Вдыхай мои слёзы

Чонгук сидел один за дальним столиком у окна в столовой. Задумчиво водил ложкой по тарелке, вычерчивая круги, но не ел. Да и суп давно остыл. Все мысли были о Джихёне. Чонгук не знал, как подойти к нему и поговорить. Он хотел вернуть его, начать всё сначала, пообещать, что станет таким, какой нужен омеге. Через пять минут он не выдержал. Встал, взял поднос и пересел ближе к столику Джихёна. Омега сидел со своей свитой. Они громко смеялись, стучали палочками для еды. Чонгук сел спиной к ним. Так, чтобы не видеть лицо Джихёна, но слышать. Для него достаточно было слышать. Чонгуку казалось, что если он услышит его голос, то дышать станет легче. Мазохизм чистой воды, но он ничего не мог с собой сделать. Организм требовал Джихёна, как наркоман — дозу. Он набрал в рот остывшего супа. Вкуса совсем не чувствовал. — Он сказал, что скоро разведётся и возьмёт меня в мужья, — услышал Чонгук счастливый голос Джихёна. Ложка выпала из руки. Звякнула о край тарелки. Чонгук замер. В ушах зазвенело, перед глазами всё замерло, будто мир поставили на паузу. Прошла всего секунда, мгновение, за которое он, кажется, успел умереть, но никто и не заметил этого. Звуки снова начали доходить до слуха, как из толщи воды. — Серьёзно? — пискнул Юнхо. — О, боже, Джихён, ты выходишь замуж? За того бизнесмена? — Ну не за ботаника-Чонгука же, — Чонгук представил, как Джихён театрально закатил глаза. Омега говорил так, будто это само собой разумеющееся. — Он уже кольцо подарил. Сказал, через месяц оформят развод, и сразу в ЗАГС. Представляешь? Я буду жить в Пхеньяне, в пентхаусе. У Чонгука в горле встал ком. Сердце пропустило удар. Воздуха вдруг стало не хватать. Он резко встал, стул с противным скрипом отодвинулся. Кто-то оглянулся, но не обратил даже внимания, что Чонгуку плохо. Он почти бежал к выходу, не видя никого перед собой. Кислород кончился, он начал задыхаться. Каждый вдох резал лёгкие, как битое стекло. Восемь месяцев. Сто ночей, проведённых вместе. Его первая любовь. Тот, для кого он писал рефераты ночами, отдавал последние деньги на цепочку, таскал ромашки, терпел его капризы. Человек, которого он любил, собирался выйти замуж за другого! Чонгук не смотрел по сторонам. Просто шёл быстрым шагом на автомате, сжимая кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. И вдруг — удар. Мощный толчок в плечо, который заставил Чонгука отшатнуться, вернуться в реальность. Какая-то жидкость брызнула в лицо. Послышался грохот подноса, звон посуды, хруст. Он непонимающе опустил голову. Перед ним на полу сидел весь перепачканный Тэхён, широко раскрыв глаза в удивлении. Суп залил его серую толстовку, на джинсах расплывалось пятно, в волосах застряли кусочки еды. Он сидел, растерянно глядя на разгром, и медленно моргал. Вокруг засмеялись, кто-то достал телефон, чтобы снять их. Чонгук стоял, тупо глядя на омегу, не очень понимая даже, что произошло. — Прости? — выдавил он неуверенно. Он протянул руку на автомате. Тэхён посмотрел на его ладонь, потом на него. И в этих глазах омеги не было ни капли злости. Только лёгкое замешательство и сожаление? Как будто ему было жалко не себя, а Чонгука. Тэхён взял за руку, поднялся. Он начал стряхивать с себя остатки еды — безнадёжное дело, толстовка была убита окончательно. — Ничего, бывает, — сказал он тихо, даже улыбнулся. Чонгук смотрел на него. Грязного, мокрого, с едой в волосах. И впервые за последние сутки боль в груди отступила. Не ушла, нет. Но на её место пришло сожаление и острая, колючая жалость к этому странному омеге. Чонгук стянул с себя толстовку и протянул Тэхёну. — На, — сказал коротко. Тэхён уставился на неё. Потом снова на Чонгука. — Мне? — Ты испачкался, — неуверенно пробормотал Чонгук, желая быстрее уйти. Тэхён взял её и прижал к груди, на лице засияла нежная улыбка. Он держал её так бережно, будто это была самая драгоценная вещь в мире. — Спасибо, — сказал он. — Верну. Постираю и верну. — Не парься, — буркнул Чонгук, отмахнувшись. Он развернулся и пошёл к выходу. Чувствовал на себе взгляд Тэхёна, но не обернулся. ♤♤♤ Чонгук забил. Забил на универ, забил на работу, забил на жизнь. Он сидел в баре, пил дешёвое пойло и смотрел в одну точку. Помогало, если честно, хреново. Точнее, не помогало вообще. Алкоголь разгонял кровь, на время притуплял тупую боль в груди, но, как только градус уходил, всё возвращалось с новой силой. И ещё похмелье впридачу, которое делало боль физической. Рвота, головная боль, трясучка. Чонгук чувствовал себя дерьмом. Полным. Абсолютным. По ночам, когда напивался до чёртиков, он доставал телефон и набирал Джихёна. Автоответчик резал безжалостно: «Абонент временно недоступен». Он звонил раз десять за вечер. На смс ответа не было. И тишина в чёрном списке давила на мозг. На четвёртый день такого образа жизни денег почти не осталось. Чонгук сидел в том же баре, грыз солёные крендельки и пил самый дешёвый алкоголь, когда вспомнил: вечеринка. Тот странный омега, Ким Тэхён, звал его. Чонгук полез в телефон, разыскал сообщение. Сегодня была суббота? Нет, кажется, пятница. Или уже суббота? Мозг работал как старый комп. Адрес был. Тэхён писал: «Жду. Буду рад». С сердечком. Чонгук залпом допил остатки алкоголя, заказал такси на последние деньги и поехал. Дом оказался не домом, а дворцом. Элитный район, огромные ворота, за ними трёхэтажный особняк с колоннами и подсветкой. Чонгук вышел из такси, пошатнулся. Изнутри гремела музыка, двор кишел народом. В бассейн кто-то прыгал бомбочкой, разбрызгивая воду. Группа альф пила прямо у кустов, ржала и толкалась. Чонгук прошёл мимо, не глядя. Ему не нужны были люди. Ему нужен был алкоголь. И желательно много, чтобы отключиться. Он вошёл в дом — внутри было ещё громче. Толпа, полумрак, диджей за пультом. Чонгук стоял в дверях, когда перед ним появился кто-то. — Ты пришёл! Тэхён. Счастливый, сияющий и уже чистый. На нём была его, Чонгука, толстовка, которую он дал в универе. Она висела на нём мешком, но омега в ней выглядел мило. — Есть что выпить? — хрипло спросил Чонгук, у него была одна цель — напиться. — Конечно, — Тэхён замялся на секунду, глядя на его красные глаза, но кивнул. — Что хочешь? — Всё, что вырубает. Тэхён принёс ему виски. А дальше уже пошло-поехало. Чонгук пил не чокаясь, как воду. Тэхён пытался с ним поговорить, но Чонгук лишь кивал и не слушал его. Градус ударил в голову моментально — на пустой желудок и после трёх дней непрерывного запоя. Перед глазами всё поплыло. Он двигался по коридору как во сне. Врезался в косяки, задел какого-то омегу, тот что-то сказал, Чонгук не услышал. Он искал тихое место, где людей было меньше. Желательно никого. Он нашёл комнату в конце коридора. Дверь была приоткрыта, внутри темно и пусто. Чонгук шагнул внутрь, не включая свет, и рухнул на кровать — мягкую, огромную, пахнущую чем-то сладким. Потолок плыл. Чонгук смотрел в него и ловил вертолётики. Мысли отключались одна за другой. Хорошо не надо думать о Джихёне. Не надо чувствовать эту боль. Ничего не надо. Он закрыл глаза. Сознание поплыло куда-то в тёплую темноту. Он не знал, задремал или просто лежал долго с закрытыми глазами. Но потом в этой темноте возникло тепло, и кто-то сел на его бёдра. Чьи-то губы на его губах. Мягкие, нежные, влажные. Поцелуй, сперва робкий, неуверенный. Чонгук не отвечал, но и не отталкивал, а потом поцелуй стал более уверенным, долгим, но нежным и с любовью. Без напора. Без требований. Чонгук даже не проснулся толком. Алкоголь кипел в крови, мозг плавал в тумане. Но губы узнал. Джихён. Кто же ещё? Только Джихён так целовал когда-то — в самом начале отношений. До того, как всё пошло по пизде. — Джихён… — выдохнул Чонгук и ответил на поцелуй. Потянулся руками, нащупал талию омеги, скользил по изгибам, пробираясь под одежду, притянул к себе ближе, углубляя поцелуй. Внутри всё кипело: боль, обида, злость, но и счастье — всё смешалось в один ком. Чонгук не помнил, как оказался сверху. Одна секунда — омега сидел на его бёдрах, целовал, и вдруг Чонгук подался вперёд, перекинул его на спину, меняя их местами. В тёмной комнате мелькнули чьи-то руки, светлые волосы, блеск глаз. Он навис сверху, вжимая чужое тело в матрас, и углубил поцелуй. Грубо. Жадно. Вкус был чужим? Не Джихёна? Алкоголь мешал понять. Чонгуку было плевать. Хотелось причинить боль, чтобы Джихён тоже чувствовал боль, чтобы он понял, как Чонгуку было плохо без него. Но и хотелось искусать его губы, оставить следы на шее, пометить, чтобы все знали, чтобы весь универ увидел и тот альфа, что Джихён — его, Чонгука, омега. Только его. Чонгук впился зубами в нижнюю губу омеги. Услышал сдавленный всхлип — и от этого стал только злее. Но и больная радость не покидала: как же он соскучился по нему. Три дня без Джихёна — как три года. Он видел его во сне каждую ночь. Просыпался, тянулся к нему, а рядом было пусто. И сейчас, когда чужие руки обнимали его за шею, когда чужое тело горело под ним, мозг кричал: это он. Это Джихён. Наконец-то. Вернулся. Чонгук оторвался от губ, спустился кусачими поцелуями к шее. Руки рвали одежду. Толстовка полетела в сторону, футболка затрещала по шву. Хотелось прикоснуться кожей к коже. Снова почувствовать его. Вжать в постель и не отпускать никогда. Он водил ладонями по гладкой омежьей талии, по бёдрам, по груди. Такая знакомая, такая родная — и в то же время другая. Но Чонгук не замечал различий. Он был слишком пьян, слишком зол и слишком отчаянно хотел верить, что это Джихён. — Я скучал, — прошептал он в чужое плечо, целуя, кусая, оставляя следы. Послышался тихий вздох. Чонгук резко, почти грубо, стянул с омеги штаны вместе с бельём. Раздвинул бёдра, устраиваясь между них. В темноте блеснули чужие глаза, широко распахнутые. Чонгук не видел их цвета. Он провёл по чувствительному влажному входу и ввёл сразу два пальца. Омега под ним вскрикнул, выгибаясь в спине. Растяжка проходила недолго, Чонгук не хотел терять времени, да и Джихён любил, когда его брали грубо. Он вошёл резко, на всю длину, просто толкнулся внутрь, чувствуя, как туго, как тело под ним выгибается не от удовольствия, а от шока. Болезненный стон вырвался у омеги. Голос дрогнул, сломался. Чонгук не остановился. Качнулся бёдрами, входя глубже. Внутри было жарко, тесно, почти больно ему самому. Но он хотел этого. Хотел тупой физической разрядки, чтобы мозг отключился окончательно. — По-пожалуйста, — вдруг умоляюще прошептал омега. — Помедленнее… Чонгук, пожалуйста, мне больно… Чонгук замер. Весь алкогольный угар, вся злоба, весь этот чёрный туман, будто вышибло из головы одним голосом. Но это был не тот голос. Совсем не тот. Джихён никогда не говорил «пожалуйста». Джихён командовал. Джихён требовал. Джихён не просил. Никогда. Чонгук попытался отстраниться, но не успел. Омега обхватил его ногами. Стиснул бёдра, прижимая к себе. И в следующую секунду руки обвили шею Чонгука, вцепившиеся мёртвой хваткой. — Не уходи… — выдохнул омега в самое ухо дрожащим голосом, всхлипывая. — Пожалуйста, не уходи. Чонгук застыл, опираясь на локти. Пот стекал по лицу, виски стучали, сердце колотилось. Алкоголь ещё гулял по крови, но сознание потихоньку возвращалось. Ужас проступал холодом по спине. — Я потерплю, — прошептал омега. — Продолжай. Я потерплю. Только не останавливайся. Чонгук всё же немного отстранился, чтобы взглянуть на того, кто под ним. В темноте он наконец разглядел большие, влажные, блестящие от слёз глаза. — Тэхён? — ошарашенно выдохнул Чонгук, когда всё же узнал черты лица омеги. — Ты… какого хрена? Под ним лежал тот самый омега, который звал его на вечеринку. Щёки были мокрыми, губы дрожали. Тэхён… Чонгук дёрнулся назад, пытаясь выскользнуть, вырваться, остановить этот пиздец. Но Тэхён не отпускал. Ноги сжались сильнее, руки на затылке Чонгука стиснули пряди волос. — Пожалуйста, — повторил Тэхён, и его голос разбился на осколки. Слеза скатилась по виску в ухо. — Пожалуйста, Чонгук. Я знаю, ты не меня хотел. Я знаю, я не он. Но побудь со мной. Хотя бы сейчас. Чонгук смотрел в эти глаза, залитые слезами, и не мог пошевелиться. — Ты дурак? — вырвалось у него хрипло. Тэхён молчал, лишь умоляюще смотрел прямо в глаза. — Ты не понимаешь? — начал возмущённо Чонгук, но Тэхён дёрнул его за волосы, притягивая к себе. — Это ты не понимаешь. — Его губы дрожали в сантиметре от губ Чонгука. — Он не заслуживает тебя. Чонгук замер, даже не дышал. Тэхён всхлипнул, но продолжил, зажмурившись. — Пожалуйста, Чонгук. Всего одна ночь. Чонгук смотрел на мокрые ресницы. — Ты ненормальный, — прошептал он. — Да, — согласился Тэхён, не открывая глаз. — Ненормальный. По уши в тебя. Чонгук смотрел на него секунду, другую. И не знал, что сказать. Что чувствовал. Жалость? Злость? Он медленно, очень медленно, поцеловал его в уголок губ, пробуя на вкус слёзы. Чонгук не хотел так поступать с Тэхёном. Да вообще ни с кем. Не хотел быть монстром. Но обида на Джихёна, эта тупая, гнилая обида, выворачивала его наизнанку. Делала жестоким. Заставляла ненавидеть себя ещё сильнее. В ушах снова зазвучало: «Он сказал, что скоро разведётся и возьмёт меня в мужья». — Не надо терпеть, — сказал он глухо. — Если будет больно — скажи. Остановлюсь. Тэхён открыл глаза. В них светилась такая надежда, что Чонгуку даже стало не по себе. Омега вообще понимал, что он делает? Или он тоже пьян? Но Чонгук всё равно начал медленно двигаться, давая то, чего омега желал, о чём отчаянно умолял. Чонгук кончил с несдержанным, почти злым стоном. Вошёл на последнем толчке глубоко, чувствуя, как внутри всё сжимается, как Тэхён выгибается под ним спиной, шеей, откидывая голову назад. Губы омеги раскрылись в немом крике, но звука не было. Только хриплый выдох. Чонгук рухнул рядом на спину. Потолок плыл, сердце колотилось в груди, и внутри — сразу, в ту же секунду — начала разгораться злость на себя. Он никогда не изменял Джихёну. Восемь месяцев — ни разу. Даже когда Джихён вёл себя как последняя мразь, даже когда внутри всё кипело от обиды — нет. Он был верным. А сейчас? Напился, набросился на первого, кто оказался рядом? Но Тэхён ведь сам этого хотел, не так ли? Мысли в голове путались. Чонгук чувствовал себя последним дерьмом. Рядом завозились. Тихо, неуверенно, как будто боялись спугнуть. Тэхён прижался к его боку, положил голову на грудь — осторожно, робко, как будто Чонгук мог его оттолкнуть. Рука легла поперёк живота, обнимая. Чонгук не шевелился. Смотрел в потолок и не знал, что делать. Сказать что-то? Обнять в ответ? Или встать, одеться и уйти, сделав вид, что ничего не было? Всё казалось каким-то неправильным. В голове шумело. Алкоголь ещё гулял в крови, путал мысли, но сквозь туман пробивалось чёткое, холодное: «Ты — мудак». Тэхён дрожал. Всё тело мелко тряслось: то ли от холода, то ли от нервов, то ли от оргазма. — Я люблю тебя, — вдруг тихо, боязливо сказал Тэхён и замолк, как будто сам испугался собственных слов. Чонгук замер. Сердце пропустило удар. Это слово — «люблю» — сейчас, после всего, ударило больнее, чем пощёчина. Потому что он хотел услышать его от другого. А услышал от того, кого даже, можно сказать, не знал. Интересно, а тот альфа говорит Джихёну: «Люблю»? Как он сделал предложение? Стоял ли на одном колене? Как он произнёс этот вопрос? — Выходи за меня, — прошептал вслух Чонгук, пробуя слова на вкус — горько. Почему-то сказать это сейчас было легко. Потому что не всерьёз. Потому что Джихёна не было рядом. Тэхён поднял голову. Глаза — красные, заплаканные, но в них вдруг вспыхнуло что-то яркое. Непонимание. Надежда. Страх. — Я согласен, — выдохнул Тэхён. Быстро. Слишком быстро. Как будто боялся, что Чонгук передумает, а тот даже не понял, на что омега согласился. В следующую секунду Тэхён уже сидел на его бёдрах — лёгкий, почти невесомый, — наклонился, коснулся губами губ Чонгука. Не поцелуй даже, а так, касание. И прошептал, счастливый, срывающимся голосом: — Я буду лучшим мужем. Чонгук смотрел на него. На его мокрые ресницы, на дрожащую улыбку, на эту дурацкую надежду в глазах. И внутри, где-то глубоко, заскребло: «Блядь, что я сделал?» Но Тэхён ведь понимал, что это бред в пьяном угаре, да ведь? Завтра утром они даже не вспомнят об этом? Тэхён снова прижался к нему, положил голову на грудь, обнял, затихая. Дрожь постепенно уходила. Чонгук лежал, глядя в тёмный потолок. И думал: «Завтра утром они об этом даже не вспомнят»