Точка кипения

Глава 4. Полевой выход Профессор Кан объявил о полевом исследовании через неделю после скандала в библиотеке. Каждая пара должна была посетить назначенный район Сеула, собрать интервью, сделать фотографии и наблюдения. Маршруты распределили случайным образом. Намджуну и Джину достался Муллэ-дон — старый промышленный квартал, где среди ржавеющих железнодорожных путей и заброшенных фабрик ютились художественные мастерские. Суббота, девять утра. Выходной. День, который Намджун планировал провести за своей диссертацией. Он стоял у входа на станцию метро, сжимая в руке термос с черным кофе. Небо было серым, низким, обещающим дождь. Джин опаздывал. Уже на двенадцать минут. В семнадцать минут десятого из переулка вывернула знакомая фигура. Джин шел неспешной походкой, засунув руки в карманы светлого тренча. На лице сияли солнцезащитные очки, хотя солнца не было и в помине. — Ты опоздал, — вместо приветствия бросил Намджун. — Я знал, что ты будешь ждать, — Джин снял очки и небрежно сунул их в нагрудный карман. — Ты слишком предсказуем в своей одержимости временем. — Это не одержимость, это уважение к договоренностям. Но откуда тебе знать, что такое уважение. Джин ничего не ответил. Он просто пошел вперед, в сторону старого железнодорожного моста. Намджуну ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Они шли молча. Город вокруг них менялся — современные высотки уступали место облупившимся фасадам, граффити на стенах, ржавым контейнерам. Где-то вдалеке лязгало железо. Пахло сыростью, старой краской и почему-то жасмином. — Начнем с арт-пространства, — сказал Намджун, сверяясь с картой на телефоне. — Там обычно много людей, подходящих для опроса. — Ты будешь проводить опрос? — Джин хмыкнул. — Ты? Человек, который ненавидит людей? — Я ненавижу не людей. Я ненавижу пустую болтовню. Опрос — это структурированное интервью. У него есть цель. В отличие от твоих обычных разговоров. — Мои разговоры создают связи между людьми. Твои опросы создают только данные. — Данные объективны. Связи — нет. — Скажи это своей маме. Или друзьям. Ой, подожди... — Джин сделал вид, что задумался. — У тебя же их нет. Намджун сжал челюсти и ускорил шаг. Арт-пространство оказалось перестроенным заводским цехом. Внутри пахло кофе, акриловой краской и деревом. По стенам висели картины — странные, мрачные, завораживающие. За столиком у входа сидела девушка с дредами и продавала билеты. — Мы студенты, проводим исследование, — начал Намджун, доставая диктофон. — Можно задать вам несколько вопросов? Девушка посмотрела на него, потом на Джина, который стоял за его плечом. — Ого, — сказала она, проигнорировав вопрос. — Вы вместе? Какая красивая пара! Кровь отлила от лица Намджуна. Джин за его спиной издал странный звук — не то смешок, не то кашель. — Мы не пара, — отрезал Намджун ледяным тоном. — Мы коллеги по проекту. Вынужденные коллеги. — Ой, простите, — девушка совсем не выглядела смущенной. — Просто вы так смотрите друг на друга, что я подумала... — Вы ошиблись, — перебил Джин неожиданно резко. — Опрос. Вопросы. У нас мало времени. Намджун бросил на него быстрый взгляд. Обычно Джин обожал подобные ситуации — он бы шутил, подыгрывал бы, растянул бы этот неловкий момент на десять минут, наслаждаясь дискомфортом Намджуна. Но сейчас его лицо было непроницаемым. Они провели опрос. Потом еще пять. Джин, как ни странно, оказался полезен — люди с ним охотнее разговаривали, раскрывались, рассказывали то, что никогда не рассказали бы угрюмому парню с диктофоном. Намджун записывал, анализировал, задавал уточняющие вопросы. К полудню у них была приличная база данных. — Перерыв, — объявил Джин, падая на скамейку в каком-то внутреннем дворике. — Я умираю с голоду. — Мы не планировали перерыв на обед. — Мой желудок планировал. И мой желудок главнее твоего расписания. Джин вытащил из рюкзака контейнер с кимбапом — домашним, аккуратно нарезанным. Второй контейнер, поменьше, с какими-то овощными блинчиками. Термос с чаем. — Твоя мама готовила? — спросил Намджун, сам не зная зачем. — Я сам, — Джин пожал плечами. — Моя мама живет в Квачхоне. Я здесь один. Он сказал это буднично, без тени жалости к себе, но Намджун услышал. «Я здесь один». Эта фраза не вязалась с образом души компании, вечного балагура, окруженного толпой поклонников. — Ты умеешь готовить? — спросил Намджун. Глупый вопрос. Очевидно, что умеет. — Я много чего умею, о чем ты не догадываешься, — Джин протянул ему контейнер. — Ешь. — Я не голоден. — Ешь. Ты бледный, как смерть, и у тебя дрожат руки. Когда ты в последний раз нормально ел? Намджун задумался. Кажется, вчера на ужин был рамён. Или позавчера. — Это не твое дело. — Ты — мой партнер по проекту. Если ты свалишься в обморок посреди интервью, мне придется тащить тебя на себе. А ты тяжелый. Так что ешь. Намджун взял палочки. Кимбап был вкусным. Очень вкусным. Таким вкусным, что внутри что-то болезненно сжалось — тоска по дому, по чему-то теплому, чего у него не было уже очень давно. — Нормально, — сказал он, прожевав. — «Нормально»? — Джин картинно возмутился. — Это лучший кимбап в твоей жизни, и ты это знаешь! — Сойдёт. — Ты невозможен. Они ели в тишине. Вокруг щебетали птицы, где-то играла музыка из открытого окна мастерской, и на какое-то короткое мгновение все было... нормально. Просто нормально. А потом пошел дождь. Это был не тот дождь, который начинается постепенно, давая время спрятаться. Небо разверзлось в одну секунду. Ледяные струи обрушились на дворик, забарабанили по жестяным крышам, превратили землю в месиво за минуту. Они бросились под навес ближайшего здания, но было поздно. Оба промокли насквозь. Рубашка Намджуна прилипла к телу, волосы облепили лицо, в ботинках хлюпала вода. — Твою мать, — выдохнул он, глядя на сплошную стену воды. — Я знал, что будет дождь, — сказал Джин, стряхивая воду с волос. — У меня был зонт. — И где он?! — Забыл в метро. — Ты... — Намджун повернулся к нему, готовый взорваться. — Ты идиот! Ты клинический, неисправимый, катастрофический идиот! — А ты — зануда, который портит всем настроение даже в такой момент! — Джин шагнул к нему, тоже сжимая кулаки. — Посмотри вокруг! Дождь! Мы промокли! Это смешно! Это просто смешно, понимаешь?! Можно просто посмеяться и пойти искать, где укрыться! — Мне не смешно! У меня промокли все записи! Диктофон, скорее всего, сломан! Половина данных потеряна! Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! — Да плевать мне на твои данные! — Джин почти кричал, перекрикивая шум дождя. — Ты хоть на секунду можешь подумать не о своей чертовой учебе, а о чем-то живом?! О том, что мы стоим под дождем, два идиота, и это могло бы быть красиво, если бы ты не был таким... Он осёкся. Замолчал на полуслове, глядя на Намджуна странным, почти безумным взглядом. — Каким? — тихо спросил Намджун. — Договаривай. — Живым, — выдохнул Джин. — Если бы ты не был таким мертвым внутри. Намджун отшатнулся, будто от пощечины. — А ты, — его голос дрожал, — ты — просто красивая обертка, внутри которой ничего нет. Ты живешь ради лайков и аплодисментов, и без них ты — ноль. Ты и есть ноль, Джин. Просто ноль. Джин побледнел. Даже сквозь завесу дождя было видно, как с его лица схлынули все краски. — Знаешь что, — сказал он тихо, почти шепотом. — Ты прав. Я ноль. Я пустота. Но хотя бы я не разрушаю все, к чему прикасаюсь. Он резко развернулся и пошел прочь — прямо под дождь, не прячась, не ускоряя шаг. — Ты куда?! — крикнул Намджун. — Мы не закончили! — Закончили! — не оборачиваясь, крикнул Джин. — Проект закончен! Я пойду к профессору и скажу, что я не справился. Можешь забирать свою оценку. Можешь забирать все. — Сокджин! Но он уже скрылся за пеленой дождя. Намджун остался один. Под навесом. С промокшими записями, сломанным диктофоном и странным, незнакомым чувством в груди. Таким острым, что было трудно дышать. Он опустился на корточки, прислонившись спиной к холодной стене, и закрыл глаза. «Ты ненавидишь меня не потому, что я пустой. Ты ненавидишь меня, потому что я — все, чем ты боишься быть». Эти слова Джина из прошлого разговора всплыли в памяти, как заноза. Тогда он отмахнулся от них. Сейчас они жгли. Потому что, возможно, впервые в жизни Ким Намджун подумал: а что, если это правда? Что, если его ненависть к Джину никогда не была ненавистью? Что, если это было что-то другое — что-то, что он запрещал себе даже рассматривать? Дождь не прекращался. Намджун сидел и смотрел в пустоту, чувствуя, как что-то внутри него медленно, неотвратимо ломается. --- Глава 5. Последствия Понедельник. Университет гудел — кто-то уже сдал предварительные результаты проекта, кто-то жаловался на сложность, кто-то хвастался находками. Намджун ни с кем не разговаривал. Он прошел через холл, как тень, не отвечая на приветствия. В расписании стояла общая пара по литературе. Та самая, где они всегда сидели на противоположных концах аудитории, обмениваясь колкостями. Та самая, где Джин обычно царил в центре внимания. Сегодня Джина не было. Намджун заметил это сразу же. Его место — третья парта от окна, левый ряд — пустовало. Свита Джина, его вечные спутники, сидели растерянные, перешептываясь. Профессор начал лекцию, не обратив внимания на отсутствующего. Намджун не слушал. Он смотрел на пустой стул. Он вспоминал, как Джин ушел под дождь — мокрый, без зонта, с этим странным выражением лица. «Можешь забирать свою оценку. Можешь забирать все». Это было неправильно. Джин никогда не сдавался. Джин всегда отвечал — ударом на удар, шуткой на сарказм. Он был вечным оппонентом, вечным раздражителем, вечным... присутствием. А теперь его не было, и вселенная Намджуна странно покачнулась. После пары он подошел к Чимину — одному из друзей Джина, маленькому танцору с пронзительными глазами. — Где он? Чимин поднял бровь. — О, надо же. Сам великий Ким Намджун интересуется местонахождением Ким Сокджина. Вселенная, кажется, дает трещину. — Я серьезно. Где он? — А с чего ты взял, что я тебе скажу? — Чимин скрестил руки на груди. — Ты его ненавидишь. Ты ему постоянно хамишь. Вы орали друг на друга посреди библиотеки. И теперь ты спрашиваешь, где он? Зачем? Чтобы добить? Намджун молчал. Он не знал, зачем. Он действительно не знал. — Он болен, — сказал Чимин после паузы. — Простуда. Сильная. После вашей субботней прогулки под дождем. Он лежит дома с температурой под сорок. Один. Потому что его сосед по комнате уехал на выходные, а «друзья» вроде меня узнали об этом только сегодня утром. Он никому не позвонил. «Я здесь один». — Дай мне его адрес, — сказал Намджун. — С какой стати? — Дай адрес, Чимин. Что-то в его голосе заставило Чимина замереть. Он несколько секунд вглядывался в лицо Намджуна, а потом медленно, словно не веря самому себе, продиктовал адрес. --- Квартира Джина находилась в старом районе, в пятнадцати минутах ходьбы от станции. Обычная съемная студия — такие снимают студенты, у которых нет богатых родителей. Это удивило Намджуна. Он почему-то всегда представлял Джина в роскошных апартаментах, достойных его «звездного» статуса. Он поднялся на третий этаж пешком — лифт не работал. Остановился перед дверью с номером 307. За дверью было тихо. Он постучал. Тишина. Постучал еще раз. — Джин? Это я. Намджун. Открой. Долгая пауза. Потом шаркающие шаги. Дверь приоткрылась на цепочку. Джин выглядел ужасно. Бледный, с красными воспаленными глазами, закутанный в одеяло поверх домашней одежды. Волосы спутанные, на губах — лихорадочная трещина. Он посмотрел на Намджуна, и в его взгляде не было ни удивления, ни радости, ни злости. Только безмерная, выматывающая усталость. — Что тебе нужно? — голос был хриплым, едва слышным. — Пришел позлорадствовать? — Пришел проверить, жив ли ты. — Я жив. Можешь идти. Он попытался закрыть дверь, но закашлялся — сухим, надрывным кашлем, который сотрясал все его тело. Он отшатнулся, хватаясь за стену. Намджун, не думая, просунул руку в щель и снял цепочку. — Что ты делаешь? — прохрипел Джин. — Убирайся... — Заткнись, — Намджун вошел, закрыл за собой дверь и взял Джина за плечо. Тот был горячим, как печка. — Ты измерял температуру? — Какая разница? Тебе-то что? — Температура. Сколько? — Тридцать девять и два, — Джин отвел глаза. — Было утром. — Ты вообще что-нибудь ел? — Не хочу. — Пил? — Вода закончилась. Мне лень идти в магазин. — Ты... — Намджун задохнулся от возмущения. — Ты просто лежал здесь и ждал, пока тебе станет лучше? С температурой под сорок, без еды и воды?! — Я не ждал, пока станет лучше, — тихо сказал Джин, отворачиваясь к стене. — Я просто ждал. Намджун замер. «Я просто ждал». Эти слова ударили его сильнее, чем любой сарказм. — Ложись, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я схожу в аптеку и в магазин. Где у тебя ключи? — На тумбочке. Но... зачем ты это делаешь? — Джин наконец поднял на него глаза, и в них было столько искреннего, детского непонимания, что у Намджуна что-то перевернулось внутри. — Ты же меня ненавидишь. — Я не знаю, — честно ответил Намджун. — Я правда не знаю. Просто не умирай, пока я хожу. Этого будет достаточно для твоей дурацкой сентиментальной души? Он взял ключи и вышел, не дожидаясь ответа. Но успел заметить краем глаза, как на губах Джина мелькнула слабая, почти невидимая улыбка. Первая за долгое время. --- Глава 6. Трещины Намджун вернулся через сорок минут. В пакете были лекарства — жаропонижающее, сироп от кашля, витамин С. В другом пакете — рис, овощи, куриная грудка, имбирь. Он не знал, зачем купил продукты. Он не умел готовить. Но что-то внутри подсказывало, что больному нужна не только химия из аптеки. Джин лежал на кровати, свернувшись калачиком. Одеяло сползло на пол. На тумбочке громоздилась батарея пустых стаканов и скомканные бумажные платки. В комнате пахло болезнью — тяжелый, спертый воздух. — Ты проветривал помещение? — спросил Намджун, ставя пакеты на стол. — Не хотел вставать, — пробормотал Джин, не открывая глаз. — А окно открыть — это физически невозможно? — Форточка заклинила. Намджун подошел к окну. Дернул ручку. Действительно заклинила. Он напрягся, надавил сильнее — и форточка с резким скрежетом открылась. В комнату хлынул холодный осенний воздух, пахнущий мокрым асфальтом и опавшими листьями. — Вау, — прокомментировал Джин, не меняя позы. — Ты не только мозгом работаешь, но и руками. Я впечатлен. — Заткнись и пей лекарство. Намджун налил воду в стакан, выдавил таблетку из блистера, подошел к кровати. Джин с трудом приподнялся на локтях. Его пальцы дрожали, когда он брал стакан. На мгновение их руки соприкоснулись — кожа Джина была сухой и обжигающе горячей. — У тебя ледяные руки, — заметил Джин. — На улице холодно. — Ты шел пешком? — Метро не ходит до твоего района. Джин проглотил таблетку и снова упал на подушку. — Это странно, — сказал он, глядя в потолок. — Ты здесь. В моей квартире. Принес мне лекарства. Вселенная, определенно, сошла с ума. — Считай это научным экспериментом, — Намджун взял пакет с продуктами и начал выгружать их на кухонный стол. Кухня была крошечной — два метра столешницы, старая плита, микроволновка. Но чистая. Удивительно чистая для больного человека. — Я проверяю гипотезу, что даже такой бесполезный организм, как ты, способен к регенерации при правильном уходе. — Какой ты романтичный. Прямо принц на белом коне. — А ты — принцесса в башне. Только башня — обшарпанная студия в Муллэ-доне. — Эй, — в голосе Джина мелькнула тень его обычной задиристости, — моя студия не обшарпанная. Она... винтажная. — У тебя плесень в углу за холодильником. — Это не плесень. Это... историческая текстура. Намджун фыркнул. Он сам не заметил, как это произошло, — звук вырвался сам собой. Короткий, сухой смешок. Джин приподнял голову с подушки. — Ты сейчас... смеялся? — Нет. — Смеялся! Я слышал! Ким Намджун, человек-айсберг, издал звук, похожий на смех! — У тебя галлюцинации от температуры. — У меня тридцать восемь и семь. Для галлюцинаций маловато. Намджун ничего не ответил. Он повернулся к плите и начал разбираться с продуктами. Рис. Вода. Курица. Имбирь. Он открыл приложение с рецептами на телефоне. Суп от простуды. Шаг первый: промыть рис. Шаг второй: нарезать курицу. — Ты умеешь готовить? — донеслось с кровати. — Я умею читать инструкции. Это не сложно. — Ты режешь курицу, как будто проводишь вскрытие. — Я режу курицу так, как режут курицу. Лежи молча. Джин замолчал. Но не надолго. — Намджун? — Что? — Почему ты пришел? Рука с ножом замерла. Намджун смотрел на разделочную доску, на неровные куски куриного филе, на свои пальцы, испачканные жиром. Он не знал, как ответить. — Потому что ты идиот, который забыл зонт в метро, — сказал он наконец. — И потому что я не могу сдать проект без тебя. — Проект, — повторил Джин. В его голосе послышалось что-то странное. — Конечно. Проект. — А что еще? — Ничего. Действительно. Ничего. Повисла пауза. Намджун бросил нарезанную курицу в кастрюлю, залил водой, добавил имбирь. По кухне поплыл пряный, теплый запах. — Ты сказал тогда, под дождем, — медленно начал Намджун, не оборачиваясь, — что ты ноль. Что ты пустота. Ты правда так думаешь? — А ты правда думаешь, что я — просто красивая обертка? — вопросом на вопрос ответил Джин. Намджун молчал. Плита тихо гудела. Суп начинал закипать. — Я не знаю, что я думаю, — сказал он наконец. — Я привык, что все в мире можно классифицировать. Разложить по полочкам. Понять. А ты... ты не укладываешься ни в одну категорию. Ты раздражаешь меня на каком-то... молекулярном уровне. — Это самая романтичная вещь, которую мне когда-либо говорили, — хмыкнул Джин. — «Ты раздражаешь меня на молекулярном уровне». Я распечатаю это и повешу на стену. — Я не закончил. — О, так там больше? — Ты перебил. — Извини. Продолжай свою исповедь. Я внимательно слушаю. Намджун глубоко вздохнул. Он смотрел в кастрюлю, на пузырьки, поднимающиеся со дна, на кусочки курицы, кружащиеся в мутном бульоне. — Ты раздражаешь меня, потому что ты... живой. По-настоящему живой. Ты смеешься, когда тебе смешно. Ты злишься, когда тебе больно. Ты не прячешься за цифрами и графиками. Ты просто... есть. И я не понимаю, как ты это делаешь. Как можно быть таким... открытым. И не бояться. Он замолчал. В комнате стало тихо — только бульканье супа и шум дождя за окном. Дождь снова пошел. Мелкий, осенний, тоскливый. — Можно я тебе кое-что скажу? — голос Джина прозвучал ближе, чем ожидалось. Намджун обернулся. Джин стоял в двух шагах от него, закутанный в одеяло, бледный, взлохмаченный. Он смотрел на Намджуна своими лихорадочно блестящими глазами, и в этом взгляде было что-то, отчего у Намджуна перехватило дыхание. — Ты должен лежать. — Я устал лежать. Я три дня лежу, — Джин прислонился плечом к дверному косяку кухни. — Так вот. То, что ты описал — это называется жизнь. Не наука. Не анализ. Просто жизнь. И ты тоже можешь так. Ты просто боишься. — Я не боюсь. — Боишься. Ты боишься всего на свете, Ким Намджун. Ты боишься выглядеть глупо. Боишься ошибиться. Боишься, что тебя не примут. Поэтому ты строишь вокруг себя эту стену из сарказма и высокомерия. И бросаешься на любого, кто пытается за нее заглянуть. — Ты не знаешь, о чем говоришь, — голос Намджуна дрогнул. — Знаю, — Джин шагнул ближе. — Потому что я такой же. Я строю стену из шуток и улыбок. Я — душа компании, потому что боюсь, что когда компании не станет, от меня ничего не останется. Я всем нравлюсь, потому что боюсь, что настоящий я никому не нужен. Они стояли в крошечной кухне, разделенные полуметром пространства и многомесячной войной. Намджун чувствовал жар, исходящий от Джина, запах лекарств и пота, и видел что-то в его глазах — что-то, что он отказывался называть. — Мы оба — идиоты, — тихо сказал Намджун. — Возможно, — уголки губ Джина дрогнули. — Но один из нас только что пришел к другому с лекарствами и варит ему суп. Так что, кажется, один идиот чуть менее безнадежен, чем второй. — Суп выкипает. — Что? — Суп! — Намджун резко развернулся к плите. Кастрюля бурлила, пена поднималась к краю. Он схватил ложку, начал мешать, убавил огонь. Джин рассмеялся. Тихо, хрипло, но это был настоящий смех. — Ким Намджун спасает суп. Я видел все. Жизнь удалась. — Иди в кровать, пока я не передумал и не вылил этот суп в раковину. — Не выльешь, — Джин улыбнулся, развернулся и медленно побрел обратно к кровати. — Ты слишком правильный, чтобы вылить суп. Ты же полчаса над ним стоял. Это будет нерационально. Намджун ничего не ответил. Он смотрел в кастрюлю, на золотистый бульон, на кусочки курицы и риса, и чувствовал, как где-то глубоко внутри, в том месте, которое он считал давно заброшенным, что-то медленно и неотвратимо тает. --- Глава 7. Точка таяния Они ели суп в тишине. Джин сидел на кровати, поджав под себя ноги, с миской в руках. Одеяло сползло с одного плеча, обнажая острую ключицу и край старой футболки с логотипом какого-то аниме. Намджун сидел на стуле напротив, подперев подбородок рукой, и смотрел, как Джин ест. — Ты чего уставился? — Джин поднял глаза от миски. — Оцениваешь свою стряпню? — Оцениваю твой аппетит. — Аппетит отличный. Суп... съедобный. Для человека, который впервые в жизни что-то сварил. — Я бы сказал «спасибо», но боюсь, ты примешь это за слабость. — Я бы сказал «пожалуйста», но боюсь, ты примешь это за вежливость. А мы оба знаем, что ты невежливый. — Я вежливый, — возразил Намджун. — Просто не с тобой. — А с кем? С профессорами? С библиотекарями? С кем ты вообще общаешься, кроме меня? Вопрос застал Намджуна врасплох. Он задумался. Хосок, его сосед, иногда заходил поболтать, но обычно Намджун отделывался односложными ответами. Родители звонили раз в неделю — он сокращал разговоры до пяти минут. Однокурсники спрашивали конспекты — он давал, без лишних слов. — У меня есть... знакомые, — сказал он неуверенно. — «Знакомые», — передразнил Джин. — У тебя есть книги. Книги — не знакомые, Намджун. Они не могут обнять тебя в трудную минуту. — Книги не предают. — Люди тоже не предают, если дать им шанс. — Ты говоришь как персонаж дешевой дорамы. — А ты отвечаешь как человек, который никогда не смотрел дорамы, потому что боится, что они заставят его что-то почувствовать. Намджун замолчал. Джин попал в точку, и они оба это знали. За окном уже стемнело. Дождь все еще шел — тихий, монотонный, убаюкивающий. Желтый свет настольной лампы рисовал на стенах длинные тени. — Ты останешься? — вдруг спросил Джин. Вопрос прозвучал неожиданно. Без обычной бравады. Без сарказма. Просто вопрос. — Зачем? — Уже поздно. Метро закрывается через полчаса. Такси в твой район будет стоить целое состояние. А у меня есть диван. Он, правда, старый и скрипучий, но... — Я могу уехать на последнем поезде. — Можешь, — Джин поставил пустую миску на тумбочку и снова посмотрел на Намджуна. — Но ты не хочешь. — С чего ты взял? — Потому что ты уже сорок минут сидишь на этом стуле и не делаешь ни одной попытки уйти. Ты мог бы уйти сразу после того, как принес лекарства. Ты мог бы уйти после супа. Но ты сидишь. Значит, ты не хочешь уходить. Намджун сжал челюсти. Он ненавидел, когда Джин его читал. Ненавидел эту его способность видеть то, что Намджун прятал даже от самого себя. — Ты невыносим, — сказал он. — Я знаю. Но ты все еще здесь. Это была правда. Он все еще был здесь. В обшарпанной студии. С человеком, которого он якобы ненавидел. Напротив пустой миски из-под супа. И где-то глубоко внутри, на самом дне его рационального сознания, зрело понимание — то самое, которого он боялся больше всего. — Я останусь, — сказал он. — Но только потому, что метро действительно закрывается. Это прагматичное решение. — Конечно, — Джин улыбнулся, но на этот раз в его улыбке не было ни сарказма, ни вызова. Только тихое, почти нежное понимание. — Прагматичное. Как и все в твоей жизни. Намджун встал, собрал миски, отнес в раковину. Он мыл посуду и чувствовал спиной взгляд Джина. — Ты странный, Ким Намджун, — сказал Джин за его спиной. — Ты приходишь к человеку, которого ненавидишь, приносишь ему лекарства, варишь суп, моешь посуду. И при этом продолжаешь делать вид, что ничего не чувствуешь. — Я ничего не чувствую. — Врешь. — Не вру. — Врешь. И знаешь, что самое смешное? — Джин помолчал. — Я тоже вру. Я тоже делаю вид. Только я делаю вид, что мне все равно. Что твои слова не ранят. Что я — непробиваемый. А на самом деле каждое твое «пустышка» и «ноль» застревает у меня внутри. Как занозы. Намджун замер с тарелкой в руках. Вода из крана лилась, стекала по пальцам, а он стоял и не мог пошевелиться. — Я не хотел, — сказал он наконец. — Что? — Я не хотел, чтобы мои слова... застревали. Я просто... я не знаю, как по-другому. Он выключил воду и повернулся. Джин смотрел на него с кровати — закутанный в одеяло, больной, уязвимый, и в то же время самый смелый человек из всех, кого Намджун знал. Потому что признаться в своей уязвимости — это требовало такой отваги, на которую Намджун был не способен. — Значит, научись, — тихо сказал Джин. — Я терпеливый. Я подожду. Смысл этой фразы повис в воздухе, плотный, почти осязаемый. «Я подожду». Чего? Пока Намджун научится говорить? Пока он научится чувствовать? Или пока он наконец признает то, что зрело между ними с самого первого дня — с самой первой колкости, с самой первой искры? Намджун не ответил. Он просто выключил свет в кухне, взял плед со спинки дивана и лег, не раздеваясь. Диван действительно был старым и скрипучим. Пружины впивались в спину. Но он лежал и смотрел в потолок, и слушал дыхание Джина в темноте, и понимал, что его жизнь уже никогда не будет прежней. — Спокойной ночи, гений, — донеслось с кровати. — Спокойной ночи, шут, — ответил Намджун. И впервые за все время их знакомства в его голосе не было яда. ---