться, но ткань только трещала, впиваясь мне в горло все сильнее, а Фокси держал меня крепко, не отпуская. — Аши! Нет! Пожалуйста, нет! Спрингтрап вытащил нож. Аши пошатнулся, сделал шаг назад и упал на колени. Кровь хлестала из раны, я видела, как она течёт сквозь его пальцы, которыми он зажимал живот. Его лицо было белым, как бумага, глаза широко раскрытыми, а губы дрожали. — Аши! — кричал Кляйн, вырываясь из лап Бонни. Он не слышал тот диалог и пытался его спасти, даже не доверяя. Но Бонни держал его крепко, и Кляйн не мог пошевелиться. Он только смотрел на Аши, который упал на колени, стоя в луже собственной крови, и его лицо было таким же белым, как у умирающего. Аши поднял голову и посмотрел на меня. Не на Кляйна, не на отца, не на аниматроников, а только на меня. Его зелёные глаза, которые ещё минуту назад были пустыми, теперь горели. Не безумным огнём, а чем-то другим. Теплом? Болью? Любовью? Я не знала. Я знала только, что слёзы текут по моим щекам, и я не могу их остановить. Я кричала, плакала, дёргалась, пытаясь вырваться из железной хватки Фокси. Я чувствовала, как ткань футболки рвётся, как крюк царапает кожу, как моя кровь смешивается с потом и слезами. — Пусти меня! — закричала я Фокси, ударив его ногой в грудь. Металл звонко отозвался, но аниматроник даже не пошевелился. Его пустые глаза смотрели на меня, и его пластиковая улыбка, казалось, стала шире. — Аши! — снова закричала я, поворачиваясь к нему. Он всё ещё стоял на коленях. Кровь заливала пол вокруг него, чёрная и блестящая в тусклом свете. Его пальцы скользили по животу, не в силах остановить поток. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза стекленели, но он улыбался. Той самой кривой, безумной улыбкой, которая делала его похожим на сумасшедшего. Но сейчас в ней не было безумия, была только настолько глубокая, отчаянная нежность, что у меня разрывалось сердце. Он смотрел на меня, и его губы шевелились, складываясь в слова, которые я не могла расслышать, но я знала, что он говорит. Я читала по губам, как тогда, в коридоре. «Прости. Не плачь. Всё будет хорошо». Его губы дрогнули, и изо рта хлынула кровь. Яркая, алая, она залила его подбородок, шею, грудь. Он захлебнулся ей, закашлялся, и кровь брызнула во все стороны, падая на пол, на его руки, на его разорванную толстовку. Он улыбался даже когда кровь текла изо рта, даже когда глаза уже не видели, даже когда тело подкашивалось и падало на бетонный пол с глухим, влажным стуком. Все это время он улыбался. Мне. Последнее, что я запомнила перед тем, как мир рухнул – это его улыбка. И его глаза, которые закрывались медленно, как будто он не хотел уходить, как будто он боролся с темнотой, чтобы ещё секунду посмотреть на меня. — Аши! — закричала я, и мой голос разорвал тишину пиццерии, отразился от стен, разлетелся по всему проклятому зданию. — АШИ! Он не ответил и больше не мог сказать ни слова. Он лежал на полу в луже собственной крови, его глаза были закрыты, а губы всё ещё хранили ту самую улыбку. Безумную, но такую родную. Я смотрела на него и не могла дышать. Воздух застрял в горле, превратился в ледяной ком, который душил меня, убивал изнутри. Слёзы текли по щекам, и я не вытирала их, потому что они были единственным теплом в этом месте. Даже Кляйн перестал вырываться, когда Аши упал, и просто замер, глядя на его тело. Спрингтрап стоял над сыном, держа в руке окровавленный нож, и его красные глаза горели ярче, чем когда-либо. — Эксперимент продолжается, — сказал он. Произнёс это так буднично, как будто речь шла о замене батареек И аниматроники шагнули вперёд.