Нити 2

***

      После падения Локи дворец жил дальше. Говорили тихо. Ходили осторожно. Фригга смотрела сквозь него. Тор знал: если бы брат был жив, мать почувствовала бы это и сообщила бы ему. Если бы была хоть малейшая возможность, он бы вернул его любым способом. Но она тихо носила траурную одежду. Один не выглядел как скорбящий отец. Тор решил, что это связано с тем, что Локи сделал до смерти, но всё равно не мог принять равнодушие отца. Локи был одним из них. Их семьёй. Разве можно так просто забыть о нём? Когда он спросил об этом Одина, тот, будто между прочим, сказал: — Он не был твоим братом.       Слова прозвучали почти буднично. И именно поэтому мир не рухнул сразу. — Локи был йотуном, — продолжил он. — Я взял его после войны. Он никогда не принадлежал Асгарду по крови.       Громовержец не ответил. Он просто стоял и слушал, как внутри него медленно перестраивается мир. Сначала Тор не понял, что именно изменилось. Он слушал объяснения, слушал про войну, про тайну, про необходимость, а после вышел из зала, не оглядываясь. Прошёл по коридорам, где ещё недавно слышал шаги Локи, его голос, его насмешки. Только позже, когда остался один, это знание наконец настигло его.

Мы не были связаны кровью…

      Ему больше не нужно было искать оправданий для себя. Называть свои чувства ошибкой или заблуждением. Больше не было закона, который он нарушал, границы, за которую он боялся ступить веками.       Если бы он знал раньше. Если бы не гасил это чувство гневом, резкостью, показным равнодушием... У них мог быть шанс.       Эта мысль не принесла облегчения. Она стала наказанием. Потому что Локи был мёртв, и любое «если бы» больше не имело значения.       Он вспомнил, как отталкивал. Как говорил резче, чем нужно. Как прикрывался гневом, презрением, обвинениями, лишь бы не смотреть слишком внимательно, лишь бы не позволить себе признать очевидное.       Он вспомнил мост. Глаза Локи, полные одиночества и разочарования. Он отказался от жизни, посчитав, что его никто не примет.       Если бы он позволил себе назвать чувство тем, чем оно было, не прячась за ролью старшего и страхом быть увиденным. Может быть, он бы удержал Локи, не позволил бы утонуть в бездне с этой усталой, почти примирившейся улыбкой.       Но история не знает слова «если».       Любовь перестала быть запретной, но стала невозможной.       Тогда Тор думал, что это конец, что ему больше никогда не улыбнётся счастье, но спустя два года случилось немыслимое: Хеймдалль сообщил, что Локи жив и он в Мидгарде.       Тор не помнил, как оказался там, не помнил, как искал брата. Он помнил глупую, почти болезненную надежду. Он верил, что ещё можно всё исправить. Что можно поговорить. Сказать то, что не сказал. Услышать то, что не слышал.       Но Локи оказался другим. Не тем, кого он знал. Он говорил иначе. Его движения были скованными, как будто каждое требовало усилия. Он допускал ошибки, проигрывал. Это было невозможно.       Локи никогда не проигрывал в стратегии. Никому. И всё же горстка смертных смогла остановить Бога Лжи.       Бог Грома смотрел и не понимал. Он видел брата и не узнавал его. Во взгляде Локи не было торжества или уверенности. Только усталость и странное отчуждение, словно он находился здесь временно.

'У меня нет дома'

      Эти слова застряли в памяти. Локи верил в это. Тор сам заставил его верить в это. Своим гневом, безразличием, грубостью. Он заставил любимого думать, что он никому не нужен.       Громовержец пытался до него достучаться, обещал, что всё можно исправить.

'Уже поздно'

      Он не успел сказать о своих чувствах, ответ Локи его обескуражил.

Поздно для чего?

      Тор снова и снова возвращался к этим моментам. К паузам в его речи. К неточным движениям. К поражению, которое не должно было случиться. Локи был жив, но будто уже не принадлежал ни одному миру.       Тор откладывал мысли о Локи в сторону. Он знал: если позволит себе задуматься, назад пути не будет. Он так и не поговорил с ним по-настоящему. Не тогда, когда ещё было время.       Поначалу его удерживал гнев. Локи напал на Мидгард, на мир, который находился под его защитой. Погибли мирные жители, был посеян хаос. Это давало простое объяснение и удобное оправдание. И когда Один сказал, что Локи будет заключён в подземельях, Тор не возразил.       Тогда злость работала. Она гасила чувства, застилала взгляд, позволяла не задавать вопросов. Но гнев не умеет держаться долго. Он выгорает, оставляя после себя то, от чего пытались уйти.       Тор вспоминал суд снова и снова. Даже там Локи вёл себя иначе. Не так, как прежде. Раньше он никогда не дерзил отцу, не позволял себе этого взгляда. Будто перед ним стоял не Всеотец, а кто-то посторонний.       Тор ловил себя на вопросе, который не решался произнести вслух: А если он сломался? Где он был все эти годы? Как выжил? Что с ним сделали или что он позволил сделать с собой?       Теперь, сидя у костра, Тор возвращался мыслями к защите Локи на суде. Тогда его слова показались дерзостью, почти безумием. Но чем дольше он о них думал, тем яснее понимал: в них была правда.       Разве Один и его отец не начинали с завоеваний? Разве девять миров не были собраны силой, прежде чем Асгард стал их защитой?       Почему тогда Локи чудовище? Почему его поступок стал преступлением, а те же деяния предков остаются подвигом?       Громовержец ещё не знал — эти вопросы долго не отпустят его. Они потянутся месяцами, подтачивая изнутри и лишая покоя. И каждый раз, когда он попытается найти оправдание наказанию, придёт к одному и тому же выводу: Локи был не опасным, он был чужим.