Глаза

Первым, что она заметила, стоило ему подойти близко, были глаза. Эбонитовые, гранёные, как угли, радужки, контрастные на светлом лице. Обрамлённые такими же чёрными, редкими, длинными ресницами и полупрозрачно-сизыми мазками усталости, свойственной всем учёным хоть сколько-нибудь романтического образа. Широкие росчерки густых прямых бровей, заносчиво вздёрнутых, добавляли в без того острые глаза чего-то почти хищного. Знакомые глаза, похожие на её собственные. Надрессированное чутьё отличало их глаза друг от друга, улавливало разницу, находило отклонения души, мешавшие Бакалавру стать Инквизитором. Разочарованно встречало необъяснимые угольки чего-то вспыльчивого и иррационального. Но он не был бы собой без этих уголков; он не нравился бы ей без этих угольков. Взгляд его глаз, гордый, непокорённый, беспокойный, резкий и уставший — уставший от беспрерывной и тяжёлой умственной работы, от непонимания, от страха, от окружавшего идиотизма, — не был тяжёлым. Она запомнила, отметила… Вечерами, засыпая, думала о нём. В течение дня отвлекалась. Кратковременно выходила из строя… Всё из-за этих глаз. Но что могла она сделать? Чего хотела? Ведь нельзя присвоить себе чужие глаза. Можно поцеловать веки. Можно провести большим пальцем по сиреневым тёмным кругам недосыпа. Можно долго-долго смотреть прямо, забываясь в хаотической, собранной, концентрированной темноте. Можно ли? — …Аглая, вы слишком долго молчите и слишком долго смотрите мне в глаза. Как будто пытаетесь вытянуть очередную правду… ничего не говоря. Я не телепат. О чем вы хотите спросить? Она не отвечала ещё несколько мгновений. — …Прошу прощения, Бакалавр. У вас просто… любопытные глаза. Я не намерена вас допрашивать… В этом нет и не было никакого резона ни вчера, ни позавчера, ни, тем более, сегодня. — Неужели? — он улыбнулся, и теплые черные глаза тоже улыбнулись. Блеснули сарказмом, — Что же вы тогда намерены делать? — Вам сказать? — Я повторюсь: я не телепат. Скажите. — Что же. В мои намерения входили некоторые неуставные, если позволите, поступки. — Я даже нахожу очаровательной вашу манеру формулировать личные просьбы. Вы в этом ужасно похожи с Марией. — Ничего из того, что я делаю, не очаровательно, Бакалавр, — сдержанно отрезала она, коротко всё же отведя взгляд от его лица. Треснула, дала слабину… Нельзя было поддаваться. А она поддалась. — Я не хотел вас смутить… — он хмыкнул, предовольный произведённым эффектом. Одна игриво обиженная Инквизитор на его счету! — Не лгите, Бакалавр. Ваши глаза выдают ваше ликование с потрохами. Мерцавшие вместе с подрагиванием рыжего пламени соборных свечей глаза, казалось, не такие уж и безоттеночно-чёрные, действительно выдавали. — Вот предатели. Не люблю таких… Он не мог проявить своих симпатий, не мог их даже высказать словами, пока она не отдаст ему прямого дозволения. Хотел даже, а не выходило. Ведь всё-таки Инквизитор, всё-таки приличия, пусть и её абсолютная, непримиримая строгость нехотя рассеивается в его присутствии. Субординация, чёрт её подери. Нет, правда, чёрт подери эту субординацию. Есть разве, что терять? Нет, нет, терять нечего, когда жестокая, суровая густота её собственного пытливого взгляда снова столкнулась с опрятной живостью его блестящего ума, так явно и самоуверенно просвечивавшей сквозь черноту усталых радужек. — Я тоже недолюбливаю предателей, вы знаете, хотя в этот раз, пожалуй, я могла бы сделать исключение. Незаметно они оказались друг от друга в шаге. Потом — на расстоянии вздоха. Сдержанного, ровного. Потом — на том отсутствующем расстоянии, когда чувствуешь чужое, тихое, ритмичное сердцебиение и прохладные губы.